Один шрам на двоих

«Корнелия»

Едва дверь закрылась за моей спиной, ноги окончательно подкосились.

Я медленно сползла по стене на холодный пол, прижимая ладони к лицу и больше не пытаясь сдерживаться. Все стены, вся вымученная твердость рассыпались в один миг. Слезы градом катились по щекам, застревая в горле удушливыми всхлипами.

Не из-за него.

Из-за Лотты. Из-за родителей, чьих лиц я уже боялась со временем не вспомнить. Из-за проклятого осознания того, что я осталась совсем одна в этом чужом, враждебном доме, где каждый вздох был под прицелом.

Я просидела так долго, обхватив колени руками и пытаясь заглушить дрожь. Ко мне вернулось прежнее оцепенение, смешанное с горькой истиной: здесь нельзя верить никому.

Ни его тихим голосам, ни фальшивой заботе. Он — мой тюремщик. Тот, кто разрушил мою жизнь.

В тишине коридора раздался скрип половиц.
Я мгновенно подобралась, судорожно стирая рукавом мокрые дорожки со щек, и натянула привычную, колющую изнутри маску холодного равнодушия.

Дверь приоткрылась. Я уже приготовилась услышать очередной холодный приказ или угрозу.

Но вместо этого заметила в его руках несколько больших, шуршащих пакетов. На секунду я даже растерялась, глядя на него во все глаза.

Он стоял на пороге, стараясь не делать лишних движений, будто боялся спугнуть меня еще сильнее.

— Я... тут кое-что купил, — как можно мягче произнес он, и в его голосе проскользнуло странное, почти неуместное смущение.
— Немного еды. Я, честно говоря, не знаю, что ты любишь... Посмотри. Если что-то не понравится — просто выбрось. Или скажи мне, я сам выброшу.

Мой растерянный взгляд метался от его лица к шуршащим пакетам и обратно, совершенно не укладываясь в происходящее. После всего, что было, после его ледяного давления и моих срывов... он заявился из магазина с пакетами?

— Спасибо... — едва слышно, словно сквозь вату, сорвалось с моих губ.

Он больше ничего не говорил. Аккуратно опустил пакеты на край тумбочки, стараясь держаться на расстоянии.

— Если что-то нужно... просто позови, — тихо бросил он, развернулся и бесшумно вышел, оставляя меня в тишине.

Я долго сидела неподвижно, прислушиваясь к затихающим шагам. Только когда в доме воцарилась абсолютная тишина, я осторожно поднялась с пола и подошла к тумбочке.

Заглянув внутрь первого пакета, я замерла.
Там лежали новые мягкие домашние вещи, шампунь, крем, теплые носки, несколько книг и плитки шоколада. Я медленно вытащила из пачки пушистую, невероятно мягкую кофту, прижимая ее к груди.

Он что... ездил покупать это специально для меня?

Внутри на мгновение шевельнулось что-то теплое, предательское, но я тут же с силой оборвала эту мысль.

Нет.
Не смей.
Это ничего не меняет.
Он убийца.

Я резко отбросила кофту обратно, чувствуя, как к горлу подступает жгучая злость. Но опустив взгляд на собственную одежду — испачканную, пропитанную днями ужаса и безысходности, — я сдавленно выдохнула.

Другого выбора не было.

Я молча взяла мягкую кофту и надела ее, кутаясь в тепло, которое все еще казалось мне чужим и неправильным.

Все эти дни Лиам исправно приходил, приносил еду, но мне не нужно было от него ничего. Ни его забота, ни его запоздалое раскаяние. Несколько раз заходила Лотта.

Она пыталась заговорить, объясниться, но каждый раз я давала понять предельно ясно: разговаривать с ней я не собираюсь. Мне не нужны ни ее оправдания, ни жалость.

Из всех пакетов, которые Лиам оставил в комнате, я взяла только самое необходимое:одежду и книгу.

Цветочный запах геля для душа хоть ненадолго перебивал тяжелый запах этого дома, пропитанный его парфюмом и сигаретным дымом.

Аппетита не было совсем. Казалось, горло сжалось в тугой узел, который уже невозможно развязать.

Зато сидеть без дела я себе не позволяла.

Каждый раз, когда в доме становилось тихо, я принималась обыскивать комнату. Медленно, терпеливо, сантиметр за сантиметром. Я искала что угодно: ключ, телефон, записку, шпильку, любой предмет, который мог бы стать моим шансом выбраться отсюда.

Но комната словно была создана именно для этого — чтобы не оставить мне ни единой возможности.

Я подняла матрас, проверила тумбочку, перерыла шкаф, заглянула за плинтусы, простучала стены.

Ничего.

Совершенно ничего.

Будто эта комната была не частью дома, а идеально запечатанной клеткой, из которой не существовало выхода.

Я сидела у окна, сил не было даже злиться.
Дверь тихо открылась, и раздались знакомые шаги.

Я даже не повернула головы. За все эти дни я выучила этот звук наизусть. Он вошел, держа в руках очередной поднос с едой, и молча опустил его на тумбочку.

Я не смотрела на него. Мне было абсолютно плевать, что он принес. Я хотела только одного — чтобы он молча развернулся и ушел, оставив меня в покое. Меня выворачивало от одного его присутствия.

Но он не уходил.
От этого поднималось раздражение.

— Почему ты не ешь?

Меня накрыло новой волной глухой ярости. Я не шевельнулась, продолжая смотреть в стекло, мечтая лишь о том, чтобы этот фарс быстрее закончился.

— Потому что не хочу, — холодно бросила я, надеясь, что до него дойдет.

Но он продолжал стоять.
— Это неправда. Ты выбросила всё.

Я едва заметно пожала плечами, показывая, как мне все равно на его претензии. Мне хотелось только одного — чтобы он исчез из моей комнаты.

— И что?

— Лия... — его голос неожиданно сел, сорвался. — Ты вообще хоть что-нибудь ела за эти три дня?

Не выдержав этого цирка, я резко повернулась к нему, впившись в него взглядом, полным ярости.

— Я лучше останусь голодной, чем возьму хоть что-то из твоих рук! — чеканя каждое слово, выплюнула я.

Я видела, как он сник, но меня это не тронуло. Совсем.

— Я ведь... правда старался, — сорвалось с его губ. Тихо, жалко.

Меня перекосило от злой усмешки. Старался он? Какая мерзость.

— Не надо стараться, — процедила я, глядя ему прямо в глаза. — Верни мне родителей и свободу. Всё остальное оставь себе.

— Понял, — тихо ответил он.

Он молча развернулся и вышел, наконец закрыв за собой дверь.

Я с облегчением выдохнула, чувствуя, как уходит напряжение, и снова отвернулась к окну, оставшись в долгожданной тишине.

Я посидела еще пару минут в тишине, прислушиваясь к угасающим шагам за дверью, а затем тяжело поднялась с подоконника.

Ноги немного затекли от долгого сидения в неудобной позе. Меня всю словно ломало изнутри от усталости и нервного напряжения.

Я подошла к тумбочке, брезгливо глядя на выставленные им тарелки. Есть по-прежнему не хотелось — от одной мыслей о еде из его рук к горлу подкатывала тошнота.

Вместо этого я заглянула в пакет с вещами, которые ,вытащила чистую майку и полотенце, а затем направилась в ванную комнату.

Холодная вода немного привела в чувство. Я умылась, смывая с лица следы недавних слез и липкое ощущение душноты, которое казалось въевшимся в кожу за все эти дни.

Смотреть на свое отражение в зеркало было тошно: бледная, с темными кругами под глазами и застывшей маской холодной отчужденности.

Вернувшись в комнату, я переоделась в мягкую кофту и свежую одежду. Стало капельку легче, но пустота внутри никуда не делась.

Живот неприятно свело от голода — организм всё-таки брал свое, как бы сильно я ни сопротивлялась. Я вздохнула, подошла к тумбочке и, пересилив себя, взяла из оставленных им пакетов простую шоколадку.

Развернув ее, я отломила маленький кусочек и закинула в рот.

Внутри противно заскребло от осознания, что я ем то, что он принес. Но я заставила себя проглотить.

Ради себя. Только для того, чтобы выжить и не дать им сломать меня окончательно.

До того как полностью стемнело, я сидела на кровати и читала книгу. На удивление, сюжет оказался легким, простым и бесконечно далеким от всего того кошмара, в котором я застряла.

Откуда у такого человека вообще дома романы?

Мелькнула в голове странная, праздная мысль. Я хмыкнула про себя, отметив этот вопрос без ответа, и снова уткнулась в страницы, позволяя истории хоть на пару часов утянуть меня куда-то в другой мир.

Спустя еще несколько часов дверь в комнату снова открылась.

Я подняла глаза, ожидая увидеть привычный силуэт, но на пороге стоял Джереми.

— Чего тебе? — бросила я холодно, скрестив руки на груди.

Джереми выглядел непривычно взъерошенным и уставшим. Он помедлил пару секунд, прежде чем заговорить, и в его голосе не было привычной надменности — только глухая тревога.

— Лия... пожалуйста. Ты можешь поговорить с Лиамом? Он там внизу, наххера-то напился в хлам и совсем не слушает меня. Может, ты сможешь как-то его успокоить?

Я замерла на секунду, а потом тихо, надломленно засмеялась. Впервые за долгое время этот звук резал слух в тишине комнаты.

Он что, серьезно? Он правда думает, что я пойду успокаивать своего похитителя и убийцу моего отца? Какой же бред.

— Джереми, я правильно расслышала, или у меня уже от голода галлюцинации? — я криво улыбнулась, в упор глядя на него. — Ты вообще понимаешь, о чем меня просишь?

Джереми тяжело выдохнул, проводя ладонью по лицу, и сделал шаг в комнату, хотя переступать порог явно не собирался. В его глазах читалось глухое отчаяние, смешанное с тупой безысходностью.

— Я знаю, как это звучит, Лия, — глухо произнес он, опуская руки. — Знаю. Но он внизу не просто пьян. Он разносит дом, крушит всё подряд и не подпускает меня близко. Если так пойдет дальше, он либо убьет кого-нибудь, либо прикончит себя. А мне больше не к кому обратиться.

Я отложила книгу на кровать, чувствуя, как внутри нарастает холодное раздражение.

— И ты решил отправить меня к сумасшедшему, который запер меня здесь? — я усмехнулась, в упор глядя на него. — Серьезно? Ты думаешь, мне есть дело до того, что он там крушит? Пусть хоть весь особняк сожжет дотла. Меньше проблем будет для всех.

— Лия... — попытался вставить он.

— Нет, Джереми. Забудь, — перебила я, отвернувшись от него к окну. — Я не пойду к нему. И уж тем более не собираюсь его успокаивать. Скажи спасибо, что я вообще жива после всего, что он сделал. Выбирайся отсюда сам или зови кого-то еще, но меня в это впутывать не смей. Мой ответ ты услышал.

На несколько секунд в комнате повисла тяжелая, звенящая тишина.

Джереми еще с минуту стоял на пороге, тяжело дыша и буравя меня взглядом, будто надеясь переломить мое решение. Но, поняв, что бесполезно, он лишь сжал челюсти до белых желваков.

— Черт... — выругался он сквозь зубы.

Развернувшись на каблуках, он быстрым шагом вышел из комнаты. Я услышала, как его тяжелые шаги застучали по коридору, удаляясь к лестнице. Вскоре хлопнула входная дверь — хлопнула так громко, что стекла в раме слегка завибрировали.

Он ушел. Оставил меня одну в этой тишине.

Я глубоко вздохнула, возвращаясь к привычному уединению, но неприятный липкий осадок от этого разговора еще долго не хотел уходить.

Я слышала, как где-то внизу что-то глухо рухнуло — судя по звуку, довольно тяжелое и крупное, заставившее пол под ногами слегка завибрировать.

Но я лишь плотнее закуталась в мягкую кофту и демонстративно отвернулась.

Пусть бесится.
Пусть разнесет этот проклятый дом по кирпичику, пусть выбьет все двери и перевернет всю мебель вверх дном. Меня это больше не касается.

Я не собиралась соваться туда, рискуя нарваться на пьяную ярость человека, который сломал мне жизнь. Сами заварили эту кашу — сами пусть и расхлебывают.

Я вернулась к книге, пытаясь заставить себя сосредоточиться на строчках и отгонять любые мысли о том, что происходит внизу.

Прошло еще какое-то время, сюжет снова начал затягивать, успокаивая расшатанные нервы.

Но внезапно тишину особняка разорвал резкий, оглушительный звук.

Выстрел.

От сухого, раскатистого эха, прокатившегося по всему дому, сердце рухнуло куда-то в самые пятки, а кровь мгновенно отхлынула от лица. Книга выпала из ослабевших пальцев и глухо шлепнулась на одеяло.

Внутри всё сжалось от дикого, липкого ужаса.
Этот ублюдок кого-то пристрелил.

Паника накрыла с головой, отключая любые мысли о самосохранении. Ноги, на удивление, больше не казались ватными — адреналин мгновенно разогнал кровь по жилам, убирая слабость.

Я сорвалась с кровати и, не помня себя от страха, выбежала из комнаты, быстрым, почти бешеным шагом направляясь по коридору к лестнице, ведущей на кухню.

Я со всех ног летела по темному коридору, задыхаясь от паники, когда сбоку из гостевой комнаты выскочил Джереми, а следом за ним — перепуганная до смерти Лотта.

Слава богу, они живы. Эта мысль мелькнула в голове шальной искрой, но страх никуда не делся.

Мы вбежали на кухню практически одновременно. Картина, представшая перед глазами, заставила замереть на месте.

Кухня выглядела так, будто по ней пронесся ураган. Всё было вверх дном: стулья валялись на кафельном полу, массивный обеденный стол был перевернут, а по углам валялись осколки посуды и бумаги.

А посреди этого хаоса, привалившись спиной к стене, сидел Лиам.

Лица из-за плотной маски по-прежнему было не разглядеть, но даже сквозь нее ощущалось, насколько он был бледен и разбит. В одной руке он все еще сжимал полупустую бутылку виски, а в другой — тяжелый черный пистолет, дуло которого было опущено вниз, но палец все еще лежал на спусковом крючке.

— Лиам, твою мать! — рявкнул Джереми, моментально срываясь с места и подбегая к брату.

Я застыла на пороге, чувствуя, как внутри все холодеет от липкого ужаса.

Джереми рухнул перед ним на колени, пытаясь перехватить руку с оружием. Лиам резко дернулся, что-то выкрикнув в ответ, но слова прозвучали на незнакомом, жестком языке.

Немецкий.

Они начали быстро и яростно переругиваться на чужом языке . Для меня это звучало как сплошной, агрессивный поток звуков, от которого в ушах только звенело. Я абсолютно ничего не понимала, и от этого беспомощного незнания ситуация казалась еще более сюрреалистичной и опасной.

— Lass los! Bist du komplett wahnsinnig geworden? Willst du uns alle umbringen? (Отпусти! Ты совсем с ума сошел? Хочешь нас всех переубивать?) — срываясь на крик, чеканил Джереми, пытаясь вырвать пистолет.

— Hau ab, Jeremy. Geh mir aus den Augen... (Отвали, Джереми. С глаз моих уйди...) — хрипло и глухо огрызнулся Лиам, отталкивая брата свободной рукой, в которой все еще болталась бутылка.

Они боролись прямо среди осколков и перевернутой мебели, а я стояла в дверях, не в силах разобрать ни единого слова, и с ужасом наблюдала, как этот безумный вечер окончательно выходит из-под контроля.

Джереми изо всех сил пытался перехватить его запястье, но Лиам только сильнее вжался спиной в стену, диким, невменяемым взглядом уставившись в пустоту.

— Nein, ich erschieße mich lieber... Ich halte das alles nicht mehr aus! (Нет, я лучше застрелюсь... Я уже терпеть это не могу!) — хрипло, с надрывом выкрикнул Лиам на немецком, резко вскидывая руку с пистолетом к собственной груди.

— Лиам, успокойся, пожалуйста! — отчаянно молил Джереми, пытаясь перехватить ствол. — Beruhige dich, verdammt noch mal! (Успокойся, черт побери!)

Я стояла на пороге, оглушенная этим потоком незнакомой речи. Я ничерта не понимала из того, что они кричали друг другу. В панике я перевела взгляд на Лотту — та застыла у стены, белая как полотно, дрожащими руками зажимая рот, совершенно бесполезная и напуганная. Стало очевидно: Джереми не справляется. Ситуация летела в пропасть.

Не раздумывая больше ни секунды, я сорвалась с места, подбежала к ним и схватила Джереми за плечо, оттаскивая назад.

— Уходи.

Он резко повернул голову ко мне, ошеломленный таким приказом.

— Что?

— Я сказала, уходи, — уверенно сказала я, намереваясь сделать шаг прямо к Лиаму.
Джереми тут же перехватил меня за руку, в панике отталкивая назад:

— Лия, ты с ума сошла?! Здесь опасно, ты не понимаешь, что он творит!

Я с силой выдернула руку из его хватки и посмотрела ему прямо в глаза:

— Я понимаю достаточно. Ты сам сказал, что он тебя не слушает. Но я знаю... чувствую, что только меня он сейчас сможет услышать.

— Это безумие, плохая идея! — отчаянно бросил он, переводя испуганный взгляд с меня на брата.

— Джереми.

В моем голосе прозвучало столько стальной твердости, что он наконец захлопнул рот. Он посмотрел на брата, свернувшегося у стены, потом на меня. В этот момент, пока мы с ним спорили, Лиам медленно поднял голову. Его затуманенный, лихорадочный взгляд из-под маски в упор уставился на меня, и с его губ снова сорвался хриплый шепот на немецком:

— Maja... (Майя...)

Джереми замер, колеблясь, но в итоге, услышав это, окончательно испугался за нас обоих и медленно отступил, понимая безысходность ситуации.

— Если что-то случится... — выдохнул он.

— Просто уйди.

Джереми сжал челюсти до белых желваков, но спорить больше не стал. Он схватил Лотту за руку и вихрем вывел ее из кухни, прикрыв за собой дверь.

Мы остались вдвоем на этой разгромленной кухне.

Я медленно опустилась перед ним на колени, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха, но заставляя себя держаться.

Лиам снова тяжело качнулся вперед, глядя на меня во все глаза, и надломленно выдохнул:

— Maja... Schwesterchen... (Майя... сестренка...)

Я тяжело сглотнула подступивший к горлу ком и, стараясь говорить как можно мягче, произнесла:

— Нет, Лиам... Я не Майя. Я Лия. Помнишь? Корнелия...

Он замер на секунду, вглядываясь в мое лицо, а затем тихо, с горечью произнес по-немецки:

— Du bist nicht Maja... Du bist Lia. («Ты не Майя... Ты Лия».)

Я ничего не поняла из этих чужих слов, но от его тона по спине побежали мурашки.

— Что? — растерянно выдохнула я.

Он горько, надрывно усмехнулся, качнув головой.

— Ich weiß nicht, was ich mit dir machen soll... («Я не знаю, что мне с тобой делать...»)

Лиам провел дрожащей ладонью по лицу, прямо поверх маски, словно отчаянно пытаясь стереть собственные слезы.

— Ich versuche es wirklich... Ich weiß nur nicht, wie man jemanden liebt, ohne ihn kaputtzumachen. («Я правда стараюсь... Просто я не знаю, как любить человека и не разрушить его».)

Я нахмурилась, чувствуя себя глупой и беспомощной перед этой стеной непонятного языка.

— Лиам, я не понимаю тебя.

Он, конечно, не ответил на мои слова по-английски. Или вовсе не услышал их. Его застекленный взгляд снова в упор остановился на мне.

— Ich liebe dich so sehr, dass es weh tut... («Я люблю тебя так сильно, что от этого больно...»)

Я замерла. Не потому, что до меня дошло значение этих слов — я не знала немецкого. Я просто слышала, как звучал его хриплый, сорванный до предела голос, полный чистого, неразбавленного отчаяния.

Лиам медленно, с трудом поднялся на ноги.

Я инстинктивно напряглась но тоже подскочила на ноги , готовая в любую секунду отпрыгнуть назад, но он остановился всего в нескольких шагах от меня, не делая резких движений.

— Ich wollte nie, dass du Angst vor mir hast... («Я никогда не хотел, чтобы ты меня боялась...»)

Он шумно сглотнул.

— Aber jedes Mal, wenn ich dich ansehe, sehe ich alles, was ich verloren habe. («Но каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу всё, что потерял».)

Я видела, как его плечи подрагивали. И впервые за все эти дни мне стало страшно не за себя.

За него.

Он сделал еще один короткий шаг вперед.

— Darf ich...? («Можно?..»)

Я не ответила. Но он, кажется, и не ждал разрешения.

Лиам медленно опустился передо мной прямо на холодный кафель, усыпанный осколками, и уткнулся лбом мне в живот, тяжело и горячо выдыхая.

Я застыла, окаменев.

Еще несколько минут назад от одного его приближения меня трясло от ненависти и ужаса. А сейчас я просто стояла и смотрела на человека, который выглядел более сломленным, чем я сама.

— Ich weiß nicht, wie ich das richtig machen soll, Lia... («Я не знаю, как правильно всё это сделать, Лия...») — его голос дрогнул, срываясь на хрип.

— Ich weiß nur, dass ich dich nicht verlieren will. («Я знаю только одно — я не хочу тебя потерять».)

Я не выдержала и очень осторожно, словно боясь спугнуть дикого зверя, опустила руку ему на плечо.

— Лиам...

Он резко поднял голову. И в следующий момент, будто больше не в силах сдерживать этот напор внутри, он подался вперед и крепко притянул меня к себе.

Я вздрогнула от неожиданности, тело мгновенно напряглось. Но он не сделал ничего плохого.

Он просто обнял меня.

До боли крепко, отчаянно. Так, словно боялся, что стоит ему хоть на секунду разжать руки — и я растворюсь, исчезну, оставив его в этой пустой темноте.

— Ich liebe dich... («Я люблю тебя...») — прошептал он мне прямо в волосы, и я почувствовала, как ткань моей кофты на плече становится влажной.

Я по-прежнему не понимала ни единого слова. Но я прекрасно понимала его дрожащий голос. Понимала, как трясутся его руки. Понимала, что он плачет.

— Тише... — едва слышно сорвалось с моих губ, и я сама поразилась тому, зачем пытаюсь успокоить своего похитителя.

Лиам только сильнее прижался ко мне, утыкаясь лицом в живот.

— Ich wollte nur, dass du mich irgendwann nicht mehr fürchtest... («Я просто хотел, чтобы когда-нибудь ты перестала меня бояться...»)

Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё разрывается от противоречий.

Там, на самом дне души, всё еще кричало: это Лиам. Тот самый ублюдок, который отнял у тебя родителей, свободу, всю твою жизнь.

Но сейчас я видела перед собой не бездушное чудовище. Я видела человека, который запутался в собственной боли и сам не знал, что с ней делать.

И от этого осознания мне становилось по-настоящему жутко.

Я еще несколько секунд просто стояла посреди тишины, позволяя ему держаться за меня.

Я не знала, что он говорил. Ни единого слова из его сбивчивой, надломленной немецкой речи не оседало в голове. Но сейчас мне и не нужно было понимать язык.

Я просто чувствовала, как мелко дрожат его плечи.

Как тяжело, с надрывом, он дышит.
Как его пальцы время от времени судорожнее сжимаются на ткани моей кофты — так вцепляются утопающие, до последнего надеясь удержаться за соломинку. Он будто боялся, что стоить ему хоть на секунду разжать руки, и я растворюсь, исчезну в этой давящей темноте.

— Лиам... — как-то слишком мягко, почти против собственной воли позвала я.

Он не ответил. Только что-то глухо прошептал мне прямо в волосы.

Я осторожно, стараясь не делать резких движений, положила и вторую руку ему на плечи и слегка отстранилась, заглядывая в прорези маски, прямо в те безумные, уставшие глаза.

— Тебе нужно поспать.

Он тут же судорожно покачал головой, вперившись в меня взглядом.

— Nein...

— Я всё равно ничего не понимаю, — устало, с выдохом произнесла я. — Но ты сейчас явно не в том состоянии, чтобы нормально разговаривать. Идти можешь?

Он попытался что-то возразить, но слова окончательно смазались в невнятный, хриплый шепот.

Я тяжело вздохнула, чувствуя, как внутри нарастает странная, несвойственная мне смесь жалости и глупого упрямства.

— Идем.

Лиам замер, глядя на меня с таким неподдельным изумлением, будто я предложила ему прыгнуть со скалы.

Я молча протянула ему руку.

Несколько секунд он просто смотрел на мою ладонь, словно сомневаясь, настоящая ли она. Потом всё-таки медленно, тяжело вложил свою горячую руку в мою.

Он поднялся, но тут же качнулся вперед, едва не потеряв равновесие.

— Осторожно, — я инстинктивно перехватила его за локоть, подстраховывая.

Лиам замер. Его взгляд мгновенно опустился на мою руку, лежащую на его предплечье, а затем медленно поднялся обратно к лицу.
Я тут же, словно обжегшись, отдернула пальцы.

— Не привыкай, — буркнула я, отводя взгляд.
На его скрытых маской губах промелькнула едва заметная, горькая тень улыбки.

— Danke... («Спасибо...»)

Я только выразительно закатила глаза.

— Понятия не имею, что ты сейчас ляпнул.
Он тихо, беззлобно усмехнулся. Впервые за весь этот безумный вечер.

Мы медленно поплелись из разгромленной кухни. Я шла рядом, постоянно поглядывая на него краем глаза, чтобы в случае чего подхватить, если он решит рухнуть прямо в коридоре. Когда мы добрались до второго этажа и вышли к комнате, Лиам вдруг остановился, тяжело привалившись плечом к косяку.

— Нет, — тихо и упрямо произнес он на английском, словно вспомнив, как говорить со мной.

Я нахмурилась, скрестив руки на груди.
— Что «нет»?

Он указал пальцем сначала на меня, потом на широкую кровать в глубине своей спальни.
До меня дошло мгновенно.

— Ну конечно, — я раздраженно выдохнула, закатывая глаза. — Даже в таком состоянии продолжаешь командовать.

Он ничего не ответил, просто тяжело опустился на край матраса и закрыл лицо ладонями.

Я помедлила секунду, но всё же шагнула за ним, подходя ближе.

— Ложись.

Он даже не шелохнулся.

— Лиам.

Он поднял на меня тяжелый, затуманенный взгляд.

Я шумно выдохнула, чувствуя себя абсолютно безумной.

— Ты только что чуть не пустил себе пулю в лоб, а теперь упрямишься, как ребенок. Ложись.

Словно зачарованный моим голосом, он медленно лег на спину, уставившись в потолок.

Я подошла ближе, подтянула плотное одеяло и аккуратно накрыла его по самые плечи, стараясь не делать лишних движений. Лиам лежал тихо, глядя на меня снизу вверх. Вся его показная жесткость, вся та звериная угроза, что исходила от него раньше, куда-то испарились, оставив лишь выжженную дотла усталость.

— Спи, — как можно мягче бросила я.

Я уже развернулась, собираясь тихонько сбежать, пока он в сознании, как вдруг чья-то горячая рука перехватила мое запястье.
Я замерла.

Лиам ничего не говорил. Он просто крепко, но без нажима держал меня за руку, не отпуская.

Я опустила взгляд на его пальцы, потом на его лицо. Внутри всё сопротивлялось, но почему-то пальцы не дернулись назад. Я осталась стоять на месте.

— Только пока ты не уснешь, — шепнула я, чувствуя себя последней дурой.

Он едва заметно, еле уловимо кивнул.

Шли минуты. Комната погрузилась в густую тишину, нарушаемую лишь темным дыханием за окном. Постепенно дыхание Лиама выровнялось, стало глубоким и размеренным. Пальцы на моем запястье разжались, соскользнув на простыню — он наконец провалился в сон.

Странно.

Ещё несколько часов назад я была абсолютно уверена, что ненавижу его настолько сильно, что во мне просто не осталось места для других чувств. Только отвращение, злость и дикое желание сбежать.

А теперь я сидела рядом, в тишине чужой спальни, и почему-то совершенно не могла просто встать и уйти.

Хотя, казалось бы, кто мне мешал?

По крайней мере, так мне отчаянно хотелось думать.

Мой взгляд снова невольно соскользнул на его лицо.

На маску.

Она снова была на нём. Даже сейчас, во сне, эта плотная черная ткань скрывала его от всего мира.

Почему?

Почему он никогда её не снимает?
Ни передо мной. Ни даже перед Лоттой. За всё это время я почти никогда не видела его без нее, даже в кругу самых близких.
Что он так тщательно прячет?

Уродливый шрам?
Страшный ожог?
Или что-то гораздо хуже, чем любые физические увечья?

Я нахмурилась, судорожно пытаясь вытащить из памяти хоть один миг, хоть малейший намек на то, чтобы увидеть его лицо целиком.

Но мозг упрямо подсовывал лишь пустые прорези маски и холодный, прожигающий взгляд из-под нее.

А потом мысли снова сорвались, утягивая в сторону.

Майя.

Это имя огненной искрой застряло в голове.
То, как он смотрел на меня тогда. То, как вцеплялся в мои плечи, отчаянно путая меня с ней. То, как на какие-то безумные секунды перестал видеть во мне чужую для него Лию.

Кто она черт возьми такая?

Почему одно лишь ее имя способно превратить этого жесткого человека в сломленного мальчишку?

И почему в тот момент он вдруг так четко осознал, что я — это не она?

Я медленно опустила взгляд на свои собственные ладони, чувствуя, как внутри нарастает тягостное раздражение. Вся эта головоломка не складывалась в единую картину, как бы я ни пыталась сопоставить куски.

Он знал моего отца.

А теперь еще и эта таинственная Майя.

Я тяжело выдохнула, откинувшись на спинку кресла и чувствуя, как ноет каждая мышца.

Чем больше я пыталась разгадать Лиама, тем глубже увязала в этом вязком болоте вопросов без ответов.

Но хуже всего было другое. Мысль, от которой внутри все переворачивалось.

Почему рядом с ним, посреди этого хаоса и разрухи, я впервые почувствовала не только привычный страх и жгучую ненависть?

Мне было его жаль.

Совсем капельку. Настолько до смешного мало, что я отчаянно пыталась убедить себя в том, что этого чувства вообще не существовало.

Я резко скосила глаза на спящего Лиама и тут же грубо одернула себя, мысленно давая пощёчину.

Нет.

Нельзя сметь забывать, кто он такой.
Он мой похититель. Человек, который отобрал у меня свободу, дом и привычную жизнь. Человек, чья тень напрямую связана со смертью моих родителей.

Каким бы разбитым, слабым и человечным он ни казался сейчас, это абсолютно ничего не меняло.

Я обязана помнить об этом. Каждую секунду.
Но почему тогда его надломленный голос продолжал эхом звучать в моей голове?

Почему мне до сих пор до боли хотелось сорвать с него эту проклятую маску и узнать, что скрывается под ней?

Я зажмурила глаза и до боли потерла уставшие виски пальцами.

— Кто же ты такой, Лиам?.. — едва слышно, почти невесомо сорвалось с моих губ в густую тишину комнаты.