Один шрам на двоих

«Лиам»

Прошло уже почти пять часов с тех пор, как мой тигренок уснул. Когда я принес ей поесть, она уже спала — бледная, испуганная, с засохшими дорожками от слез на щеках. Я тихонько поставил поднос с едой на столик и ушел, стараясь даже не дышать, чтобы не потревожить ее сон.

За это время я заглядывал в комнату еще несколько раз, на цыпочках подходя к кровати, чтобы проверить, как она. Но Лия всё еще спала, погруженная в тяжелый, изнуряющий сон, словно организм пытался защитить ее от всего того кошмара, что творился вокруг.

Джер заперся с Лоттой в комнате, отгородившись от всего мира, и я остался совершенно один. Наедине с мертвой тишиной этого дома, с удушливыми стенами и собственными мыслями, которые с каждой минутой жрали меня изнутри все сильнее.

Я решил проверить ее в очередной раз, приоткрыл дверь и замер на пороге. Лия пыталась встать с кровати, шатаясь от слабости и головокружения, бледная, как полотно.

Я подлетел к ней мгновенно, протягивая руки, чтобы перехватить ее на лету и не дать рухнуть на пол. Но едва мои пальцы коснулись ее плеча, как она резко оттолкнула меня с неожиданной, отчаянной силой.

— Не трогай меня, ублюдок! — прошипела она, в ее глазах вспыхнула такая боль и ненависть, что меня будто обожгло кипятком.

Руки застыли в воздухе, а слова застряли в горле. Я отступил на шаг, чувствуя, как внутри всё обрывается от ее взгляда — полного презрения, страха и отчуждения.

Она стояла у кровати, вцепившись побелевшими пальцами в край матраса, чтобы не рухнуть, тяжело и прерывисто дыша. Каждый ее вдох отдавался у меня в груди острой болью.

— Лия, перестань... ты упадешь, ты же еле на ногах стоишь, — попытался сказать я как можно мягче, делая осторожное движение вперед, но сразу же замер, увидев, как она сжалась, словно перед ударом.

— Я сказала, не подходи! — ее голос сорвался на хрип, но в нем было столько стали, что спорить не получалось. — Убирайся... оставь меня в покое.

Она смотрела на меня так, будто я был самым страшным монстром на свете, и от этого осознания меня выворачивало наизнанку. Я ведь просто хотел защитить ее, уберечь, но для нее я остался тем же чудовищем, что и все остальные в этом проклятом доме.

— Ты же не можешь идти, дай я помогу и всё, — выдохнул я, чувствуя, как внутри всё кипит от бессилия и глупой, упрямой обиды.

Я сделал шаг вперед, игнорируя ее предупреждение, и попытался снова подхватить ее под руку, чтобы удержать пошатывающееся тело. Но Лия с яростью отбилась, взмахнув рукой так резко, что едва не упала прямо на пол.

— Мне не нужна твоя помощь! — закричала она, задыхаясь от слез и бессильной злости. — Лучшая помощь от тебя — это просто исчезнуть! Не смей прикасаться ко мне!

Ее слова резали лучше любого ножа. Я замер, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а в груди поднимается та самая темная, удушливая ярость, с которой я боролся все эти годы. Но глядя на то, как она дрожит от слабости и страха, я не мог сорваться.

Я лишь сжал кулаки так, что побелели костяшки, оставаясь стоять в паре шагов от нее, готовый подхватить в любую секунду, если она всё-таки рухнет.

Я отступил на шаг, подчиняясь ее требованию и тяжело опуская руки. Лия сжала зубы, зажмурилась от накатившей слабости, но упрямо сделала шаг вперед, цепляясь дрожащими пальцами за стены и мебель, лишь бы не упасть.

— Куда ты идешь? — тихо, стараясь не спугнуть ее резким движением, спросил я, провожая ее взглядом.

Она остановилась на секунду, тяжело переводя дыхание, и бросила на меня через плечо холодный, колючий взгляд:

— В туалет.

Я молча кивнул, не смея больше спорить.

Опустившись на тяжелое кресло возле дверей, я сложил руки на груди и стал наблюдать за каждым ее шагом. Мне было физически больно смотреть на ее муки, на то, как каждое движение отзывается болью в ее изможденном теле. Но раз она так отчаянно требовала дистанции, раз мое присутствие и мои прикосновения вызывали в ней только отвращение и страх — я решил сдержать себя.

Я буду держать дистанцию. Хотя бы ради того, чтобы она перестала задыхаться от ужаса рядом со мной.

Она вернулась из ванной, цепляясь за косяки и с трудом переставляя ноги. Каждый шаг давался ей с невероятным трудом. Дойдя до кровати, Лия без сил рухнула на матрас, тяжело и шумно выдыхая воздух, словно пробежала марафон. Она лежала с закрытыми глазами, бледная как полотенце, и даже не пыталась укрыться пледом.

Я медленно поднялся с кресла, стараясь не делать резких движений, чтобы снова не спровоцировать ее вспышку, и подошел к столику, где все еще стоял остывающий поднос с едой.

— Тигренок, поешь немного... ты голодная, наверное, — как можно мягче произнес я, аккуратно беря тарелку и присаживаясь на самый краешек стула рядом с кроватью, оставляя между нами безопасное расстояние.

Лия даже не открыла глаза. Она лежала безвольной куклой, тяжело и прерывисто дыша, а ее бледные губы едва заметно шевельнулись.

— Убери... — прошептала она едва слышно, отворачивая голову к стене. — Я ничего не хочу. Оставь меня.

Я чувствовал, как внутри меня все сжимается от беспомощности. Ей нужно было восстанавливаться, нужны были силы, но заставить ее сейчас было просто невозможно — любое слово, любое движение вызывало у нее только отторжение.

Я медленно опустил тарелку обратно на столик, тяжело вздохнув.

— Хорошо, как скажешь, — тихо ответил я, поднимаясь на ноги. — Но тарелка останется здесь. Если захочешь — она на столе.

Я сделал шаг назад, давая ей понять, что не собираюсь настаивать или нарушать ее границы.

Отойдя к креслу, я снова опустился в него, сложив руки на коленях, и остался сидеть в темноте, сторожа ее сон и выжидая момент, когда ей снова понадобится помощь.

Прошла еще пара часов. В комнате сгустилась вечерняя темнота, которую разгонял лишь тусклый свет уличных фонарей за окном. Лия так и не притронулась к еде.

Она лежала неподвижно, изредка вздрагивая во сне или от боли, а я сидел в своем кресле у двери, боясь лишний раз шевельнуться, чтобы не нарушить хрупкую тишину.

Я чувствовал себя последним трусом, но страх сделать хуже сковывал по рукам и ногам. Я так боялся спугнуть ее окончательно, что каждое мое движение было выверено до миллиметра.

Тишину разорвал слабый, хриплый стон. Лия заворочалась на постели, тяжело выдыхая. Я тут же подался вперед, напрягаясь всем телом.

— Лия? — как можно тише позвал я, не вставая с места. — Тебе хуже? Воды принести?

Она медленно приоткрыла глаза, посмотрела мутным, лихорадочным взглядом в потолок и с трудом повернула голову ко мне. В полумраке ее лицо казалось совсем прозрачным.

— Зачем ты... сидишь здесь? — голос звучал надломленно и слабо, в нем больше не было прежней ярости — только бесконечная, иссушающая усталость.

— А куда я по-твоему уйду? — горько усмехнувшись, тихо ответил я, все так же держа дистанцию и не приближаясь к кровати. — Чтобы ты снова попыталась встать и грохнулась на пол?

— Мне всё равно... — выдохнула она, закрывая глаза и отворачиваясь. — Я хочу, чтобы этого дома не было. Чтобы ты... чтобы вы все исчезли.

Ее слова резали по живому, но я стерпел.
— Я знаю... — прошептал я, чувствуя, как внутри закипает глупая боль. — Но пока ты не сможешь нормально ходить, я просто буду рядом. Не трону тебя. Обещаю. Просто... поешь хоть чуть-чуть. Ты с ума сойдешь от истощения.

Лия тяжело вздохнула, но ничего не ответила. Она снова погрузилась в тяжелое забытье, а я остался сидеть в темноте

Дверь тихо скрипнула, и в проеме показался Джер. Он выглядел сонным, но собранным — с тем привычным выражением сдержанного спокойствия, которое в этот момент казалось мне почти невыносимым.

Он бросил долгий взгляд на меня — на мои затекшие плечи, на красные от усталости глаза, а затем перевел его на кровать, где в полумраке лежала Лия.

— Ты вообще спал? — тихо, едва шевеля губами, спросил он, прикрывая за собой дверь.

Я лишь молча покачал головой, не отрывая взгляд от силуэта Лии.

— Как она? — Джер сделал шаг ближе, понизив голос до шепота.

— Не подпускает меня. Не ест. Почти не разговаривает, — мой голос прозвучал хрипло, будто я разучился говорить.

Джер скользнул взглядом по тумбочке, где так и стоял нетронутый поднос с едой. На секунду в его глазах мелькнуло понимание, и от этого молчаливого сочувствия мне стало только тошнотнее. Он перевел дыхание и заговорил снова, выбирая слова осторожно:

— Лотта проснулась. Она все утро спрашивает о Лие... Думаю, ей стоит увидеться с ней.

Раньше эта мысль вызвала бы во мне глухую, собственническую бурю. Во мне заговорило бы то старое, больное «нет», приказ никому не подпускать ее, прятать, держать при себе. Но после всего произошедшего, после того, как я собственными руками разрушил её доверие до основания, всё изменилось.
Я сглотнул ком в горле, тяжело поднялся из кресла и кивнул.

— Если Лия захочет... пусть зайдет, — тихо произнес я, впервые в жизни ставя ее желание выше собственного эгоистичного страха потерять.

Джер коротко кивнул в ответ и вышел в коридор, а уже через минуту дверь приоткрылась снова. В комнату тихо, почти невесомо вошла Лотта.

Я видел, как Лия вздрогнула от шороха шагов, как медленно повернула голову, и как на смену испугу в ее глазах пришло пронзительное, звенящее неверие. А потом они бросились друг к другу.

Плотина прорвалась. Тишину спальни разорвали сдавленные рыдания. Я слышал, как Лия захлебывалась слезами, вцепляясь в подругу мертвой хваткой, как шептала сквозь плач: «Ты жива... Господи... ты жива...», а Лотта растерянно и отчаянно повторяла, что она рядом, что все позади.

Каждое ее слово, каждый всхлип отдавались у меня в груди тупой, разрывающей болью. Она плакала — но не от страха передо мной, а от того хрупкого, живого тепла, которое я был неспособен ей дать.

Я стоял у самой двери, прислонившись плечом к косяку, и внутри меня всё выжигало дотла. Я не имел права подходить. Не имел права даже смотреть на них сейчас.

Сделав над собой нечеловеческое усилие, я оттолкнулся от косяка, тихо, бесшумно вышел в коридор и прикрыл за собой дверь, оставляя их вдвоем. Я опустился на пол прямо у стены, обхватив голову руками.

Впервые за все это время я отчетливо понял: ей больше не нужен мой страх, не нужна моя мнимая защита. Ей нужен был кто-то, кто не причинял ей боли. А я остался в коридоре, наедине с собственной пустотой.

Джереми бесшумно подошел по коридору и остановился рядом со мной, тяжело прислонившись спиной к стене напротив. Я даже не поднял головы, продолжая смотреть в пустую точку перед собой, чувствуя, как внутри всё выжжено дотла.

— Лиам, пошли, тебе нечего здесь делать, — тихо, но твердо произнес брат, кивнув на закрытую дверь спальни.

Я с трудом разлепил пересохшие губы, чувствуя, как саднит в горле.

— А если ей нужна будет помощь или она захочет пить? — хрипло бросил я, наконец подняв на него тяжелый, затуманенный бессонницей взгляд.

Джер вздохнул, скрестив руки на груди, и посмотрел на меня без тени привычного осуждения — только с глухой, уставшей усталостью.

— С ней Шарлотта. С Лией всё будет хорошо, — мягко, но безапелляционно отрезал он. — Пошли, поешь что-то, ты на мертвеца похож.

Я замер, глядя на свои побелевшие от напряжения пальцы, и тяжело выдохнул.

Мысль о том, чтобы уйти и оставить ее даже на пару минут, выворачивала наизнанку. Но Джер был прав в одном: от моего вида сейчас Лия только сильнее шарахалась бы в угол. Мое присутствие стало для нее еще одним источником яда.

— Ладно, — с трудом выдавил я, поднимаясь на ватных ногах. Каждое движение давалось тяжело, будто на плечи повесили свинцовые плиты. — Пойдем.

Мы спустились на кухню в почти осязаемой тишине. Джер молча достал из холодильника сэндвич, плеснул в стакан воды и молча поставил передо мной на стол.

Сам он прислонился бедрами к столешнице, наблюдая за мной с мрачным прищуром, в котором читалось тяжелое облегчение от того, что я хотя бы перестал таранить лбом закрытую дверь.

— Ешь, — коротко бросил он, кивнув на тарелку.

Я уставился на еду, чувствуя, как от одного запаха подступает тошнота. Кусок не лез в горло. Но я заставил себя сделать через силу один глоток воды, а затем отломил маленький кусок, понимая, что если свалюсь сейчас сам, никому от этого легче не станет. Особенно Лие.

— Она возненавидела меня, Джер, — тихо произнес я, не поднимая глаз на брата, чувствуя, как внутри снова затягивается тугая петля. — Каждое мое слово, каждый жест... Для нее я теперь просто монстр, от которого нужно бежать.

Джер тяжело вздохнул, уставившись куда-то в пол.

— А ты чего ожидал, Лиам? — его голос прозвучал безжалостно честно, но без злости. — Ты запер ее в этом доме, отрезал от всего мира и решил, что сможешь контролировать каждый ее вздох, прикрываясь заботой. Доверие не покупается силой, брат. Ты сам заслужил этот взгляд.

Его слова резали по живому, но спорить было бесполезно. Я знал, что он прав. Я сам загнал нас обоих в этот тупик, и теперь расплачивался за каждую ошибку, за каждый свой проклятый страх потерять ее.

Я отложил недоеденный сэндвич, опустив голову на ладони. Внутри царила выжженая, звенящая пустота, но где-то на самом дне теплилось одно-единственное осознание: пока она там, в безопасности с Лоттой, и пока ей не грозит опасность — я выдержу. Я буду держаться в тени столько, сколько потребуется.

Прошло несколько часов. Кухня провоняла дешевым табачным дымом — пепельница переполнилась окурками, а в воздухе висела серая, удушливая взвесь.

Я сидел за столом, механически сминая в пальцах очередную сигарету и в сотый раз прокручивая в голове то, как она смотрела на меня перед этим. Как там она? Хоть бы боль немного отпустила... Хоть бы она улыбнулась Лотте, забыв об этом кошмаре хотя бы на пару минут.

Тихий скрип половиц в коридоре заставил меня подскочить на месте с такой резкостью, что стул с грохотом отъехал назад.

В проеме показалась Лотта. Выглядела она бледной и уставшей, но в глазах больше не было того безумного ужаса, что преследовал ее в последние дни. Она уверенно направилась прямо к Джеру, который тут же шагнул ей навстречу и крепко прижал к себе, утыкаясь носом в макушку.

— Она спит, не буди ее, — тихо, но твердо сказала Лотта, обвивая руками шею Джерри и находя в его объятиях долгожданное успокоение.

Я тихо приоткрыл дверь спальни и замер на самом пороге, боясь издать лишний звук.

В комнате царил густой полумрак, разгоняемый лишь тонкими полосками света от уличных фонарей.

Лия спала, свернувшись калачиком почти на самом краю кровати — так далеко от центра, насколько это было возможно, словно даже во сне подсознательно пыталась держаться как можно дальше от того места, где недавно сидел я.

Несколько секунд я просто стоял столбом, не решаясь сделать ни шага вперед.

Потом медленно, словно ступая по битому стеклу, прошел к креслу у окна и тяжело опустился в него. Я не смел приближаться.

Она дышала тихо, но сбито, иногда едва заметно морщась во сне. Даже сейчас, в забытьи, ее пальцы были до побеления крепко сжаты в кулаки, будто она продолжала отчаянно с кем-то бороться в своих кошмарах.

Я смотрел на нее, и с каждой секундой внутри становилось только тяжелее, чернее.

Перед глазами вдруг всплыла совсем другая картина. Джер и Лотта. То, как она сама, без тени страха, прижималась к нему, когда они спустились на кухню. Как искала его объятия, находя в них убежище. Как рядом с близким  человеком ее плечи переставали так надрывно дрожать.

А стоило взгляду снова вернуться к Лии, как меня окатывало ледяной волной. Стоило мне сделать хоть шаг в ее сторону — и она сжималась в комок, словно перед ней стоял не живой человек, а жуткое чудовище.

Я сам сделал так. Собственными руками, своей дурной слепой ревностью и страхом потерять уничтожил любую возможность однажды увидеть в ее глазах хоть каплю доверия или тепла.

— Идиот... — едва слышно, с горькой усмешкой выдохнул я, опуская голову и проводя ладонью по лицу.

Наверное, именно так и выглядело самое страшное наказание. Сидеть в полумраке, смотреть на человека, которого полюбил больше собственной жизни, и с ужасом осознавать: она боится тебя сильнее, чем всего остального мира.

В комнате на мгновение стало совсем тихо.

И вдруг Лия беспокойно заворочалась. Сначала едва заметно, словно от холода, а потом сильнее. Ее дыхание сорвалось на хриплый свист, а пальцы судорожно вцепились в простыню, сминая ткань в кулаках.

— Нет... — сорвался с ее пересохших губ отчаянный, еле слышный шепот.

Я мгновенно выпрямился в кресле, все тело натянулось струной.

— Лия... — сорвалось с моего языка.

Она не слышала. Ресницы бешено дрожали, бледное лицо болезненно исказилось от новой волны ужаса.

— Не надо... пожалуйста... — ее голос надломился, превратившись в тихий скулеж.
Каждое ее слово, каждый звук били прямо под ребра, выбивая воздух.

Я инстинктивно сорвался с места, собираясь подлететь, схватить за плечи, попытаться защитить от ее же собственного кошмара — но в последний момент резко замер в нескольких шагах от кровати.

Нет.

Если я сейчас наброшусь на нее со своими прикосновениями, она проснется в еще большем ужасе. Для нее мой испуг и мое участие сейчас равны опасности.

Я так и остался стоять столбом в полушаге от матраса, сжав кулаки до боли в суставах, беспомощно и мучительно наблюдая за тем, как она мечется в ловушке собственного разума.

А затем Лия резко, с диким вздохом вскрикнула и рывком села на кровати, судорожно хватая ртом воздух — так, словно только что сорвалась с обрыва и чудом вынырнула из ледяной, удушающей воды.

Казалось, ее тело всё еще находилось там, в том кошмаре, хотя глаза уже открылись. Она метала испуганный взгляд по темной комнате, не цепляясь ни за единый предмет — пока наконец не столкнулась со мной.

И в ту же секунду ее лицо побелело еще сильнее, превращаясь в безживотную маску.

Лия дернулась, сдавленно пискнув. Она даже не сразу поняла, где находится — ее взгляд судорожно метнулся к двери, потом к окну, словно она уже инстинктивно искала путь для побега. А затем резко, неуклюже отползла назад, до упора вжимаясь спиной и лопатками в жесткое деревянное изголовье кровати, отчаянно пытаясь сквозь него раствориться в стене.

— Не подходи... — хрипло, сорванным от слез голосом выдохнула она, и в этом звуке было столько невыносимой боли, что меня будто полоснули ножом по живому.

Эти два коротких слова ударили меня сильнее любого физического выстрела, выбивая из легких последние остатки воздуха.

Я замер на месте, боясь даже вздохнуть громче обычного, и медленно, плавно поднял обе руки ладонями вперед, показывая ей раскрытые пальцы. Я не угрожаю. Я на расстоянии.

— Не подойду, — как можно тише, едва шевеля губами, пообещал я. — Клянусь.
Она не сводила с меня расширенных от паники глаз, продолжая судорожно, всхлипывая, втягивать воздух. Грудь под тонкой тканью майки тяжело и часто вздымалась после кошмара.

Несколько долгих, мучительных секунд между нами висела звенящая, давящая на перепонки тишина, нарушаемая лишь ее прерывистым дыханием.

Я сглотнул вязкую слюну, пытаясь разлепить пересохшее горло, и осторожно нарушил молчание:

— Это был... сон?

Лия не сразу ответила. Она медленно опустила взгляд на собственные пальцы, вцепившиеся в одеяло мертвой хваткой. Ее руки продолжали крупно, мелко дрожать.

— Нет... — почти неслышно, сквозь зубы прошептала она, и в этом выдохе сквозила такая безысходность, от которой внутри всё обвалилось в ледяную пропасть. — Сон закончился раньше.

Эти тихие слова ударили под дых с оглушающей силой. Я отчетливо понял: она говорила вовсе не о ночном кошмаре. Она говорила о реальности. О том, что ее личный кошмар никуда не делся, и что этот кошмар — я.

В груди защемило тупой, невыносимой болью, но я заставил себя не делать резких движений. Я медленно, стараясь не спугнуть ее каждым миллиметром своего тела, опустился обратно на жесткое кресло, строго сохраняя между нами ту самую безопасную дистанцию, которую она так отчаянно требовала.

— Хочешь воды? — так же тихо спросил я, кивнув на графин на тумбе. — Я поставлю стакан возле кровати и сразу отойду. Сразу уйду.

Она долго молчала. Время в комнате словно застыло, густое и тягучее, полное недоверия и страха.

Потом ее подбородок едва заметно, словно через силу, качнулся вниз. Крошечное, выстраданное движение.

Ни слова благодарности. Ни единого намека на прощение. Ни капли доверия в расширенных зрачках. Просто слабое, вынужденное согласие принять воду — при единственном условии, что я не приближусь к ней ближе дозволенного.

И почему-то именно это крошечное, почти незаметное кивание ощущалось для меня сейчас важнее и ценнее всего на свете.

Доказательство того, что мост между нами еще не сожжен окончательно.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, поднялся с кресла, подошел к столику и налил полный стакан прохладной воды. Тотчас же отступив на шаг, я аккуратно поставил его на край тумбочки — ровно на таком расстоянии, чтобы она могла дотянуться, не вставая с постели, и чтобы мои пальцы при этом даже случайно не пересекли невидимую границу ее безопасности.

— Вот, пей, — так же тихо бросил я и сразу же отступил назад, возвращаясь в свое кресло. Я опустился в него, сложив руки на коленях, показывая, что полностью во власти ее условий.

Лия помедлила еще несколько секунд, недоверчиво косясь то на меня, то на стакан.

Я намеренно отвел взгляд, чтобы она не чувствовала на себе давления. Наконец она медленно качнулась вперед, опираясь дрожащими руками на матрас, и протянула к тумбочке худенькую, бледную руку. Пальцы ее тряслись так сильно, что стекло едва слышно звякнуло о дерево.

Она жадно, торопливо припала к воде, делая большие глотки, будто пыталась смыть горечь того страха, что душил ее изнутри.

Я сидел в полумраке, стараясь смотреть на нее лишь изредка, исподлобья. Каждый ее вдох отдавался у меня в груди глухим эхом. Мне безумно хотелось подойти, укутать ее пледом, сказать тысячу правильных слов, но я знал — любое мое слово сейчас будет лишним. Любое движение станет трещиной на хрупком льду.

Осушив стакан почти до дна, Лия тяжело опустила его обратно на тумбочку. Она шумно выдохнула, уткнувшись лбом в колени, и тихо замерла, обхватив себя руками за плечи.

— Если тебе станет плохо — позови меня, — как можно спокойнее пообещал я, нарушая тягостную тишину. — Я буду здесь, в кресле. Я не буду подходить без разрешения.

Она не ответила. Не подняла головы, не подала ни единого знака, что услышала меня. Но в этот раз она не оттолкнула меня новыми криками и не забилась в истерике. И для меня это молчание сейчас звучало громче любых слов.