Один шрам на двоих

«Лиам»

Злость распирала меня изнутри, сжигая все на своем пути. Стоило мне только вспомнить, как этот ублюдок Джереми посмел притерется к моему тигренку, как перед глазами всё застилало багровой пеленой. Я всю ночь просидел в машине, сдерживая себя, не давая волю своей одержимости, чтобы не напугать её, чтобы не сделать ей больно лишним движением. А этот святоша решил, что сможет взять её под свое крыло? Показать благородство за мой счет?

Я бил куда попало, не глядя, вымещая всю накопленную ярость. Разум отключился полностью.

— Всё, хватит, Лиам! — рявкнул Джереми, с силой отталкивая меня в сторону и преграждая путь. — Ты пугаешь Лию, псих чертов!

От толчка я пошатнулся, но тут же перевел тяжелый, злой взгляд туда, где только что стояла она. Я ждал увидеть ее испуганные глаза, ждал, что она сожмется от страха перед моей яростью.

Но на кухне было пусто. Ни шороха, ни тени.
Где она?

Эта мысль ударила под дых сильнее любого удара в драке.

Я подорвался с места, начисто игнорируя Джереми, и бросился к выходу из кухни, чувствуя, как ледяной липкий ужас сменяет недавнюю ярость.

Я метался по дому, словно загнанный зверь, заглядывая в каждую комнату, проверяя каждый угол. Сердце колотилось где-то в горле, отстукивая бешеный ритм. В прихожей мой взгляд упал на входную дверь — она была приоткрыта, а сквозь щель врывался сырой, пронизывающий ветер.

Догадка ударила раскатом грома: она сбежала.

На улице бушевал ливень, стояла ледяная погода, температура падала с каждой минутой, а она, обессиленная, израненная, выскосила в эту стихию.

Паника, смешанная с диким ужасом за нее, полностью захлестнула меня.

— Джереми! — взревел я так, что затряслись стекла, бросая взгляд на замершего товарища. — Она сбежала!

Не дожидаясь ответа, я сорвался с места. Дверь с грохотом ударилась о стену, и я вылетел наружу, прямо под стены проливного дождя, готовый перевернуть весь этот проклятый мир, но найти ее раньше, чем холод и этот лес сломают ее окончательно.

Я бежал, спотыкаясь о мокрые корни и скользкие камни, не разбирая дороги. Вода моментально пропитала одежду, прилепив ткань к телу, но мне было абсолютно плевать на холод. В голове стучало лишь одно: нужно её найти.

Каждая секунда промедления казалась смертельным приговором. Я знал этот чертов лес, знал, какую погоду он приносит, и от этого внутри всё сжималось в ледяной ком. Она замерзнет. Без теплой одежды, испуганная — она просто не выживет в этой сырой, безжалостной глуши.

Паника, острая и удушающая, смешивалась с яростью на самого себя. Зачем я только дал повод? Зачем сорвался?

Я хрипло выдохнул, заставляя себя перебирать ногами быстрее, хотя грязь затягивала ступни с пугающей силой.

Я не просто переживал за нее — я понимал с абсолютной, звенящей ясностью: если с ней что-то случится, если этот лес отнимет ее у меня, я просто не переживу. Мой мир рухнет, оставив после себя выжженную пустыню.

— Лия! — взревел я в пустоту леса, срывая голос, перекрывая шум ливня. — Лия!

Ответа не было. Только глухой рокот дождя и темные силуэты деревьев, насмехающихся над моим отчаянием.

Я мчался сквозь чащу, раздвигая мокрые ветки, вглядываясь в серую пелену дождя, но вокруг были лишь деревья и непроглядная грязь. Прошло уже черт знает сколько времени, а от нее не было ни единого следа.

Лес словно насмехался надо мной, скрывая любые зацепки. Я выкрикивал ее имя, пока в горле не запершило от крови, но в ответ слышал лишь завывание ветра и шум воды. Ничего. Абсолютно пусто.

Паника уже подбиралась к горлу, когда впереди, сквозь пелену ливня, мелькнула темная фигура. Джереми. Он тоже выскочил за мной в этот проклятый лес и теперь стоял у раскидистого дуба, тяжело опираясь руками о коленки и пытаясь отдышаться. На его лице читалась та же тревога, но в глазах застыло упрямое спокойствие.

Я подлетел к нему, хватая за мокрые плечи куртки:

— Нашел?! Где она?!

Джереми тяжело помотал головой, отводя мокрые пряди волос со лба.

— Нет, Лиам, пусто, — выдохнул он, переводя дыхание. — Я прочесал всё до старой просеки. Ее нигде нет.

— Черт! — я со злости ударил кулаком по стволу дерева, едва сдерживая крик. — Мы должны искать дальше! Она замерзнет, черт возьми, ты понимаешь?!

— Послушай меня, успокойся на секунду, — Джереми перехватил мою руку, удерживая от новой вспышки ярости. — Посмотри на карту в голове. Куда она побежала? На запад, к старой дороге. Она что, дура совсем по лесу кружить? Сто процентов она вышла к трассе. Идет сейчас где-то по обочине в сторону города или полицейского участка.

Его слова резанули слух, но в них была хоть какая-то логика. Дорога. Трасса.

— Дорога... — прошептал я, чувствуя, как внутри на секунду замирает сердце. — Если она дошла до трассы, ее могли подобрать какие-то ублюдки... или она могла упасть прямо у обочины.

— Хватит себя накручивать, — жестко оборвал меня Джереми, вытирая воду с лица. — Она умная девочка, она пыталась выжить. Давай прочешем отрезок до шоссе, пока не поздно.

Я бежал следом за Джереми, но внутри меня все кипело от ярости, смешаннной с липким, удушающим страхом. Как она посмела? Куда ее понесло в этот чертов ливень, в эту глушь, где каждый куст может стать могилой? Мои зубы были стиснуты до боли, а кулаки сжаты так, что ногти впивались в ладони. Я злился на неё за этот побег, злился на себя за то, что сорвался, но больше всего — на этот проклятый мир, который посмел поставить моего тигренка под удар.

Мы ускорили шаг, почти срываясь на бег, пробираясь сквозь чащу в направлении старой лесной дороги. Каждый из нас всматривался в каждую тень, в каждый разлом земли под ногами, надеясь увидеть хоть малейший след — обрывок ткани, след босой ноги, хоть что-то, что подтвердило бы, что она здесь проходила.
Но вокруг было абсолютно пусто.

Лес словно зачистил все следы, смывая потоками дождя любые зацепки. Мы вышли к самой дороге, покрытой грязью и лужами, и замерли на обочине. Я окинул взглядом пустынное шоссе, уходящее в серую пелену тумана. Ни людей, ни машин, ни единого следа.

— Пусто... — выдохнул я, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а холод внутри становится невыносимым. — Ее здесь нет.

— Твою мать, и здесь ее нет! — вырвалось у меня с такой силой, что в груди обожгло огнем.

Я сорвался с места, бросаясь прямо на холодный асфальт дороги, всматриваясь в каждую темную тень у обочины, в каждый куст, в каждую канаву. Я метался по дороге, как безумный, размахивая руками и задыхаясь от переполнявшей меня ярости и паники.

— Лия! Тигренок, где ты?! — мой голос сорвался на хрип, превратившись в дикий, отчаянный вопль, который тут же растаял в плотной пелене дождя и надвигающейся ночи.

Бешенство кипело во мне, выжигая все мысли, оставляя только слепую, животную потребность найти ее.

Мы прочесывали этот проклятый лес и обочины до самой темноты. Часы тянулись как вечность, черное небо опустилось на землю непроницаемым куполом, а ливень сменился ледяной, моросящей взвесью, которая пробирала до костей. Мы шли плечом к плечу, подсвечивая себе тусклыми фонарями, но земля вокруг казалась мертвой. Ни следа. Ни единой зацепки. Ни звука, кроме шума ветра в ветвях.

Джереми остановился у раскидистой ели, тяжело переводя дыхание. Его лицо было бледным, а в глазах читалась та самая горькая правда, которую я отказывался принимать. Он устало потер лицо озябшими руками и посмотрел на меня с тяжелым сочувствием.

— Лиам, всё. Ее здесь нет, — глухо произвел он, делая шаг ко мне. — Мы прочесали всё вдоль и поперек. Пошли домой,. В темноте мы ее не найдем, мы только заблудимся сами и потеряем время.

От его слов меня передернуло, будто от удара тока. Я взбесился еще сильнее, отшатнувшись от него, как от врага.

— Домой?! Ты с ума сошел?! — закричал я, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Нет! Нет, черт побери! Ты не понимаешь? Ей страшно! Она там одна, замерзшая, израненная, в этой черной темноте! Я не могу ее оставить! Слышишь меня? Я не уйду!

Не слушая его больше, я развернулся и снова бросился , куда-то вглубь леса, туда, где ветки хлестали по лицу, а корни деревьев норовили сбить с ног.

Я искал ее всю ночь. Каждую проклятую секунду этой бесконечной тьмы я продирался сквозь кустарники, освещая лучом фонаря каждый сантиметр сырой земли. Я падал в грязь, обдирал руки о колючие ветки, но тут же поднимался и бежал дальше, срывая голос до хрипоты.

— Лия! Лия, ответь мне! — кричал я в черную пустоту, чувствуя, как сердце разрывается от ужаса.

Образы один страшнее другого лезли в голову: что она упала в овраг, что потеряла сознание от холода, что какие-то ублюдки все-таки нашли ее раньше меня. Меня трясло от бессилия и дикого, всепоглощающего страха. Я не замечал ни холода, ни боли .Весь мир сузился до одной-единственной цели — найти ее, согреть, забрать отсюда.

Когда серое, холодное утро наконец разогнало ночную тьму, меня словно ударило током. Внутри всё сжалось от лихорадочной догадки. Хижина! Старая охотничья пристройка в глубине леса. Джереми говорил, что проверял её вчера, но мало ли? Вдруг она смогла дойти туда? Вдруг спряталась от непогоды и сейчас забилась в какой-нибудь угол?

Эта призрачная надежда заставила меня сорваться с места. Я мчался туда на безумной скорости, не разбирая дороги, а чем ближе я подходил к ветхой постройке, тем отчетливей до меня доносились какие-то голоса и мерзкий, надрывный смех.

Сердце пропустило удар.

Я с размаху влетел в полусгнившую дверь, и картина, представшая перед глазами, в ту же секунду выжгла во мне всё человеческое.

Внутри находились двое каких-то мерзких, вонючих мужиков. А на полу... мой тигренок. Господи, она была раздета. Эти ублюдки буквально разодрали на ней всю одежду, изорвав ткань в клочья. Она лежала на грязном полу, беспомощная, сломанная, и тихо плакала, забившись в угол.

Я не успел.

Мозг пронзила страшная, леденящая кровь мысль, от которой земля ушла из-под ног: они уже сделали это. Они надругались над ней, пока я бегал где-то рядом и прочесывал пустой лес. Я опоздал. Я не защитил её.

Мир вокруг в один миг сузился до багровой пелены, и в груди взорвалась такая чудовищная, всесожгущая ярость, перед которой меркла сама смерть.

— Да как вы посмели?! — взревел я, не помня себя от ярости, и со всего маху налетел на ближайшего ублюдка.

Кулаки взлетали в диком, слепом исступлении. Я молотил его, вкладывая в каждый удар всю накопившуюся боль, страх и животную злобу. Мы покатились по полу, сбивая с ног стулья. Я вцепился в его воротник, готовый душить голыми руками, чувствуя под пальцами трепещущую жизнь и желая только одного — разорвать их всех за то, что они посмели прикоснуться к моей Девочке.

Второй придурок , оправившись от шока после моего внезапного нападения, мгновенно сориентировался.

Прежде чем я успел вбить его подельника в пол, он подскочил сбоку, грубо заломил мне руку за спину и с дикой силой приставил холодное, острое лезвие ножа прямо к моему горлу. Сталь мгновенно царапнула кожу, обжигая холодом.

— Дернущся — и кишки выпущу, псих! — прорычал он мне на ухо, перехватывая рукоять поудобнее и начиная давить на лезвие.

Я замер, чувствуя, как острие все глубже врезается в кожу. Воздух застрял в легких. В этот момент мне было плевать на себя, но я знал: если этот ублюдок перережет мне горло, Лия останется здесь одна. Наедине с ними. Навечно. Я напрягся, готовясь в последний момент сбросить его ценой собственной крови, как вдруг пространство вокруг прорезал оглушительный, звенящий грохот.

Выстрел.

Звуковая волна ударила по ушам так сильно, что в голове зазвенело.

Мужчина, державший меня за горло, вдруг захлебнулся воздухом. Его глаза полезли на лоб, хватка резко ослабла, и он тяжело, мешком осел на грязный пол прямо у моих ног.

Я резко дернулся, стряхивая с себя обмякшее тело, и судорожно обернулся.

В паре шагов от нас стояла Лия.

Её била такая крупная, безудержная дрожь, что она едва держалась на ногах, качаясь из стороны в сторону, как сломанная ветка в бурю. Лицо было бледным до синевы, а взгляд — стеклянным, абсолютно отрешенным от реальности. Но в ее вытянутых, мелко дрожащих руках всё еще дымился тяжелый охотничий обрез.

Тонкая струйка сизого дыма медленно поднималась от раскаленного ствола, растворяясь в сыром воздухе пристройки.

Она только что сделала это. Она спасла меня.

Реальность вокруг словно растворилась, оставив только звенящую, оглушающую тишину. Шок накрыл меня с головой, ледяной волной отрезая звуки и мысли.

— Лия... — сорвалось с моих губ, но голос звучал чужой, словно принадлежал кому-то другому.

Она даже не успела сделать шаг навстречу. Оружие с глухим стуком выскользнуло из ослабевших пальцев и ударилось о пол. Ее колени подкосились, и Лия рухнула вниз, потеряв сознание прежде, чем успела коснуться холодного камня.

Я бросился к ней, падая на колени прямо в пыль и осколки. Сердце рухнуло куда-то в пропасть, а в груди застрял немой, раздирающий горло крик.

Подхватив ее безвольное тело, я прижал ее к себе, чувствуя, как опасно и слабо бьется ее пульс. Ее щека была холодной, а дыхание — почти незаметным.

— Лия... Эй, смотри на меня, Лия! — мой голос срывался на хрип, ладони дрожали, пытаясь зажать теплую кровь или хотя бы согреть ее ледяные пальцы.

Вокруг стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь моим тяжелым, судорожным дыханием.

Второй бандит, осознав, что только что произошло, с перекошенным от ужаса лицом пятился к выходу, бросая испуганные взгляды на лежащего товарища и на меня.

Но мне было плевать на него. Весь мой мир сузился до этой хрупкой девчонки на моих руках, которая отдала все силы, чтобы спасти меня.

Я резко опустился на колени рядом с ней, отбросив мысли о сбежавшем ублюдке, и дрожащими пальцами начал лихорадочно осматривать Лию с головы до ног, выискивая раны.

То, что открылось моим глазам, заставило кровь застыть в венах.

Вся она была усыпана синяками, глубокими ссадинами и кровоточащими царапичками.

Но самый страшный, невыносимый ужас ждал внизу. Ее ступни... Они были изодраны в мясо. Кожа на пятках и пальцах была содрана до кровавых лохмотьев, подошвы покрыты сплошной коркой запекшейся крови, а в открытые раны набилась грязь, мелкие камни и пыль.

Боже мой... Сколько же ей пришлось вытерпеть? Как она вообще шла? Как у нее хватало сил держаться на ногах, стоять, да еще и поднять тяжелое оружие, чтобы спасти меня, когда каждая доля секунды должна была приносить ей адскую, нечеловеческую боль?

Горький ком подступил к горлу, обжигая изнутри. Я задохнулся от подступивших слез ярости и жалости, осторожно, боясь сделать еще больнее, приподнял ее изувеченные ноги, прижимая к себе это хрупкое, сломанное тело.

Каждая секунда тянулась как вечность. Я летел вперед, моля только об одном, чтобы её сердце продолжало биться.

Я нес ее домой, стиснув зубы так, что челюсти сводило от боли и ярости, но бежал максимально плавно, стараясь не трясти ее слабое, исковерканное тело. Каждый шаг отдавался эхом в груди. Я прижимал ее к себе изо всех сил, пытаясь передать ей хоть капельку своего тепла, согреть ее ледяную, обмякшую кожу, забрать этот адский холод себе.

Когда я влетел на крыльцо и распахнул дверь, в прихожей нас уже ждали Джереми и Лотта.

На их лицах застыла немая драма, но мне было наплевать на их шок, на их слова и взгляды. Весь мир сузился до Лии в моих руках.

— Дорогу! — рявкнул я глухим, сорванным голосом, даже не глядя на них, и промчался мимо, устремляясь прямиком в спальню.

Я опустил ее на кровать так бережно, будто она была сделана из тончайшего стекла, сразу же укутывая в теплое одеяло. Лотта следовала за нами по пятам, влетев в спальню следом за мной, и рухнула на колени прямо у края кровати, судорожно хватая Лию за холодные пальцы.

— Лия... Лия, девочка моя, очнись, пожалуйста... — со слезами в голосе шептала Лотта, а затем резко вскинула голову, переводя на меня дикий, полный ненависти взгляд.

Она подскочила ко мне, со злостью ударяя кулаками мне в грудь, и закричала, срывая голос:

— Это все из-за тебя! Слышишь ты, ублюдок?! Из-за твоей чертовой одержимости, из-за твоего психоза она сбежала в этот ледяной ад! Если бы не ты, она бы не оказалась там, она не умирала бы сейчас! Из-за тебя она едва дышит!

Ее слова падали на меня раскаленным свинцом. Я стоял на коленях рядом с постелью, принимая ее удары, даже не пытаясь оттолкнуть или защититься. Лотта была права. Внутри меня все обрывалось от этой жуткой, удушающей правды. Я сам загнал ее в угол, я заставил бежать.

Джереми ворвался в спальню спустя секунду, тяжело дыша и сжимая в руках большую аптечку. Он бросил ее на край кровати, но Лотта тут же заслонила Лию собой, отталкивая меня в сторону. Ее глаза были красными от слез, а лицо исказилось от презрения.

— Отойди от нее, ублюдок! — выкрикнула Лотта, закрывая собой искалеченное тело девочки. — Я сама обработаю раны! Из-за тебя она уже натерпелась, не смей к ней больше прикасаться!

От ее слов во мне взорвалась дикая, ослепляющая ярость. Кровь зашумела в ушах, выжигая остатки самообладания. Я резко поднялся с колен, нависая над ней, и прорычал сквозь стиснутые зубы:

— Какого черта, Джер?! Что она здесь вообще забыла?! Забери ее отсюда, пока я не пристрелил ее к чертовой матери! И вообще — выметайтесь отсюда оба! Живо!

Лотта тут же вспыхнула, открывая рот, чтобы вылить на меня новую порцию проклятий, но Джереми опередил ее. Лицо Джереми окаменело, он понял, что я нахожусь на грани срыва и еще секунда — и произойдет непоправимое.

Джереми молниеносно перехватил Лотту за руку, крепко сжав ее запястье, и наклонился к самому ее лицу.

— Солнышко, пожалуйста, пошли, — тихо, но жестко произвел он, не оставляя ей шанса на возражение.

Не дав ей опомниться, он потянул упирающуюся Лотту за собой, силой выворачивая ее из комнаты, и затворил за ними дверь, оставляя нас в тишине.

Дверь за ними щелкнула, отрезая нас от внешнего мира, и в спальне повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, хриплым дыханием Лии.

Я опустился обратно на колени у кровати, дрожащими пальцами расстегивая застежки аптечки. Сердце колотилось где-то в горле.

Я взял ватные диски, флакон с сильным антисептиком и принялся за дело. Сначала я бережно, но быстро обработал ее исцарапанные руки и плечи, смазывая кровавые ссадины.

Во мне одновременно кипела дикая, удушающая жалость к ней — к моей бедной, сломленной девочке, которая натерпелась такого кошмара, — и глухая, ослепляющая злость. Какого черта она вообще побежала в этот проклятый лес? О чем она думала, когда срывалась с места в ливень, не думая о последствиях, не понимая, в какую ловушку летит и как сильно разбивает мне сердце?

Но эти мысли мгновенно испарились, стоило мне опустить взгляд ниже.

Когда я добрался до ее ног, внутри все сжалось от ужаса. Там был полный пиздец. Кожа на пятках и ступнях была содрана в мясо, покрыта грязью, запекшейся кровью и глубокими рваными ранами.

Я сглотнул подступивший к горлу ком, взял чистый ватный диск, щедро смочил его антисептиком и с замиранием сердца приложил к ее изувеченной ступне.

В ту же секунду Лия судорожно зашипела. Ее тело резко выгнулось на кровати, пальцы инстинктивно вжались в простыню, а глаза — те самые глаза, которые казались погасшими навсегда, — распахнулись.

Она смотрела на меня затуманенным, расфокусированным взглядом. Секунда, две... а затем в ее глазах вспыхнул дикий, животный ужас. Она резко дернулась, словно от сильного ожога, и сорвалась с места, вжимаясь спиной в изголовье кровати.

Казалось, она даже не почувствовала адской боли в разодранных ногах, полностью поглощенная накрывшей ее паникой.

— Где я?! — ее голос сорвался на истеричный хрип, она лихорадочно озиралась по сторонам, судорожно натягивая на себя одеяло до самого подбородка. — Почему я здесь?!

— Тише, Лия, тише! — я медленно поднял руки, словно перед напуганным зверьком, и предельно осторожно присел на край матраса.

— Ты дома. Слышишь меня? Все хорошо. Ты в безопасности, их здесь нет.

Она тяжело, загнанно дышала, ее грудь часто вздымалась. Взгляд метался по стенам спальни, пока наконец не сфокусировался на моем лице. Она узнала меня. Плечи девочки чуть опустились, но ее по-прежнему била крупная, безостановочная дрожь.

В моей груди пульсировал один страшный, невыносимый вопрос, разрывая внутренности на части. Тот самый, который выжигал меня изнутри с той секунды, как я ворвался в гнилую пристройку и увидел её на полу.

Я должен был узнать. Я приоткрыл рот, собираясь заставить себя выговорить это ужасное, смертельное: «Они... они сделали это с тобой?»

Но слова застряли в горле комом раскалённого стекла.
Я не смог. Я физически не был готов услышать ответ. Одно дело — терзать себя догадками в темноте, и совсем другое — услышать от неё подтверждение того, что эти ублюдки переступили черту. Если бы она сейчас кивнула или произнесла это вслух... я бы сошёл с ума, разрушил этот дом дотла и убил бы всех вокруг, но вернуть ничего бы уже не смог.

Мой мозг взбунтовался, наотрез отказываясь произносить этот вопрос вслух, словно запретная фраза могла окончательно сделать кошмар неотменимой реальностью.

Я захлопнул рот, сглотнув горькую слюну, и отвёл взгляд, чувствуя себя последним трусом.

— Тише, тигрёнок, всё позади, — выдавил я из себя подобие мягкой улыбки, хотя внутри всё полыхало. — А теперь давай я отнесу тебя в ванную. Тебе нужно смыть с себя этот кошмар, обработать всё...

Я уже начал подниматься с колен, готовясь подхватить ее невесомое, дрожащее тело на руки, чтобы бережно донести до душа.

Но Лия резко отшатнулась назад, вжираясь спиной в стену, и выставила вперед ладони, словно защищаясь от удара. В ее глазах вспыхнул дикий, панический испуг.

— Нет! Не трогай меня! Я сама! — сорвалась она на надрывный крик, в котором сквозила такая отчаянная, животная тревога, что меня словно ожгло кипятком.

Я замер на полуслове, протянутые руки так и остались висеть в воздухе. Злость и растерянность на секунду смешались в груди, но, взглянув на ее бледное, трясущееся лицо и дикий взгляд, я тут же отбросил гордость.

— Тигренок, давай я, — как можно мягче, умоляющим тоном произнес я, делая шаг ближе. — Посмотри на себя. Ты стоять на ногах не можешь, у тебя все ступни содраны, ты же не сможешь сама...

— Я сказала — сама! — повторила она громче, сжимаясь в комок под одеялом и закрывая лицо руками, не позволяя мне даже приблизиться.

— Лия, давай хотя бы я тебя отнесу, а дальше ты сама? — не сдавался я, чувствуя, как внутри всё сжимается от беспомощности и страха за нее.

— Нет, нет... — задыхаясь от паники, прошептала она.

Игнорируя жуткую боль, она резко сбросила одеяло и попыталась подняться с кровати. Но стоило ее изувеченным, содранным в мясо ступням коснуться холодного пола, как комнату прорезал дикий, полный невыносимой муки стон.

Лия зашипела, ее колени мгновенно подкосились, и она рухнула обратно на матрас, без сил уткнувшись лицом в подушку.

Я чертыхнулся сквозь зубы — больше ждать было нельзя. Плевать на ее истерику, плевать на ее страх, сейчас здравый смысл был важнее.

— Всё, хватит, — глухо бросил я.

Не слушая больше никаких возражений, я резким, но максимально бережным движением подхватил ее бесчувственное к протестам тело на руки и бросился в ванную.

— Отпусти! Отпусти меня, ублюдок! — билась она в моих руках, срывая голос на хрип, цепляясь слабыми пальцами за мою одежду и пытаясь оттолкнуть, но сил сопротивляться у нее уже практически не осталось.

Я не стал слушать ее истерику и отступать. В два счета преодолев расстояние, я аккуратно, но крепко опустил ее прямо в теплую, набранную до половины ванну, сразу же подхватывая на руки, чтобы она не погрузилась с головой, и прижимая спиной к своей груди.

Вода тут же окрасилась в розоватый оттенок от смываемой грязи и запекшейся крови.

Лия тут же взвизгнула, забившись в моих руках с дикой, отчаянной силой. Она начала яростно отбиваться, колотя меня кулаками по плечам и захлебываясь слезами:

— Пусти! Пусти меня, ненавижу, урод, не трогай!

Ее крики разносились эхом по ванной комнате, проникая в самое сердце и разрывая его на куски, но я не отступил ни на сантиметр. Я крепко перехватил ее дрожащие запястья одной рукой, прижимая к себе, а второй взял губку, щедро намыливая ее гелем.

— Лия, Scheiße (блять), замолчи хоть на минуту и дай тебя искупать! — рявкнул я сорванным, полным отчаяния голосом, в котором звучала такая сталь, что она на секунду оцепенела, судорожно втянув воздух.

Я уже не мог слушать ее истерику — она делала только хуже нам обоим. Смягчив тон, но не ослабляя хватку, я заставил ее посмотреть на меня в зеркало перед ванной и тихо, сквозь зубы, добавил:

— Ты вся в крови и грязи, тигренок. Если я сейчас не помою тебя и не обработаю эти раны, ты просто сгоришь от инфекции. Потерпи. Позволь мне позаботиться о тебе. Пожалуйста.

Когда я наконец закончил, вода в ванной стала пугающе-темной. Я бережно, стараясь не задевать ее саднящую кожу, поднял Лию на руки, прижимая к своей груди, и тут же плотно укутал ее в большое пушистое полотенце, чтобы защитить от малейшего сквозняка.

Она уже не сопротивлялась — силы окончательно оставили ее. Лия лишь тяжело, прерывисто дышала, уткнувшись лицом мне в плечо и безвольно свесив руки.

Я быстрым, но плавным шагом вернулся в спальню, подошел к кровати и предельно аккуратно опустил ее на чистые простыни, сразу натягивая теплое одеяло до самого подбородка. Теперь предстояло самое больное — обработать те самые разбитые  ступни.

Я присел на край кровати, стараясь говорить максимально мягко, хотя внутри все сжималось от предчувствия того, через какую боль ей снова придется пройти.

— Лия, нам нужно обработать ступни, — тихо произнес я, заглядывая в ее затуманенные глаза. — Будет больно, я знаю. Но ты потерпи немного. Хочешь — можешь держаться за меня, можешь сжимать мою руку или даже кусать, если станет совсем невыносимо.
Только дай мне обработать раны, пожалуйста.

Она помедлила пару секунд, а затем едва заметно, тяжело кивнула, смирившись с неизбежным.

Я осторожно отодвинул край одеяла только в ногах, обнажая ее изувеченные, испачканные запекшейся кровью ступни. Взяв ватный диск и смочив его антисептиком, я протянул свободную руку ладонью вверх:

— На, держись.

Но она лишь гордо отвернула голову, даже не попытавшись взять меня за руку — гордая зараза, даже на краю пропасти пыталась сохранить хоть капельку своей упрямой гордости.

Я аккуратно приложил пропитанный ватный диск к первой ране.

Лия тут же резко выдохнула, ее тело напряглась до предела, а пальцы впились в простыню так, что костяшки побелели. Я видел каждую секунду ее мучений: как дрожали ее губы, как на глазах наворачивались слезы, а дыхание сбивалось в судорожные хрипы.

Она из последних сил держалась, закусив губу до крови, но боль оказалась сильнее любой гордости.

Не выдержав очередной волны жгучего, невыносимого жжения, Лия с глухим стоном резко подалась вперед и вцепилась обеими руками в мою руку, впиваясь ногтями в кожу и прижимаясь лбом к моему плечу.

— Я здесь, я держу тебя, тигренок, терпи... — шептал я, продолжая быстро и аккуратно очищать рану за раной, чувствуя, как ее слезы обжигают мою кожу сквозь ткань рубашки.

Я продолжал терпеливо сидеть неподвижно, позволяя ей цепляться за меня столько, сколько нужно, пока последняя рана не была обработана.

Когда я окончил очищать раны и закрепил повязки, я оставил ее ноги прикрытыми, давая коже немного подышать.

Но Лия все так же крепко цеплялась за мою руку, уткнувшись лицом мне в плечо, полностью погруженная в шок и боль, и даже не заметила, что все уже закончилось.

Я мягко улыбнулся сквозь боль в сердце, поднял свободную руку и положил ладонь ей на голову, принявшись медленно, успокаивающе гладить по растрепанным волосам.

— Тигренок, я все, — шепнул я как можно мягче, боясь спугнуть ее.

От звука моего голоса Лия вздрогнула, будто очнувшись от тяжелого сна. До нее дошло, что я все еще сижу так близко. Она резко, словно от удара, отскочила от меня, забившись в самый угол и вжимаясь спиной в изголовье кровати, натягивая одеяло по самую грудь.

На секунду в ее глазах снова мелькнул испуг, но следом за ним пришло осознание. Она опустила покрасневшие глаза в пол, пальцы нервно скомкали край ткани, и совсем тихо, едва слышно произнесла:

— Спасибо...

— Ненужно , — перебил я, и мой голос прозвучал куда серезнее, чем планировалось, тяжело и жестко отскакивая от стен комнаты.

Я резко выпрямился, нависая над ней, не позволяя ей снова спрятаться в кокон из страха и молчания. Злость, которую я так старательно глушил все это время, пока обрабатывал ее раны, снова подняла голову, требуя ответов.

— Чем ты вообще думала, когда убегала? — процедил я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как внутри снова закипает горячая, удушающая ярость. — Думала, я не найду тебя? У тебя вообще мозги есть?!

Перед глазами тут же, с жуткой четкостью, начали всплывать те самые кадры. Снова и снова в голове прокручивался этот кошмар: пустая кухня, проклятый ливень за окном, мои дикие поиски в кромешной тьме ледяного леса, сорванный голос и тот момент, когда я вломился в гнилую хижину и увидел ее, почти безжизненную, на полу. От этих воспоминаний пальцы сами собой сжались в кулаки до побелевших костяшек.

— А что мне оставалось делать?! — ее голос сорвался на пронзительный, звенящий крик, полный отчаяния и ненависти. Она вскинула руки, и в этом жесте было столько боли, что воздух в комнате буквально затрещал. — Ты — монстр! Ты держишь меня здесь, как чертову собаку! Ты разрушил, испортил всю мою жизнь!

Лия судорожно всхлипнула, но не отвела глаз. Ее взгляд, полный ярости и слез, прожигал меня насквозь. Дрожащим, побелевшим пальцем она резко провела по правой щеке, указывая на тускло блестевший при свете ночника багровый шрам — уродливую метку от кошмара.

— Ты убил моих родителей! — кричала она, задыхаясь от истерики и собственной беспомощности. — Посмотри... посмотри на меня! Что ты наделал с моим лицом?! Что ты вообще со мной сделал?!

Ее слова ударили меня под дых сильнее любого физического удара. Я опешил, качнувшись назад, а в груди вспыхнуло ослепительное, удушающее пламя. Каждое ее движение пальца по этой чертовой отметине резало меня по живому, напоминая о моей собственной вине, о той аварии, о крови и о той пропасти, в которую мы оба скатились.
Но обвинения в убийстве родителей резали больнее всего. Во мне одновременно поднималась дикая злость на ее слова и страшное, сжигающее изнутри чувство вины, перед которым я был совершенно бессилен.

Ее слова падали на меня раскаленными камнями, но следом за ними она сорвалась окончательно. Лия бросилась вперед, наплевав на дикую боль и начала отчаянно колотить меня кулаками в грудь.

Ее удары были слабыми, хаотичными, но в каждом из них кипела такая невыносимая, разрушающая ненависть, что меня будто прошибало током от каждого толчка.

— Ненавижу тебя! Ненавижу! — задыхаясь от истерики и захлебываясь слезами, орала она, продолжая лупить меня в грудину. — Почему ты такой?! Почему Джереми может к Лотте относиться нормально?! Она хотя бы не боится рядом с ним дышать, а ты... ты! Ненавижу тебя!

Ее пальцы цеплялись за мою одежду, ногти больно царапали кожу через ткань, а голос сорвался на хриплый, надрывный вой.

Я не шелохнулся. Я даже не пытался перехватить ее руки или отстраниться, принимая каждый удар, как заслуженное наказание. Но сравнение с Джереми и Лоттой резало по живому. Внутри меня все оборвалось от ее слов, а перед глазами заплясали красные круги.

Я терпел ее истерику ровно до тех пор, пока ее дыхание не сорвалось окончательно, а силы не покинули ее измученное тело. Лязгнув зубами от напряжения, я резким, но сильным движением перехватил ее запястья, прижимая их к ее же груди, и глухо, сдавленно рявкнул:

— Замолчи! Хватит!

Ее слова ударили хлеще пощечины, взбаламутив всё, что я так тщательно пытался загнать на самое дно. Перед глазами на секунду поплыло: узкий коридор родительского дома, злой шепот матери, отчаянный звон разбитой посуды из прошлого, которое я поклялся оставить позади...

Я яростно мохнул головой, отгоняя навязчивые тени, и сорвался окончательно, выплевывая слова прямо ей в лицо:

— Да что ты вообще обо мне знаешь?! — мой голос сорвался на ревущий хрип, заглушая ее всхлипы. — Ничерта ты не знаешь! Ты смотришь на меня и видишь только зло, только монстра! Тебе плевать, что я чувствую, тебе удобно думать, что я просто тиран!

Я сжав ее запястья с такой силой, что кости под пальцами хрустнули, встряхнул ее, заставляя смотреть на меня расширенными от шока глазами.

— Ты думаешь, я мечтал быть таким?! Думаешь, мне в кайф каждый день сдерживать то дерьмо, что клокочет внутри?! Джереми для тебя хороший? Ну так беги к нему, какого черта ты здесь из себя жертву строишь?! Но нет, ты будешь сидеть здесь и тыкать мне в лицо тем, какой я урод, потому что тебе проще обвинить во всем меня, чем признать хоть что-то!

Я резко дернул ее на себя, заставляя смотреть в глаза , и продолжил орать, вкладывая в каждый звук всю накопленную за эти часы ярость, всю боль от ее побега и этого проклятого сравнения:

— Тебе нужен монстр?! Ты постоянно твердишь, что я чудовище, что от меня одни беды?! — мои пальцы вжались в ее плечи так, что кожа наверняка побелела, а дыхание сбивалось от бешеного пульса. — Так знаешь что?! Раз ты упорно видишь во мне только зло, то какого черта я должен перед тобой распинаться и доказывать обратное?!

Я задохнулся на секунду воздухом, чувствуя, как внутри окончательно рухнуло последнее самообладание. Маска, которую я часами пытался выстроить по кирпичику, треснула и разлетелась вдребезги. Если она так хотела увидеть тирана — она его получит.

— Раз ты видишь во мне только зло, так почему бы мне не перестать носить эту маску и наконец не оправдать твои ожидания? — выплюнул я прямо ей в губы, с диким, злым отчаянием в глазах. — Наказать тебя за то, что ты посмела сбежать от меня!

Не давая ей опомниться, я резким, грубым движением развернул её, опрокинув животом поперёк своих коленей, намертво прижимая тяжёлой рукой к себе, чтобы она не могла даже дёрнуться.

— Шестнадцать часов, Лия! Шестнадцать чертовых часов! — рявкнул я, срывая голос в хрип, и обрушил первый тяжёлый удар ей по бёдрам, заставив её захлебнуться криком.

Хлопок ладони по ткани прозвучал в комнате как выстрел. Она дёрнулась, попыталась выгнуться и вырваться из-под моего веса, но я лишь мёртвой хваткой впечатал её в свои колени, прижимая свободной рукой за поясницу так, что она не могла даже вздохнуть полной грудью.

— За каждый гребаный час, пока я сходил с ума в этом проклятом лесу! — продолжал орать я, занося руку для следующего удара.

— Пусти! Больно! Ненавижу тебя! — билась она в истерике, колотя кулаками по полу, но её сопротивление было жалким.

— Один! — рявкнул я, вкладывая в удар всю злость от мыслей о том, что она замёрзнет где-то в овраге.

Хлопнула ладонь.

— Два! За то, что заставила меня перерыть каждый чертов куст!

Она закричала громче, захлебываясь слезами, а я продолжал методично, жестко отсчитывать минуты нашего кошмара.

— Три! За твой чертов побег!

— Четыре! За каждую минуту страха, что я больше никогда тебя не найду!

Я занес руку для пятого удара, замахиваясь шире, с размаху опуская ладонь...

И вдруг реальность вокруг словно треснула.

Хлопнувший по телу звук резанул по ушам невыносимо громко, но вместо долгожданного облегчения в груди вдруг что-то оборвалось.

Под моей ладонью Лия даже не пискнула — она лишь вжалась лицом в простыню, сгорбившись, судорожно втянув в себя воздух и отчаянно, беспомощно сжавшись в крошечный, дрожащий комок, закрыв голову руками.

Перед глазами вдруг вспыхнула другая комната.

Полумрак.

Сжавшаяся на полу мать, закрывающая голову руками.
Потом — сестра. Такая же маленькая, дрожащая, беспомощная.

И мужчина, который должен был быть их защитой, а вместо этого стал главным кошмаром.

Что я творю?

Эта мысль пронзила мозг раскаленной иглой, вышибая всю ярость, весь этот наносной, животный ад до последней капли. Рука замерла в воздухе, занесённая для нового удара, но пальцы вдруг разомкнулись, словно их обожгло кипятком.

Я смотрел на сжавшуюся под моим весом девочку — на её содранные ноги, на дрожащую спину, на этот абсолютный, затравленный страх — и чувствовал себя последней, мерзкой тварью.

Я сделал с ней то же самое. Я стал для неё тем же самым.

Я стал тем человеком, которого ненавидел всю жизнь.

Меня замутило. Воздух застрял в горле тяжелым, ядовитым комком.

Я разжал руки. Лия тут же отползла от меня, забившись в самый угол кровати, сжавшись в крошечный комок.

Я мгновенно отшатнулся, сваливаясь с колен на пол, будто меня ударили в грудь. Отпрянул от неё так резко, что задел край тумбочки, но мне было плевать на боль.

Она осталась лежать на кровати, всё так же сжавшись в комок, испуганно вздрагивая от каждого моего движения, ожидая продолжения. Этот её взгляд, полный ожидания новой боли, резал меня без ножа.

Я открыл рот.

— Ли...

Но слова так и не вышли.

Я понимал, что никакого «прости» сейчас недостаточно. Обычные извинения звучали бы как издевательство после всего, что я только что сотворил.

Я резко поднялся с кровати, и вышел из спальни, плотно притворив за собой дверь.

Стоило мне оказаться в коридоре, как меня затрясло крупной, неконтролируемой дрожью. Адреналовый угар сошел на нет, оставив после себя ледяную пустоту и тошнотворный ком в горле.

Я снова сорвался.
Снова потерял контроль.

Я поднял правую руку. Ладонь горела огнем и была ярко-красной от только что сорванного гнева. Перед глазами словно в замедленной съемке начали прокручиваться кадры того, что я только что творил. Она только что пережила самый страшный день в своей жизни... а я вместо того, чтобы защитить ее, сделал ей еще больнее.

Как последняя скотина, поднял руку на и без того сломанную, запуганную девчонку, которая и так еле держалась на ногах от боли и ужаса. В голове зазвучал мой собственный дикий ор, угрозы, жесткие удары. Я наорал на нее. Напугал до полусмерти. Сделал ровно то, чего она боялась больше всего, — доказал, что я действительно монстр.

Я стал тем человеком, которого ненавидел всю жизнь.

Но от этой мысли внутри всё оборвалось с новой, невыносимой силой, переходящей в панику. Я ведь так и не узнал главного. Я ведь так и не узнал главного. Я даже не смог спросить её. Не смог заставить себя услышать ответ.

Я задохнулся от жгучей, невыносимой волны ненависти к самому себе. Если те ублюдки успели... если они сделали с ней что-то в той проклятой хижине до того, как я ворвался... она и так была разбита, растоптана, сломана тем кошмаром, а я... я вместо того, чтобы собрать ее по кусочкам, добил её окончательно собственными руками. Добавил своей жестокости к тому аду, через который она прошла.

— Черт... сука, какой же я идиот... — выдохнул я в темноту коридора, тяжело оседая спиной по стене на холодный пол и обхватывая голову руками.

Я спустился на кухню на ватных ногах, чувствуя, как тело налилось тяжестью, а в голове все еще звенел эхом наш недавний кошмарный разговор.

За столом сидели Джереми и Лотта. Лотта тихо плакала, уткнувшись лицом в плечо Джереми, а он мягко, с бесконечным терпением и нежностью обнимал ее за плечи, медленно и успокаивающе поглаживая по темным волосам.

Эта картина резанула меня по глазам больнее любых ножей.

Внутри мгновенно всколыхнулась жгучая, удушающая ревность, смешанная с горькой, ядовитой завистью. Я смотрел на них и чувствовал себя последним ублюдком. Какого черта у них все так правильно? Почему у Джереми получается быть нормальным, заботливым, надежным? У них в доме царила тихая, теплая идиллия — та самая, о которой я мог только мечтать в своих самых сокровенных фантазиях, но которую собственными руками превратил в пепел.

Меж нами с Лией никогда не будет такого спокойствия. Никакого доверия, никаких мягких объятий без страха в глазах. Только крики, шрамы, взаимная боль и пропасть, которую я сам же вырыл между нами. Джереми был для Лотты защитой, а я для Лии — лишь тюремщиком и главным кошмаром.

— Какого черта вы здесь? — мой голос прозвучал хрипло и резко, разрезая тишину кухни и заставляя обоих вздрогнуть.

— Развели тут водопад слез, аж тошно на вас смотреть, — процедил я, с трудом сдерживая желание сорваться еще на ком-нибудь.

Джереми даже не испугался моего тона. Он лишь бросил на меня тяжелый, полный презрения взгляд, в котором читалось всё то же осуждение, которое я только что видел в глазах Лии.

— А ты не смотри, — холодно огрызнулся Джереми, помогая Лотте подняться из-за стола. Он бережно поддержал ее за локоть, и они молча вышли из кухни, оставив меня наедине с гнетущей тишиной и собственными демонами.

Я остался стоять посреди пустой комнаты, чувствуя себя абсолютно разбитым. В груди всё горело от смеси жгучей ревности, ненависти к собственным срывам и липкого страха потерять Лию навсегда.

«Джереми»

Я аккуратно поддержал Лотту за локоть, чувствуя, как она еле переставляет ноги.

Моя девочка была и так разбита этим кошмаром, происходящим в доме, этим бесконечным напряжением и страхом за Лию.

А тут еще этот придурок со своими удушливыми замашками спустился и начал ядом капать, будто вокруг него весь мир крутится. Тошно было на него смотреть — сам все ломает, а потом бесится.

Мы медленно поднимались по ступеням на второй этаж, стараясь не шуметь.

Плечо Лотты мелко дрожало под моей рукой, и я чувствовал каждую ее слезинку, капающую на ткань моей рубашки.

Сердце сжималось от жалости к ней и от глухой злости на то, что творится за соседней дверью.

Я притянул ее ближе к себе, целуя в макушку, и заговорил как можно мягче, стараясь влить в свой голос хоть капельку уверенности и тепла, чтобы успокоить этот маленький шторм в ее душе.

— Солнышко, с Лией все будет хорошо, слышишь? — тихо шепнул я, помогая ей преодолеть последний пролет. — Как только она проснется и придет в себя, мы сразу пойдем к ней, навестим ее. Только не плачь, пожалуйста... я рядом, я никуда тебя не отпущу.

Лотта шмыгнула носом, судорожно вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони, и испуганно посмотрела на меня снизу вверх, вжавшись плечом в мою руку.

— Как мы пойдем, Джереми? Если этот... если он орет как ненормальный, он же бешеный! — в ее голосе звенел неподдельный ужас, и я прекрасно понимал ее страх.

В ее словах была горькая, неоспоримая правда. Мой брат всегда был жестоким, человеком, который отчаянно не знал, что такое любовь, потому что нас некогда было любить. Наше детство было настоящим адом, выжженным пустотой и жестокостью, и вырасти нормальным человеком после всего перенесенного казалось невыполнимой задачей.

Но я выбрался. Смог вырваться из этого круга. После всего, что произошло с мамой и сестрой, я поклялся себе, что никогда не стану мужчиной, которого женщина будет бояться. Что никогда не подниму руку на ту, которую люблю. А он... он так и не смог. Где-то по дороге собственные демоны оказались сильнее, оставив его запертым в том самом кошмаре, продолжая тянуть на дно всех вокруг, особенно бедную Лию.

Я остановился у двери нашей комнаты, мягко развернул Лотту к себе и заглянул в ее заплаканные глаза, стараясь излучать как можно больше спокойствия и уверенности.

— Солнышко, все будет хорошо, обещаю, — твердо и нежно произнес я, аккуратно заправляя прядь светлых волос ей за ухо. — Я не позволю ему сделать нам больно. И к Лие мы обязательно пойдем, как только придет время. Слышишь? Я рядом.

Лотта долго смотрела на меня своими заплаканными, распахнутыми от испуга глазами, словно пытаясь найти в моем лице подтверждение тому, что этот ужас за стеной нас не коснется.

А потом она неожиданно сделала шаг вперед и крепко обвила руками мою шею, уткнувшись лицом мне в грудь.

Я замер на месте, боясь даже вздохнуть или пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент. Это было впервые за столько времени, когда она сама, по собственной воле, сделала шаг навстречу и обняла меня. Раньше всегда я пытался коснуться ее, приобнять, согреть, а она лишь робко терпела, сжавшись внутри. Сейчас же это тепло было настоящим.

Мое сердце пропустило удар, а руки сами собой сомкнулись у нее на спине, прижимая к себе так бережно, будто она была сделана из хрусталя.

— Джереми... спасибо тебе за то, что ты не такой, как он, — еле слышно, сквозь слезы прошептала она мне в плечо, и от этих слов внутри меня что-то окончательно встало на свои места.

Я крепче прижал ее к себе, утыкаясь носом в макушку и вдыхая знакомый запах ее шампуня. Внутри разливалось странное, щемящее тепло, смешанное с горькой решимостью.

— Тише, моя хорошая... — прошептал я, зарываясь пальцами в ее мягкие волосы. — Я всегда буду рядом. Тебе больше не нужно бояться.

Лотта медленно разжала руки и отстранилась первой.

В тот самый момент, когда ее тепло исчезло, мне показалось, будто у меня буквально вырвали часть души. Внутри снова стало холодно и пусто, но я стер с лица это ощущение, не позволяя ей увидеть, как сильно меня ранит даже это секундное расставание.

Она устало вздохнула, опуская взгляд на пол, и тихо произнесла:

— Идем в комнату... я устала.

— Идем, солнышко, — мягко ответил я, снова осторожно беря ее за руку, и привел в наше безопасное убежище, где за закрытой дверью мы были хотя бы временно защищены от этого безумного мира.

Я завел ее внутрь, плотно притворил тяжелую дверь и повернул ключ в замке, щелкнув затвором. Этот глухой звук принес крошечное, обманчивое ощущение безопасности — словно за этой преградой мы были надежно укрыты от всего остального мира, от криков Корнелия и от того ужаса, что творился за нашими стенами.

Лотта молча присела на край кровати, обхватив себя руками за плечи и глядя в одну точку перед собой. Ее бледное лицо и отрешенный взгляд кололи меня изнутри острее любых иголок.

Я тяжело вздохнул, сбросил с плеч остатки оцепенения и направился к небольшому столику в углу комнаты, где стоял графин с чистой водой и бутылка крепкого виски. Мне самому требовалось хоть немного заглушить этот липкий, скребущий душу страх, а ей нужно было просто сделать пару глотков воды, чтобы унять дрожь в пальцах.

Взяв в руки тяжелый стакан, я плеснул туда немного янтарной жидкости для себя и наполнил второй стакан прохладной водой, собираясь вернуться к ней.

Я развернулся с обоими стаканами в руках, намереваясь сделать шаг к кровати, но Лотта вдруг подняла голову. В ее взгляде блеснуло что-то лихорадочное, резкое, совершенно ей не свойственное.

Прежде чем я успел моргнуть или отпрянуть, она сорвалась с места с удивительной для ее изможденного состояния быстротой. Одним резким движением она выхватила из моей руки стакан с виски прямо перед самым моим лицом.

Я даже охнуть не успел, как она поднесла тяжелое стекло к губам и сделала большой, жадный глоток жгучей жидкости, совершенно не привыкшая к крепкому алкоголю.

— Эй! — рявкнул я, в ту же секунду опомнившись.

Сердце рухнуло куда-то в желудок, а кровь прилила к лицу от дикой, панической волны ужаса. Я моментально перехватил ее за запястье, отводя стакан в сторону, и с силой грохнул его на ближайшую тумбочку, расплескав янтарные капли по дереву.

— Ты с ума сошла?! — задохнулся я от возмущения и страха, вцепляясь обеими руками в ее плечи.

— Ты понимаешь, что ты творишь?! — сорвался я на хриплый шепот, чувствуя, как внутри все холодеет от паники. — Солнышко, ты... если тебе станет плохо, если твой организм выдаст реакцию, что мне с тобой пьяной делать?! Зачем ты это сделала?!

— Я не могу, Джереми! Я задыхаюсь в этом доме! Твой брат — псих! А если он что-то сделает с Лией, а ты не успеешь?! А если он убьет ее?! — тараторила она без остановки, захлебываясь слезами, истерично выкрикивая слова прямо мне в лицо, пока ее плечи крупно дрожали в моих руках.

Я пытался ее остановить, мягко прижимал к себе, шептал успокаивающие глупости, но ее истерика только нарастала, превращаясь в сплошной, удушливый поток отчаяния. Она не слышала меня, сгорая изнутри от страха и бессилия.

Тогда, не думая больше ни секунды и больше не находя сил слушать этот надрывный крик, я резко подался вперед, обхватил ее лицо обеими ладонями, заставляя замолчать, и накрыл ее губы своими.

Поцелуй получился жестким, отчаянным и резким, но в нем не было злости — только горькая попытка вырвать ее из этого безумия, заставить забыть о страхе хотя бы на секунду, заткнуть этот бесконечный кошмар, который разрывал нас обоих на части.

Лотта застыла в моих руках. Ее глаза, казалось, стали еще больше, наполненные абсолютным, звенящим шоком. Она перестала кричать, перестала дрожать, словно этот резкий, отчаянный жест полностью выбил из-под ее ног последние крошки реальности.

Она просто смотрела на меня — потерянно, растерянно, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя на своих губах вкус моего отчаяния и виски.

Я выждал несколько долгих, тягучих минут, давая ей время осознать происходящее и прийти в себя. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как тяжело и шумно стучат наши сердца.

Наконец, убедившись, что ее истерика сошла на нет и она больше не сорвется в новый приступ паники, я медленно, с огромным трудом отстранился.

Я опустил руки с ее лица, чувствуя, как ладони все еще горят от соприкосновения с ее кожей, и отвел взгляд, не смея сразу посмотреть ей в глаза после того, что только что между нами произошло.

— Успокоилась? — тихо спросил я, всё еще не глядя на нее и тяжело переводя дыхание.
Лотта ничего не ответила.

Она так и сидела на краешке кровати, застывшая, бледная, растерянно приоткрыв губы и глядя куда-то сквозь меня. Но главное — она наконец перестала кричать. Истерика отступила, оставив после себя лишь звенящую, оглушающую тишину.

Я сглотнул подступивший к горлу ком, стараясь вернуть голосу хоть какое-то подобие спокойствия, и кивнул на подушку:

— А теперь ложись. Поспи немного, солнышко. Тебе нужно отдохнуть.

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

Кошечки, понемногу мы начинаем углубляться в прошлое парней... 🖤
И я хочу показать вам не только их сильные стороны, но и те раны, которые сделали их такими.

Прошлое Лиама не оправдывает его поступок. То, что он сделал, было неправильно. Но оно помогает понять, почему он так боится потерять контроль и почему для него так важна борьба с самим собой.

Мне очень интересно узнать ваше мнение после этой главы ❤️
Как вы относитесь к Лиаму? Сможете ли вы понять его, несмотря на его ошибку?

Буду очень рада почитать ваши комментарии и буду благодарна за ваши звёздочки ✨