Один шрам на двоих

«Лиам»

Дверь наверху хлопнула, отрезая нас от ее голоса, но звенящая тишина на кухне казалась еще более оглушительной.

Я так и остался стоять у плиты, глядя в остывающую сковороду. В груди тянуло тупой, привычной болью, но сейчас к ней примешалось нечто куда худшее — липкое, удушающее бессилие.

Я мог сломать стены, запереть двери, подчинить себе этот проклятый город, но я чертовски был бессилен перед каждым ее словом, потому что каждое из них было правдой.

Инстинкт заставил меня дернуться следом за ней. Сделать шаг к выходу — проверить, как она дошла, не упала ли снова на этих своих разбитых ногах, не стало ли ей хуже. Но я вовремя заставил себя замереть, вцепившись пальцами в край столешницы.

Если я пойду за ней прямо сейчас, после всего, что только что произошло, она просто захлопнет дверь у меня перед носом или сорвет голос окончательно.

Я тяжело выдохнул, с трудом подавляя это внутреннее дерганое желание броситься наверх.

Джереми шумно откинулся на спинку стула, с глухим раздражением переводя на меня взгляд.

— Ну и какого черта ты перед ней распинаешься? — бросил он, не сдерживая злости. — «Мы лишили тебя выбора... И за это нет оправдания»? Ты серьезно, Лиам? Мы делаем то, что должны. То, чего требовала безопасность. А она ведет себя так, будто мы садисты, которые получают от этого удовольствие.

Я резко повернулся к нему, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость.

— Да что с тобой, Джереми?! — прикрикнул я, шагнув к нему. — Перестань делать вид, будто тебе плевать! Ты хоть понимаешь, что ты вообще говоришь?! Где твоя чертова человечность, где сочувствие? Или ты забыл, через что она прошла?!

Джереми опешил от моего напора, слегка отшатнувшись назад. Он явно не ожидал такой вспышки. На секунду на его лице мелькнуло удивление, сменившееся растерянностью, когда он осознал жесткость собственных слов.

— Я... я просто... — сбавив тон, пробормотал он, опуская взгляд на стол и неловко теребя пальцы. — Не подумал, что сказал... Прости. Просто смотрю, как ты из-за нее изводишься, и меня это бесит.

Я тяжело выдохнул, сжав переносицу пальцами и пытаясь унять пульсирующую боль в висках.

Больше оставаться на месте я не мог. Черт с ним со всем. Пусть она снова будет зла, пусть кричит и ненавидит еще сильнее — мне было плевать. Главное, чтобы она сейчас не покалечила себя окончательно на этих проклятых ступенях.

Не говоря больше ни слова, я резко развернулся и решительным шагом направился к выходу из кухни, оставляя брата стоять в полном недоумении.

Я дошел до второго этажа и остановился возле ее двери.

За ней было тихо.

Уже собирался уйти, когда услышал приглушенный всхлип.

Потом еще один.
Она плакала.

Рука сама поднялась к дверной ручке. Одно движение — и я окажусь рядом. Смогу успокоить. Или хотя бы попытаться.
Пальцы уже легли на холодный металл... Но я замер.

Нет. Она не хочет меня видеть. И имеет на это полное право.

Я медленно убрал руку.

— Прости... — едва слышно сорвалось с моих губ.

Конечно, она этого уже не услышала.

Я не мог забрать ее боль. Не мог вернуть родителей. Не мог заставить ее перестать меня ненавидеть. Но, может быть... я мог сделать для нее хоть что-то.

Я уже собирался развернуться, как взгляд упал на пол возле ее двери. На светлом дереве отчетливо виднелись едва заметные, но от этого не менее жуткие пятна крови. Ее кровь.

Она даже обувь надеть не может... Стопы полностью разбиты, а я просто стою здесь.

Черт.

Я резко развернулся, сбежал вниз по лестнице, подхватил с тумбочки ключи от машины и, не теряя ни секунды, выбежал из дома.

Я ехал, не глядя на спидометр, и в голове вихрем носились лихорадочные мысли: что я могу такого купить, чтобы хоть немного поднять ей настроение?

Мы собрали на нее целое досье. Где училась. Где жила. Во сколько выходила из дома.

Но сейчас я вдруг поймал себя на мысли, что не знаю самого простого. Какой кофе она пьет? Какие книги читает? Что заставляет ее улыбаться? Я чертовски ничего о ней не знал.
Хотя... книги. Книги ей вроде зашли. Значит, можно попробовать начать с этого.

Свернув на полупустую дорогу, ведущую к круглосуточному супермаркету и книжному магазинчику в центре небольшого городка, я резко вдарил по тормозам на парковке.

Нужно было действовать быстро, пока Лия оставалась одна.

Я заглушил мотор, выскочил из машины и направился к дверям торгового центра.

В супермаркете я набрал из еды всего понемногу: немного сладкого, немного соленого. Потом зашел в книгарню и взял наугад самую свежую романтическую новинку. А по дороге заметил небольшой магазинчик с одеждой и косметикой — и вот тут я впал в полный ступор.

Что ей вообще купить? Какой у нее размер? Она и так худенькая, совсем маленькая, а моя домашняя футболка на ней висела балахоном.

Перед тем как войти внутрь, я стянул с лица балаклаву и натянул обычную медицинскую маску. Девушка-консультант за прилавком, заметив меня, сначала заметно напряглась, но я сразу заговорил, стараясь звучать как можно спокойнее:

— Девушка потеряла багаж. Хочу купить ей самое необходимое.

Она сжалилась, понимающе кивнула и тут же принесла огромную гору всяких вещей: мягкие пижамы, удобные домашние костюмы, белье, футболки.

А в придачу — кучу девичьих штучек для ухода за лицом.

Я смотрел на аккуратно сложенные футболки, мягкие пижамы, кремы, баночки... и впервые в жизни поймал себя на мысли, что никогда не покупал ничего подобного. Всю свою жизнь я выбирал оружие. А сейчас полчаса пытался сообразить, какая пижама понравится одной упрямой девушке, которая меня ненавидит.

Консультант уверяла, что все эти тюбики с кремами и гелями разные, хотя на мой взгляд они выглядели абсолютно одинаково.

Спорить я не стал — просто молча кивнул и забрал всё, что она насобирала.

Загрузив пакеты в багажник, я вдарил по газам.

Всю дорогу обратно я думал только об одном. Она, скорее всего, даже не посмотрит на эти пакеты. Может, вообще выбросит их или швырнет в меня.

Но если хотя бы одна из этих вещей сделает ей хоть немного легче... Значит, я не зря сел сегодня за руль.

Вернувшись домой, я медленно поднялся по лестнице и тихо приоткрыл дверь в ее комнату, стараясь не шуметь на случай, если она заснула.

Но Лия не спала. Она сидела на постели, невидящим взглядом уставившись в одну точку перед собой, а услышав скрип двери, резко вздрогнула и вскинула голову.

Я замер на самом пороге, стараясь не делать резких движений, чтобы лишний раз ее не напугать. Пакеты в моих руках слегка шуршали, выдавая мое присутствие.

— Я... тут кое-что купил, — как можно мягче произнес я, чувствуя себя невероятно неловко. — Немного еды. Я, честно говоря, не знаю, что ты любишь... Посмотри. Если что-то не понравится — просто выбрось. Или скажи мне, я сам выброшу.

Лия молчала. Ее растерянный, пустой взгляд метался от моего лица к шуршащим пакетам и обратно, явно не укладываясь в происходящее. В ее глазах читалось полное непонимание: после всего, что между нами произошло, после криков и слез, я заявился с пакетами из магазина.

— Спасибо... — едва слышно, словно сквозь вату, произнесла она.

Я больше ничего не говорил. Аккуратно, стараясь не приближаться слишком близко, я опустил пакеты на край тумбочки.

— Если что-то нужно... просто позови, — тихо бросил я, развернулся и бесшумно вышел из комнаты, оставляя ее наедине с мыслями.

Так прошло три дня.

Я старался лишний раз не попадаться ей на глаза и не провоцировать. Приходил только по делу: приносил еду, ставил пакеты на тумбочку и молча уходил, оставляя ее в покое.

Несколько раз я заглядывал к ней глубокой ночью — просто для того, чтобы убедиться, что она в порядке, и посмотреть на нее, пока она спала и не сжималась от страха или ненависти при одном моем виде.

Этой ночью я чуть не сорвался.

Она спала, свернувшись калачиком поверх одеяла, а край простыни сбился на пол. Я тихо, почти невесомо ступая по ковру, подошел ближе.

Нагнулся, чтобы аккуратно поправить одеяло и укрыть ее. В этот момент от нее пахнуло тем самым гелем для душа, который я привез из магазина, смешанным с ее собственным, едва уловимым запахом. От этого сочетания внутри болезненно сжалось что-то, чему я давно перестал искать название.

Я замер. Между нами оставались считанные сантиметры. Казалось, стоит наклониться еще немного — и я смогу коснуться ее волос губами. Всего одно мгновение. Один поцелуй, которого она никогда не узнает.

Нет.

Я резко закрыл глаза и отступил назад. Я не имел на это никакого права. Стиснув зубы, я выпрямился и так же бесшумно вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

Я тихо приоткрыл дверь, держа в руках поднос с ужином.

Лия сидела у окна, даже не повернув головы в мою сторону. На фоне вечернего неба она казалась такой маленькой и далекой, будто между нами были не несколько метров, а целая жизнь.

Я молча поставил тарелку на тумбочку.

Уже собирался уйти, когда взгляд случайно зацепился за небольшой мусорный пакет возле комода. Что-то внутри неприятно кольнуло. Я нахмурился, сделал шаг в сторону и заглянул внутрь.

Сквозь полупрозрачный пластик отчетливо виднелись знакомые упаковки. Шоколад, который я выбирал наугад, печенье, фрукты, йогурты. Всё то, что я приносил ей последние дни, надеясь хоть немного сгладить этот ад.
Нетронутое. Она даже не попробовала. Всё полетело в мусор.

Я медленно перевел взгляд на тумбочку. Поднос со вчерашним завтраком тоже стоял практически нетронутым — пара сухих глотков чая и всё.

Я замер, чувствуя, как внутри закипает тяжелая, удушающая волна — не злости, а глухого, беспомощного отчаяния.

— Почему ты не ешь? — спросил я, и собственный голос прозвучал на удивление тихо. Совсем не так, как я планировал.
Лия даже не шевельнулась.

— Потому что не хочу, — холодно ответила она, глядя в стекло.

Я посмотрел на пакет с едой, а затем обратно на нее.

— Это неправда.

Пауза повисла в воздухе, тяжелая и липкая.

— Ты выбросила всё.

Она едва заметно пожала плечами, демонстрируя полное равнодушие.

— И что?

И вот здесь во мне что-то надломилось. Все те стены, которые я выстраивал годами, все попытки контролировать себя и ее рухнули от этого простого движения плеч.

— Лия... — мой голос неожиданно сел. — Ты вообще хоть что-нибудь ела за эти три

Она промолчала. Эта тишина стала ответом красноречивее любых слов.

Я сделал шаг к ней, чувствуя, как земля уходит из-под ног, но она резко повернулась, впившись в меня взглядом полным такой лютой, неразбавленной ненависти, что я замер на месте.

— Я лучше останусь голодной, чем возьму хоть что-то из твоих рук, — чеканя каждое слово, произнесла она.

Эти слова ударили сильнее любого ножа. Я несколько секунд просто смотрел на нее, чувствуя, как внутри выгорает всё дотла, не находя в себе сил ни защищаться, ни спорить.

Сам не узнавал собственный голос. В нем не осталось ни приказов, ни холодной уверенности. Только усталость.

— Я ведь... правда старался, — сорвалось с моих губ. Жалко, тихо, совершенно не по-хозяйски.

Лия криво и горько усмехнулась.

— Не надо стараться. Верни мне родителей и свободу. Всё остальное оставь себе.

Я потерял почву под ногами. Больше не было ни планов, ни оправданий, ни спасительной сдержанности. Осталась только выжженная пустыня.

Я больше не злился. Не кричал.

— Понял, — тихо ответил я.

Я молча развернулся и вышел за дверь. Только закрыв ее за собой, позволил себе тяжело прислониться лбом к холодной стене коридора. В груди было так пусто, будто вместе с этими несколькими словами она только что забрала из меня всё, что еще оставалось живым.

Я стоял как вкопанный в коридоре, не в силах сдвинуться с места. Я больше не мог. Я, черт возьми, не понимал, как с ней быть. Не знал, как достучаться до нее, какой подобрать ключ, чтобы она хотя бы перестала смотреть на меня с этой ненавистью. Мне до безумия хотелось хоть раз поговорить с ней без криков, без ненависти, без страха в ее глазах.

Просто поговорить.

Что бы я ни делал — всё, абсолютно всё лишь заставляло ее ненавидеть меня еще сильнее. Какой же я ублюдок.

«Верни родителей и свободу» — ее фраза эхом звенела в голове, выжигая изнутри остатки разума.

Почему именно она?.. Почему именно она оказалась его дочерью?

Перед глазами вспыхнул образ Майи.

Образ был слабым, почти расплывчатым — мозг отчаянно пытался удержать черты ее лица, но прошло уже столько лет , и память начала стирать самое дорогое.

А за ней неотвратимо накатила другая картинка. Ее тело в холодном гробу.

Я поклялся у могилы Майи, что найду каждого, кто был виновен в ее смерти. Каждого. И я сдержал бы эту клятву, если бы однажды судьба не столкнула меня с Лией.

Теперь каждый раз, глядя на нее, я видел не дочь врага... а девушку, которую невыносимо больно было заставлять плакать. И это разрывало меня изнутри сильнее любой пули.

Я с силой провел ладонью по лицу, будто пытался стереть из головы эти навязчивые мысли, но внутри ничего не менялось.

В груди становилось только тяжелее, а воздух казался слишком густым, чтобы им дышать.

Медленно оттолкнувшись от холодной стены, я спустился на первый этаж.

В доме стояла глухая, давящая тишина. Только на кухне тускло горел свет, отбрасывая длинные тени на кафельный пол. Джереми сидел за столом, лениво крутя в руках кружку с давно остывшим кофе. Услышав мои шаги, он поднял голову и сразу нахмурился, оценивающе окинув меня взглядом.

— Ты выглядишь дерьмово, — коротко бросил он.

Я ничего не ответил.

Молча пройдя мимо, я подошел к кухонному шкафу, с усилием распахнул дверцу и достал бутылку виски. Тяжелое стекло неприятно холодило пальцы.

Джереми напрягся, заметив это.

— Лиам... — предупреждающе начал он.

— Не начинай, — глухо перебил я, с трудом откручивая крышку.

— Думаешь, это поможет? — в его голосе прозвучало тихое, раздраженное недоумение.

— Нет.

— Тогда зачем?

Я замер на секунду, глядя в темную жидкость на дне бутылки, и выдохнул всю скопившуюся внутри пустоту:

— Потому что я больше не знаю, что делать.

Джереми тяжело откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. На несколько секунд на кухне повисло тяжелое молчание, в котором отчетливо слышалось лишь наше дыхание.

Он внимательно следил за тем, как я делаю первый глоток, и во взгляде его читалось не столько осуждение, сколько глухая, беспомощная усталость от всей этой ситуации.

— Алкоголь здесь не поможет, брат , — бросил он тихо, но твердо, поднимаясь из-за стола.

Стул глухо скрипнул по кафелю. Джереми не стал больше ничего говорить, зная, что в таком состоянии до меня сейчас бесполезно достукиваться. Он лишь тяжело вздохнул, бросил на меня короткий, полный сочувствия и досады взгляд, после чего развернулся и молча вышел с кухни, оставляя меня наедине с бутылкой и собственными демонами.

Сделал еще один, слишком большой глоток, чувствуя, как крепкий напиток обжигает горло и оставляет тяжелый, горький привкус во рту. Но внутри от этого не теплело. Холод никуда не уходил — он просто засел где-то под ребрами, сковывая ледяными тисками.

Я опустился на стул напротив пустого места, уставившись в одну точку на столешнице.

Черт возьми... Я всегда думал, что контроль — это всё. Что если ты держишь в руках каждый рычаг, каждый шаг, каждую ниточку, то ты непобедим.

Меня учили выживать, рассчитывать ходы наперед, ломать чужие планы и не оставлять места слабости. Я думал, что справлюсь с чем угодно.

Но сейчас я сидел в полупустом доме, глядя на бутылку виски, и отчетливо понимал: я не справляюсь.

Ни черта я не справляюсь.

Каждый мой шаг, каждая попытка сделать хоть что-то правильно только сильнее разрушала нас обоих. Я не знал, как исправить то, что натворил.

Не знал, как смотреть ей в глаза, когда она просила вернуть то, что я отнял навсегда. И самое страшное было даже не в этом.

Самое страшное заключалось в том, что эта хрупкая, сломанная девочка, ненавидевшая меня каждой клеточкой своего тела, стала для меня всем. И этот груз давил на плечи с такой силой, что мне казалось — еще немного, и я просто рухну вслед за ней.

В груди не осталось ни злости, ни гордости. Только выжженная, звенящая пустота и тяжелое, удушающее осознание собственного бессилия.

Вот такие дела мне будет очень интересно узнать ваше мнение а также приглашаю вас в свой тгк:Romelia_books