Один шрам на двоих

«Корнелия»

Лиам тащил меня по коридору, и каждое движение его руки было пропитано такой глухой, неконтролируемой яростью, что запястье, казалось, вот-вот хрустнет.

Я не могла дышать. Воздух, казалось, застыл, превратившись в вату, которую невозможно вдохнуть.

Мой мозг лихорадочно пульсировал одной единственной, ледяной мыслью: подвал.

Я видела, как он сжимал челюсти — даже сквозь балаклаву было видно, как напряглись мышцы его лица. Его молчание было страшнее любого крика. Я чувствовала себя пойманным зверьком, который только что посмел укусить руку хозяина. В голове всплывали кадры последних минут: мои истеричные крики, мой вызов, то, как я дерзко смотрела ему в глаза, бросая в лицо обвинения.

Я перегнула палку.

Я знала правила этой игры, но сорвалась. Вывела его из равновесия, заставила потерять контроль, и теперь пришло время расплаты.

Лиам вёл меня не просто к лестнице — в ту темноту, где не было ни света, ни спасения, ни шанса быть услышанной. Ноги подкашивались, я пыталась упереться пятками в пол, но он лишь ускорял шаг, не оглядываясь. Я плакала — не от боли, а от осознания собственного бессилия.

Но вместо этого его шаги вдруг замедлились перед дверью Джереми.

Лиам остановился. Его рука, державшая мое запястье, на секунду сжалась еще сильнее, до онемения, а затем он с глухим, тяжелым звуком ударил кулаком в дверь.
Я вздрогнула, ожидая чего угодно — удара, окрика, броска в подвал, — но дверь распахнулась.

На пороге стоял Джереми. В его глазах отразилось чистое, неподдельное потрясение: он увидел Лиама, в чьей позе читалось безумие, и меня — заплаканную, с растрепанными волосами и красными следами от его пальцев на коже.

— Пусть посидит у тебя, — прорычал Лиам хриплым, сорванным голосом.

Он резко, почти швырком, толкнул меня вперед. Я полетела прямо в руки Джереми, который инстинктивно подхватил меня за плечи, чтобы я не упала.

— Что... — начал Джереми, его голос был полон замешательства, но Лиам уже развернулся.

Он не оглянулся. Он ушел, и тяжелый стук его сапог по паркету удалялся, оставляя меня в оглушительной тишине комнаты Джереми.

— Лия..?— послышался голос Лотты из глубины комнаты.

Я вцепилась в неё, вдыхая родной, спокойный запах, и внутри, где-то в районе солнечного сплетения, наконец лопнул тот тугой узел, что душил меня всю дорогу. Я не рыдала — слёзы, холодные и беззвучные, катились сами собой. Это было странное, пугающее облегчение: я в тепле, а не в ледяной тьме.

Лотта вздрогнула, почувствовав, как я прижалась к ней всей тяжестью, но сразу же обняла меня в ответ. Её маленькие ладони осторожно легли мне на спину, и я почувствовала, как она напряглась, заметив, в каком состоянии я пришла.

— Лия... — прошептала она, и в её голосе смешались страх и бесконечная нежность. — Господи, ты какая холодная. Что случилось?Он... он сделал тебе больно?

Она попыталась чуть отстраниться, чтобы заглянуть мне в лицо, но я лишь крепче прижалась к её плечу, закрывая глаза. Я не хотела сейчас отвечать. Не хотела вспоминать его ярость, холод его пальцев на моих запястьях и ту секунду, когда он вдруг передумал.

— Лотта... как же я скучала, — прошептала я, и голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё ещё дрожало отголоском пережитого ужаса. — Просто... просто побудь со мной. Пожалуйста.

Я чувствовала на себе взгляд Джереми. Он стоял чуть поодаль, и в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом его одежды, когда он направлялся к креслу.

Мои слёзы медленно впитывались в ткань кофты Лотты, и с каждой секундой осознание того, что я в безопасности — по крайней мере, на ближайшие несколько минут, — становилось всё более осязаемым. Я выдохнула, чувствуя, как постепенно перестают дрожать пальцы.

— Я никуда не уйду, — тихо повторила Лотта, поглаживая меня по волосам, словно маленькую. — Я здесь, Лия. Я здесь.

Мы сели на кровать, и Лотта, не переставая, продолжала медленно и успокаивающе гладить меня по волосам. Этот жест был таким детским и искренним, что на глаза снова навернулись слёзы — на этот раз от щемящей тоски по той жизни, где я могла быть просто собой, а не вещью, принадлежащей Лиаму.

— Что случилось? — снова тихо спросила она, заглядывая мне в лицо своими ясными глазами. — Он тебя обижал?

От её вопроса меня будто ударило током. Перед внутренним взором, словно на кинопленке, начали мелькать кадры прошлой ночи: его тяжелое дыхание, грубые руки, с силой рвущие на мне одежду, холодный, требовательный вкус его поцелуев и то, как он смотрел на меня, будто я была его единственной собственностью. По телу пробежала крупная дрожь, а по коже в местах, где остались невидимые следы его «ласк», словно прошлись ледяным лезвием.

Я сглотнула ком в горле, заставляя себя выпрямиться и нацепить на лицо маску спокойствия.

— Нет, Лот, все хорошо, правда, — я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно увереннее. — Он хорошо ко мне относится.

Я подняла взгляд на Джереми. Он стоял чуть поодаль, опершись плечом о косяк двери, и смотрел на меня с тяжелым, почти болезненным пониманием. Он знал. Он понимал всё, что происходило, видел мои разбитые глаза утром, но молчал, сжимая челюсти до боли. Он, как и я, боялся разрушить этот хрупкий пузырь безопасности, в котором жила Лотта.

Я решила сменить тему, чтобы сбросить это удушливое напряжение. Кивнула в сторону Джереми:

— Лучше скажи, ты как? Этот тебя не обижает? — я постаралась придать голосу шутливую интонацию.

— Эй, я вообще-то тут, — буркнул Джереми, чуть нахмурившись, но в его тоне не было злости, скорее легкая досада на то, что мы обсуждаем его при нем.
Лотта тут же переключилась, её лицо просияло.

— Нет, Лия, что ты! Джереми ко мне хорошо относится, правда, — она улыбнулась ему, и он, не выдержав, на секунду смягчился. — Он очень хороший.

Я обернулась к Джереми.

— Спасибо, — тихо произнесла я.

Он только кивнул в ответ, не говоря ни слова.

— Так, давайте не будем разводить сопли, — решительно сказала Лотта, меняя тон. — Давай, Лия, мы тебя умоем, а Джереми принесет то пирожное, что я оставила на потом, хорошо? — она посмотрела на него с такой надеждой, что он не смог устоять.

— Да, солнышко, я сейчас, — ответил Джереми.

Мы зашли в ванную. Как только дверь закрылась, я тут же взяла Лотту за руки, чувствуя, как внутри всё сжимается от напряжения.

— Лотта, нам нужно искать выход отсюда, — прошептала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

Она посмотрела на меня, и в её глазах не было привычной детской беззаботности — там светилась пугающая решимость.

— Я стараюсь, Лия, — ответила она вполголоса. — Джереми думает, что я влюбляюсь в него, и не держит меня на цепи. Я постараюсь запудрить ему мозги, и когда он окончательно мне поверит, я обязательно вытащу тебя, слышишь? Мы убежим.

Мы быстро умылись и вернулись в комнату. Как раз в этот момент Джереми вошел внутрь. В руках он держал тарелку с пирожным, от которого исходил манящий, сладкий аромат.

Он остановился, переводя взгляд с Лотты на меня. В отличие от того, как он вел себя с братом или окружающим миром, в его отношении ко мне сквозило странное, почти болезненное тепло. Он знал, через что мне пришлось пройти, и, казалось, искренне хотел хоть немного сгладить те углы, о которые я постоянно разбивалась в этом доме.

— Вот, — сказал он тихо, протягивая тарелку Лотте, но посмотрел при этом на меня. — Тебе тоже стоило бы поесть, Лия. Ты выглядишь совсем изможденной.

Лотта тут же перехватила инициативу, надевая маску своей «влюбленной» игры. Она улыбнулась ему так ярко и доверчиво, что Джереми на секунду даже растерялся, его лицо смягчилось еще сильнее.

— Спасибо, Джереми! Ты самый лучший, — пропела она, принимая угощение.

Джереми едва заметно улыбнулся ей в ответ, а затем подошел ближе ко мне. Он положил руку мне на плечо — жест был почти заботливым, лишенным той грубости, к которой я привыкла от Лиама.

— Я принесу тебе чаю, — негромко добавил он, словно извиняясь за то, что не может сделать большего. — Постарайся хотя бы немного успокоиться. Я прослежу, чтобы Лиам сегодня тебя не беспокоил.

Я смотрела на него, пытаясь осознать эту двойственность: он был частью этого кошмара, но в то же время пытался быть моим единственным защитником. Лотта,подмигнула мне, и я поняла, что план начал действовать. Джереми был слишком занят тем, чтобы уберечь нас от гнева своего брата, и даже не замечал, как мы медленно плетем вокруг него свою сеть.

Мы сели на кровать, и я отломила кусочек пирожного. Господи, оно было невероятно вкусным — нежным, тающим во рту, с легким оттенком ванили и ягод. По сравнению с той едой, которой меня кормил Лиам — часто холодной, пресной, подаваемой как собаке, — это казалось настоящим пиром, почти гастрономическим чудом.

Я ела, стараясь делать это медленно, хотя внутри всё сжималось от голода. Каждое движение было осознанным, я пыталась прочувствовать вкус, чтобы хоть на минуту забыть о реальности, в которой живу.

Джереми сидел рядом, наблюдая за нами. Его взгляд был мягким, почти умиротворенным. Он явно чувствовал удовлетворение от того, что смог сделать для нас хоть что-то хорошее.

— Ну что, вкусно? — тихо спросил он, глядя, как я медленно доедаю свой кусочек.

Я подняла на него взгляд и искренне кивнула. В этот момент я не чувствовала к нему той привычной ненависти или страха, которые испытывала к его брату. Джереми был другим, и эта его забота сейчас была моим единственным спасением.

Лотта, заметив мое состояние, снова ободряюще коснулась моей руки, напоминая о нашем плане. Ее прикосновение было легким, едва ощутимым, но оно возвращало меня в то русло, в котором мы должны были оставаться, чтобы выжить.

— Очень вкусно, Джереми, — подтвердила я, стараясь, чтобы в моем голосе звучала благодарность.

Я понимала: мы должны играть свои роли до конца. Для Джереми я должна была оставаться той, кому он хочет помочь, а для Лиама — той, кого он считает своей собственностью, пока у нас не появится реальный шанс на побег.

Я благодарно кивнула, чувствуя, как веки становятся невыносимо тяжелыми. Всё то напряжение, которое сковывало меня с самого утра, вся ярость и страх, которые выматывали душу, начали медленно отступать, стоило мне оказаться в этой относительной безопасности.

Джереми, заметив моё состояние, лишь тихо хмыкнул, поднялся и поправил подушки, создавая для меня подобие уюта. Он что-то негромко сказал Лотте, но я уже не разбирала слов — сознание начало мягко погружаться в туман.

— Ложись, Лия, — ласково повторила Лотта, садясь на край кровати и вновь запуская пальцы в мои волосы. — Я посижу с тобой. Не бойся, я никуда не уйду.

Её рука двигалась ритмично, успокаивающе. Я перевернулась на бок, вдыхая знакомый аромат комнаты Джереми, и почувствовала, как последние остатки тревоги растворяются в полумраке.

Рядом была Лотта, был Джереми, и на какое-то время кошмар, что ждал за порогом, перестал существовать.

Я закрыла глаза, и почти мгновенно провалилась в тяжелый, но удивительно спокойный сон. Впервые за долгое время я не боялась того, что будет, когда я открою глаза — по крайней мере, пока рядом была она, мой маленький союзник в этой бесконечной войне.
Лотта продолжала гладить меня, а Джереми, прислонившись к стене, не сводил с нас задумчивого взгляда, словно охраняя наш хрупкий покой.

Я медленно открыла глаза, поначалу совершенно не понимая, где нахожусь. Сознание, затуманенное глубоким сном, отказывалось складывать картинку воедино. Я инстинктивно дернулась, ожидая привычного рывка металла — того самого, что всегда напоминал мне, кто я и где мое место.

Но рука свободно скользнула по простыне. Никакого натяжения, никакого звона цепи. Пустота.

Я замерла, боясь даже дышать. Сердце ухнуло в пятки: неужели мне это просто снится

Я медленно повернула голову. Рядом, прижавшись ко мне, безмятежно спала Лотта. Её дыхание было ровным и спокойным. Я перевела взгляд дальше по комнате, в полумрак, и сердце пропустило удар уже по другой причине.

В кресле, полусидя, полулежа, притаился Джереми. Его глаза были закрыты, но, похоже, он не спал глубоко, а лишь дремал, чутко прислушиваясь к каждому шороху.
Услышав мой вздох, он тут же открыл глаза. Он не выглядел ни встревоженным, ни агрессивным — просто бесконечно уставшим.

— Ты проснулась, — негромко произнес он, не вставая с места, чтобы не нарушить тишину. — Пошли, чтобы не будить Шарлотту.

Он поднялся, чуть потянулся и кивнул мне на дверь, приглашая выйти в коридор, подальше от спящей девочки. Я осторожно выбралась из-под одеяла, стараясь не пошевелить Лотту, и почувствовала, как по телу пробежала волна холода — не от температуры, а от осознания того, что этот момент затишья когда-нибудь закончится.

Мы тихо вышли в коридор. Деревянный пол едва слышно скрипнул под нашими ногами, и я невольно вздрогнула, ожидая, что этот звук сейчас эхом разлетится по всему дому и вызовет его.

— Где он? — прошептала я, почти не разжимая губ, не в силах избавиться от привычки говорить тихо в его присутствии.

Джереми, шедший впереди, на секунду затормозил, не оборачиваясь.

— Не знаю, — ответил он так же тихо, и в его голосе проскользнула нотка напряжения. — Я его не видел с вчерашнего вечера.

Я кивнула, стараясь унять внутреннюю дрожь. В этой тишине утро казалось подозрительно безмятежным, почти зловещим.

Мы дошли до кухни, и Джереми жестом пригласил меня войти. Здесь пахло кофе и чем-то пригоревшим — обычный, почти бытовой запах, который в этом доме казался чем-то из другого мира.

— Садись, — коротко бросил он, кивнув на стул. — Тебе нужно поесть, прежде чем... ну, прежде чем начнется новый день.

Я опустилась на жесткий стул, обхватив себя руками за плечи. Отсутствие Лиама в доме ощущалось физически — как затишье перед бурей, от которого сводило зубы.

Я не знала, что хуже: видеть его рядом или не знать, в какой момент он может появиться за спиной.

Джереми начал возиться у плиты, доставая чашки, и на мгновение замер, обернувшись ко мне через плечо. Его взгляд был необычно внимательным, как будто он пытался изучить меня заново, без давления его брата.

— Слушай, — негромко спросил он, — что ты вообще больше любишь по утрам? Кофе или чай?

Я на секунду задумалась, глядя в окно, где небо уже начинало окрашиваться в утренние цвета. Этот простой, бытовой вопрос на мгновение выбил меня из колеи — казалось, я отвыкла от того, что у меня вообще могут быть предпочтения.

— Кофе, — ответила я, выдержав его взгляд. — Без сахара.

Джереми едва заметно кивнул, словно запоминая эту маленькую деталь, и принялся за дело. Пока на кухне разливался горьковатый, бодрящий аромат, я снова почувствовала себя странно: этот человек, с которым я была заперта в одном доме, проявлял заботу, которая казалась почти неуместной в моей нынешней ситуации. Но в глубине души я была благодарна за то, что хотя бы утро началось с чего-то нормального, а не с криков или боли.

Джереми поставил передо мной чашку. Я обхватила её ладонями, чувствуя, как тепло проникает под кожу.

— Спасибо тебе большое, — искренне произнесла я, глядя на него.

Он лишь коротко кивнул, опуская взгляд на свои руки. Я сделала осторожный глоток. Кофе был крепким, горьким и обжигающе горячим — он неприятно опалил горло, но этот контраст с ледяным ужасом последних дней казался мне чем-то невероятно живым. Это было лучшее утро за всё время, что я здесь провела.

Но тишина между нами стала тяжелее. Я видела, как он смотрит на дверь, ведущую в комнату, где осталась Лотта. Вопрос сорвался с губ сам собой, прежде чем я успела его придержать.

— Джереми... какие у тебя планы на Шарлотту? Я вижу, как ты к ней относишься.

Он замер. Его плечи напряглись, а выражение лица изменилось: на смену привычной сдержанности пришло что-то болезненно-откровенное. Он поднял на меня глаза, и в них не было той холодности, которую он обычно демонстрировал остальным.

— Я люблю её, Лия, — тихо, почти с надрывом признался он. — Она самый прекрасный человек, которого я знал в своей никчёмной жизни. Она... она мой лучик солнца. Понимаешь? Она единственное, что не даёт мне окончательно сойти с ума.

Моё сердце больно кольнуло. Я смотрела на него и видела человека, влюблённого по уши, человека, который нашёл свой свет в самой глубокой тьме.

И в то же время меня накрыло ледяным осознанием: если наш план сработает, если мы всё же сбежим, я разобью ему сердце. Для него это будет предательством, ударом, который может превратить его из нашего защитника в такого же монстра, как его брат.

Я опустила взгляд в чашку, чувствуя, как к горлу подступает ком. Как я могу просить Лотту играть с этим чувством? Как я могу использовать его любовь, чтобы вырваться на свободу, зная, что в конце пути его будет ждать только опустошение?

Я смотрела на Джереми, чувствуя себя последней предательницей. Он открыл мне душу, доверил самое сокровенное, не подозревая, что я мысленно уже выстраиваю планы, в которых его любовь — лишь пешка. Прочти меня, Джереми, — молила я про себя, чувствуя, как внутри всё сжимается от вины. — Пойми, что я за человек. Пойми, что я не заслуживаю твоей искренности. Но я хочу жить. Господи, я просто хочу жить.

Я хотела что-то ответить, оправдаться или хотя бы извиниться за всё, что произойдет, но в этот момент тишину дома разорвал резкий, болезненно знакомый звук.

Дверь, ведущая в коридор, распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, отозвавшись гулким грохотом. На пороге стоял Лиам.

Он не двигался, лишь смотрел на нас. Его взгляд, проходящий сквозь прорези балаклавы, был тяжелым, вязким и таким холодным, что по спине пробежал мороз. Он застал нас в тот самый момент, когда мы сидели вдвоем за кухонным столом, склонившись друг к другу, когда всё вокруг дышало странным, почти интимным умиротворением.

Лиам медленно вошёл на кухню. Каждый шаг был размеренным, зловещим, похожим на приближение конца света. Он не смотрел на брата. Глаза, сузившиеся до щёлочек, были прикованы ко мне — к моим рукам, сжимавшим чашку, к тому, как я была расслаблена. Слишком расслаблена для того, кто вчера прошёл через ад.

Он остановился прямо за спиной Джереми. Его дыхание было ровным, но я видела, как ходят желваки на его челюсти.

— Завтракаем? — его голос прозвучал как скрежет ножа по камню.

Он не дождался ответа. Лиам положил руку на плечо Джереми, и я увидела, как брат напрягся, словно под ударом тока. Лиам сжал его плечо — медленно, властно, пронзительно, — и перевел взгляд на меня.

— Какая идиллия, — продолжил он с ядовитой насмешкой. — Я оставил тебя здесь, чтобы ты пришла в себя, а ты решила поболтать по душам с моим братом? О чём, интересно? О том, как тяжело тебе живётся под моим присмотром?

Он обошел стол и встал напротив меня, вынуждая меня отпрянуть, вжать плечи в спинку стула. Его присутствие заполнило всё пространство, вытесняя даже запах кофе.

— Ты выглядишь слишком довольной, Лия, — он наклонился так низко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела. — Улыбаешься ему? Пьешь кофе, который он тебе приготовил? Ты так быстро забыла, кто ты и где находишься?

Он резко, одним движением выхватил из моих рук чашку и с глухим стуком поставил её на стол — горячая жидкость плеснула на дерево.

— Джер, — Лиам наконец посмотрел на брата, и в его глазах полыхнула такая дикая, собственническая ревность, что мне стало страшно за Джереми. — Ты слишком добр к вещам, которые мне принадлежат. Тебе не стоит лезть туда, где ты можешь обжечься. Ты ведь знаешь, что случается с теми, кто пытается отобрать у меня мои игрушки?

Джереми резко вскочил со стула, не выдержав. Его лицо, обычно спокойное и сдержанное, сейчас горело праведным гневом.

— Брат, ты ведешь себя как последний ублюдок! — выкрикнул он, и его голос сорвался от ярости. — Пойми же ты, она девушка, а не собака на привязи! Ты думаешь, твои методы нормальные? Ты просто псих, Лиам! Ты окончательно потерял связь с реальностью!

Лиам, до этого момента казавшийся неподвижным изваянием, дернулся, как от удара током. Его глаза в прорезях маски потемнели до черноты.

— Ты решил поучить меня жизни? — прошипел он, подаваясь вперед. — Ты, который прячется за своей добродетелью?

В следующую секунду кухня превратилась в хаос. Лиам набросился на брата, вкладывая в удар всю свою накопившуюся злобу и ревность. Послышался глухой звук удара кулака о челюсть, стол пошатнулся, чашки с грохотом посыпались на пол, разбиваясь на тысячи осколков. Джереми ответил ударом, вкладывая в него всё своё негодование. Они сцепились, сбивая стулья, опрокидывая всё на своем пути, и их тяжелое, хриплое дыхание смешивалось с яростными выкриками.

Это был мой шанс.

Пока они крушили кухню, сцепившись в смертельной схватке, я, затаив дыхание, прижалась к стене. Мое сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно пробивает ребра. Никто из них не смотрел в мою сторону — они видели только друг друга, только свою ненависть.

Я не стала ждать ни секунды. Сделав шаг, потом еще один, я метнулась в сторону выхода. Мои босые ноги почти не касались пола. Я выскользнула из кухни, как тень, чувствуя, как холодный воздух коридора обдает лицо. Дверь на улицу была приоткрыта.

Я рванула её на себя, не оглядываясь, и выбежала из дома. Холодный дождь хлестал по лицу, как тысячи острых игл, но я не чувствовала боли. Грязь налипала на ноги, замедляя шаг, но адреналин гнал меня вперёд. Лес казался стеной из чёрных теней, но эта тьма была спасением. Она была настоящей, в отличие от той, что царила в доме. Этот кусок отлично передает физические страдания Лии и её почти болезненную решимость. Я немного сгладил переходы, убрал лишние повторы слов, чтобы акцентировать внимание именно на её боли и нарастающем отчаянии в лесу.

Я задыхалась, легкие горели от сырого воздуха, но останавливаться было нельзя. Каждый хруст ветки за спиной заставлял меня вздрагивать, и я на секунду обернулась, всматриваясь в серую пелену дождя. Дом остался где-то там, позади, затерянный в густом тумане и деревьях.

Лотта, прости меня. Я вернусь за тобой, обязательно вернусь, ты только держись, — шептала я сквозь сбитое дыхание, чувствуя, как слезы, смешиваясь с дождем, текут по щекам.

Я бежала вглубь леса, туда, где деревья становились гуще. Мои пальцы, побелевшие от холода, сжимали промокшую ткань фуболки.

Я понимала, что Лиам не позволит мне уйти просто так. Как только он отшвырнет Джереми в сторону, он выйдет на мою охоту. Он будет знать, куда я направилась, он будет искать меня, как зверя, учуявшего запах добычи.

Впереди показался овраг, заросший высокой, мокрой травой. Я скатилась вниз, не разбирая пути, и, вжавшись в мокрую землю под раскидистым дубом, замерла. Сердце колотилось где-то в горле, отсчитывая секунды до того момента, когда в лесу раздастся тяжелый, уверенный шаг, который я узнаю из тысячи.

Я сжалась в комок, пытаясь подавить дрожь. Тишина леса пугала не меньше, чем крики на кухне, но теперь я была одна. Свободна. По крайней мере, на ближайшие несколько минут. Я прикрыла глаза, слушая, как дождь бьет по листьям, и молилась лишь об одном — чтобы у меня хватило сил дойти до дороги, пока он не настигнет меня в этой лесной ловушке.

Ливень начал утихать, переходя в монотонную морось. Воздух стал прозрачнее, но лес от этого не стал дружелюбнее — лишь чётче проступили очертания деревьев, словно безмолвных стражей моей беды. Сидеть здесь — значит проиграть. Лотта была там, за стеной чащи, и каждая секунда промедления могла стоить ей жизни.

Я выбралась из ниши под корнями дуба, с трудом распрямляя затекшее тело. Каждый сустав отзывался тупой, ноющей болью, а холод, скопившийся в мышцах, казался почти осязаемым. Я глубоко вдохнула сырой, пропитанный прелью воздух и опустила взгляд на свои ступни. За то время, что я провела в неподвижности, кровь успела запечься, намертво приклеив остатки кожи к лесной подстилке.

Как только я перенесла вес на ноги, чтобы встать, я почувствовала, как эта сухая, кровавая корка с мучительным треском лопнула. Острая, пульсирующая вспышка боли прошила меня от ступней до самого основания позвоночника, едва не сбив дыхание. В глазах на мгновение потемнело, и я вцепилась в ствол дуба, до боли впиваясь ногтями в кору, чтобы не рухнуть обратно в грязь.

Я сжала зубы, чувствуя, как внутри, сквозь нарастающий ужас, прорастает что-то твердое — ярость и решимость.

— Ради неё... — прошептала я одними губами, чувствуя, как соленый привкус крови на губах смешивается с дождевой водой.

Я сделала первый шаг. Затем второй. Каждое движение по мокрой земле ощущалось так, словно я ступала босыми ногами по осколкам стекла. Свежая кровь снова начала сочиться из ран, оставляя на размокшей почве рваный, багровый след. Я не смотрела под ноги — я смотрела только вперед, пытаясь разглядеть в утреннем тумане хоть какой-то просвет, хоть намек на дорогу.

Лес был пугающе тихим. Лишь изредка где-то высоко в кронах слышалось недовольное шуршание птиц, пробуждающихся в этом сыром сером мире. Я шла медленно, почти шатаясь, цепляясь за ветки кустарника, чтобы удержать равновесие. Моя одежда, тяжелая и холодная, липла к телу, а каждый вдох обжигал легкие ледяным утренним воздухом.

Я знала, что должна продолжать, даже если каждый шаг будет стоить мне всех остатков сил. Я представляла себе трассу, огни машин, запах бензина и полицейскую форму — этот образ стал моей единственной точкой опоры в безумии, которое меня окружало. Я шла, превращая каждую каплю своей боли в топливо, которое не давало мне упасть.

Я шла час? Два? Десять? Время окончательно потеряло для меня свою линейность. Каждое движение слилось в один бесконечный, мучительный цикл: вдох, боль, шаг, опора на ствол, снова шаг. Этот чертов лес не собирался отпускать меня. Он был словно живым существом, которое сжимало свои кольца, каждый раз подсовывая мне одни и те же коряги и те же самые буреломы.

Мне стало казаться, что я хожу по кругу. Может, у меня началась паранойя? Я начала всматриваться в деревья, пытаясь найти хоть какой-то ориентир — сломанную ветку или след, который оставила сама час назад.

Но вокруг была лишь бесконечная, однообразная стена из стволов. Эта мысль — что я просто топчусь на месте, пока Лиам где-то там, совсем рядом, методично загоняет меня в угол, — ударила сильнее, чем боль в ногах.

Я останавливалась через каждые несколько метров, тяжело приваливаясь к деревьям. Сил не было даже на то, чтобы дрожать. Ступни горели, превратившись в сплошную пульсирующую рану, а в голове шумело, как в пустой раковине.

Когда небо начало темнеть, сменяя серый дневной свет на липкие, угрожающие сумерки, мне стало действительно страшно. Страх теперь был другим — не тем яростным адреналином, что гнал меня вперед в начале, а холодным, тягучим ужасом, который парализовал мышцы. Лес вокруг начал менять очертания: тени от деревьев вытягивались, превращаясь в длинные, костлявые пальцы, тянущиеся ко мне. Каждый шорох за спиной казался шагом преследователя.

Я вжала голову в плечи, пытаясь стать как можно меньше, почти невидимой.

— Пожалуйста... — шептала я, всматриваясь в сгущающуюся черноту. — Хоть кто-нибудь... хоть что-нибудь.

Я понимала: если я останусь здесь, в этой темноте, я просто сгину. Нужно было найти хоть какой-то кров, хоть какую-то призрачную надежду на то, что завтра я все еще буду дышать. Я побрела дальше, ощупью, ориентируясь только на призрачные очертания деревьев, и вдруг впереди, в густой пелене надвигающейся ночи, мелькнуло что-то чужеродное.

Прямые углы. Неровная линия крыши.

Это была старая пристройка, наполовину ушедшая в землю, заросшая папоротником и сыростью. Она выглядела как могила, но в тот момент казалась единственным местом в мире, где можно спрятаться от этой проклятой ночи. Я сделала последний, неверный шаг в её сторону, чувствуя, как сознание начинает предательски угасать.

Дверь жалобно скрипнула. Внутри воздух был тяжёлым, спертым — пахло влажной гнилью и пылью. В плотной темноте я не могла разглядеть ничего, но мне было всё равно. Весь мир сузился до одного желания: просто прекратить это движение.

Я сделала еще несколько шагов, и под ногами что-то мягко просело. Это была куча старого, слежавшегося сена, перемешанного с сухой травой. Я не стала проверять, что находится дальше в глубине этой хибары. Я просто рухнула на эту импровизированную постель.

Мое тело отозвалось на падение вспышкой такой боли, что в глазах на мгновение вспыхнули искры, но я не издала ни звука. Сил просто не было. Даже дыхание — прерывистое и хриплое — давалось мне с трудом.

Я чувствовала, как ледяная дрожь, сменявшаяся жаром, пробегает по спине, как одежда, пропитанная дождем, холодит кожу. Но как только моя голова коснулась этого жесткого, пахнущего прошлым сена, сопротивление исчезло.

Сознание начало стремительно утекать, как вода сквозь пальцы. В голове пульсировала только одна, затихающая мысль: «Лотта... я должна была...». Но даже она скоро утонула в навалившейся черноте.

Я провалилась в тяжелый, липкий сон, в котором не было ни спасения, ни преследователей. Я просто перестала существовать для этого мира. Тишина внутри постройки была абсолютной — тяжелой и давящей, — и я не слышала, как за дверью, в глубоких сумерках, лес замер, словно ожидая чего-то неизбежного.

Резкий, грубый толчок в ребра заставил меня дернуться от боли. В сознании мгновенно вспыхнула паника, острая, как лезвие: «Лиам. Это он. Он нашел меня». Я затаила дыхание, чувствуя, как сердце срывается в бешеный ритм, ударяясь о грудную клетку. Смертный ужас парализовал всё тело.

Я заставила себя открыть глаза, хотя веки казались налитыми свинцом. Свет пробивался сквозь щели в прогнивших досках пристройки, ослепляя, заставляя щуриться. Мир вокруг кружился, плыл, постепенно собираясь в четкую, страшную картинку.
Надо мной стояли двое.

Это был не Лиам. Не та ледяная, пугающая грация, не тот безупречный парфюм. Эти люди выглядели иначе: небритые, заросшие, в поношенной одежде, от которой разило сыростью и дешевым табаком. Их лица были грубыми, какими-то выжженными жизнью, а глаза — холодными, липкими от непонятной, сальной похоти.

— Гляди-ка, Палыч, живая, — пророкотал один из них, тот, что повыше. Он наклонился, уперев руки в колени, и его дыхание, перегаром ударившее в лицо, заставило меня отшатнуться вглубь сена. — А ведь с виду — дохляк дохляком. В лесу полночи провалялась и не окочурилась.

Второй, которого назвали Палычем, был пониже, с густой щетиной и неприятным, ехидным прищуром. Он переступил с ноги на ногу, и его ботинок с глухим стуком опустился совсем рядом с моей рукой.

— Живая, — хмыкнул Палыч, сплевывая на гнилой пол. — Ишь, смотрит как... Глазенки-то испуганные. Ну что, красавица, долго ты тут в курятнике прятаться собиралась? Потерялась, что ли, или от кого бежала?

Они переглянулись, и в этом обмене взглядами было что-то такое, от чего внутри все похолодело сильнее, чем от зимнего леса. Это были не бандиты Лиама, которые действовали по приказу. Это были обычные охотники, встреченные случайно, и их интерес ко мне сулил не просто плен, а нечто гораздо более грязное и личное.

Я попыталась отползти назад, но спина уперлась в холодную, трухлявую стену. Путь был отрезан.

— Пожалуйста... — прошептала я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Я просто... я просто прохожу мимо. Отпустите меня.

Палыч издал короткий, лающий смешок и сделал шаг вперед, перекрывая слабый свет, идущий из дверного проема.

— «Прохожу мимо», — передразнил он, растягивая слова. — В одной футболке, босиком, по лесу? Ну-ну. Ты давай, вставай, «путешественница». Нам как раз скучно в лесу стало. Развлечешь нас?

— В смысле... развлечь? — прошептала я, надеясь, что мой голос звучит как можно тише и беззащитнее.

Надеясь, что если я буду играть роль жертвы, они ослабят хватку хоть на секунду.

Мужчина издал грубый, лающий смешок и сильнее стиснул мою челюсть.

— Ну как, девчонка, как ты еще можешь нас развлечь? — прорычал он, и запах табака стал почти удушающим. — Пошевели поршнями или ты всё там отморозила, пока по кустам шлялась?

Его свободная рука медленно потянулась к моему лицу, грубо проведя грязным ногтем вдоль рваного шрама на щеке. Он поморщился, как от вида какой-то нечистоты.

— Фу...Блять, шрам у тебя, конечно, противный. Прямо всё лицо испортила, дуреха. Но это ничего... — его глаза опустились ниже, скользя по моей мокрой, порванной одежде, и в них вспыхнуло липкое, торжествующее пламя. — Но самое прекрасное у тебя ниже, правда, принцесса?

Второй — тот, что был повыше — расхохотался, и этот звук отозвался эхом в тесной, прогнившей пристройке. Он переступил ближе, отрезая мне последние пути к отступлению. Я была загнана в угол, прижата к ледяной гнили стен, а их предвкушение было почти осязаемым, тяжелым, как могильная плита.

Рука Палыча начала медленно опускаться, с небрежной жестокостью сминая ткань моей футболки.

— Ты чего притихла, принцесса? — прошипел он, почти касаясь губами моего уха. — Вопрос был простой. Ты сейчас будешь работать, или нам самой грубой силой тебя «развлекать»? У нас времени полно, лес большой, никто не услышит, если ты начнешь визжать.

Второй мужчина, тот, что повыше, отошел на шаг назад и принялся неспешно расстегивать ремень на своих тяжелых штанах. Металлический лязг пряжки прозвучал в тишине пристройки как выстрел.

— Не томи, Палыч, — усмехнулся он, глядя на меня с таким нескрываемым, звериным интересом, что меня затрясло от ужаса. — Девчонка явно в шоке. Помоги ей прийти в чувство. Если сама не хочет «поршнями шевелить», значит, будем учить.

Палыч осклабился, его глаза неприятно блеснули в полумраке. Он дернул меня за подбородок так резко, что я вскрикнула от боли.

— Ну? Ты глухая? — он замахнулся свободной рукой, и я инстинктивно вжалась в стену, ожидая удара. — Последний раз спрашиваю: чем ты нас порадуешь? Может, потанцуешь нам? Или ползком попросишь прощения, что так долго пряталась?

Мои ноги отзывались такой пульсацией, что я не смогла бы даже стоять. Я смотрела на них — на эти грязные руки, на эти одуревшие от безнаказанности глаза — и чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Надежда окончательно сменилась оцепенением.

— Я... я не могу, — прохрипела я, чувствуя, как по щеке катится скупая слеза. — Пожалуйста, просто дайте мне уйти.

Палыч рассмеялся, и этот смех был похож на хруст сухих веток под сапогами. Он наклонился еще ближе, и я отчетливо почувствовала запах перегара, въевшегося в его одежду.

— Уйти? — он гоготнул, глядя на своего подельника. — Она хочет уйти. Слышал, Паш? Она хочет гулять.

Он грубо притянул меня за волосы, заставляя смотреть прямо в свои расширенные, мутные зрачки.

— Ты никуда не пойдешь, пока мы не наиграемся, ясно? — он снова провел грязным ногтем по моему шраму, и на этот раз кожа под его нажимом подалась, из ранки снова потекла тонкая струйка горячей крови. — А если будешь бится... ну, ты поняла. Лес большой, прикопать тебя здесь — минутное дело.

Он отпустил мой подбородок, но тут же ухватил за плечо, с силой вминая пальцы в мое израненное тело. Я зажмурилась, чувствуя, что предел моей выносливости пройден. Я была одна. Совсем одна в этой гнилой дыре, окруженная людьми, для которых я была не человеком, а куском мяса.