Один шрам на двоих

«Лиам»

Я вдавил педаль газа в пол, и машина с ревом рванула вперед, разрезая ночную темноту. Руки мертвой хваткой вцепились в руль, костяшки побелели до красна. Меня трясло. Ярость, чистая, концентрированная и бешеная, выжигала все мысли. Эта девка, эта проклятая Лия, подчинила себе мой разум, сломала меня на расстоянии, даже пальцем не пошевелив!

Я летел домой на безумной скорости, игнорируя светофоры и крутые повороты. Мне нужно было увидеть её. Прямо сейчас. Я не знал, что, блять, сделаю, когда ворвусь в комнату. Мой мозг плавился от противоречий: мне хотелось достать ствол и пристрелить её прямо там, на подушках, чтобы раз и навсегда избавить себя от этой навязчивой идеи, или... или оттрахать её так жестко, как никогда в жизни, до крика, до изнеможения, чтобы силой выбить из неё это ледяное безразличие и вернуть себе контроль.

Шины взвизгнули, когда я резко затормозил у дома. Выскочил из машины, хлопнул дверью и ворвался внутрь. Шаги тяжёлым эхом отдавались в коридоре, пока я взлетал по лестнице на второй этаж. Туда, где она была заперта.

Я рванул на себя тяжелую дверь, и она с грохотом ударилась о стену.

Лия лежала на кровати, тонкое запястье всё так же намертво приковывала к изголовью стальная цепь наручников. От звука удара она вздрогнула, её светлые волосы разметались по темному покрывалу, а на бледной щеке отчетливо выделился этот чертов шрам. Она повернула голову и посмотрела на меня. Без страха. С тем же немым, уничтожающим презрением, которое преследовало меня в чужой постели.

Этот взгляд стал последней каплей. Закрутившийся внутри ураган злобы и собственнического, дикого желания сорвал все тормоза.

— Ты... — прорычал я, шагая к кровати и на ходу сбрасывая куртку прямо на пол. — Ты думаешь, ты выиграла? Думаешь, залезла мне под кожу и можешь управлять мной?!

Я навис над ней, тяжело и рвано дыша, чувствуя, как бешеный импульс внизу живота вспыхнул с новой, троекратной силой. Теперь передо мной была правильная бледность, правильная фигура и тот самый запах, от которого у меня сносило крышу. Я схватил её за подбородок, больно впиваясь пальцами, и заставил смотреть на себя.

— Сейчас ты ответишь мне за всё, тигренок. За каждую секунду, что ты торчала в моей голове. Намного жестче, чем ты можешь себе представить.

Я навис над ней, как грозовая туча, и в моих глазах, скрытых за пеленой бешеной ярости, не было ничего, кроме желания стереть её гордое выражение лица. Я не дал ей даже вскрикнуть — впился в её губы так, словно хотел выпить из неё всю жизнь. Это был не поцелуй, это был акт захвата, агрессивный, жадный, с привкусом меди и боли.

Она рванулась, цепь на запястье звякнула, натягиваясь до предела, металл впился в кожу, но я даже не сбавил напор. Я перешел к её шее, зубами сдирая ткань её одежды, оставляя багровые следы на фарфоровой коже. Я целовал её везде, куда падал мой взгляд: ключицы, плечи, впадину под грудью, жестко, по-собственнически, впечатывая в неё свои метки.

Лия начала биться. Она извивалась всем телом, пытаясь сбросить меня, её ноги с силой ударяли по матрасу, а из горла вырывались отрывистые, яростные крики:

— Пусти! Ублюдок, я ненавижу тебя! Не смей!

Её крики только подливали масла в огонь. Я перехватил её свободную руку и прижал к кровати, навалившись всем весом. Каждый её всхлип, каждый её рывок, каждая попытка оттолкнуть меня — всё это лишь распаляло моё бешенство, превращаясь в чистый, безумный восторг обладания.

— Кричи, — прорычал я ей в губы, прерывая её крик новым поцелуем, который был грубее предыдущего. — Кричи, Лия! Ты думала, ты сможешь отстраниться? Ты думала, я буду играть по твоим правилам?

Я целовал её яростно, хаотично, покрывая тело укусами. Хотел, чтобы она почувствовала каждую каплю той одержимости, что сводила меня с ума. Она брыкалась, но я был как монолит, лишающий её малейшей возможности сбежать от моей ярости, которая медленно превращалась в нечто опасное.

Я прижал её бедра, чувствуя, как она дрожит под моими руками, и эта дрожь, эта её борьба — они были для меня лучшим доказательством того, что я вернул себе контроль. Теперь она была здесь, она была моей, и я собирался вырвать из неё каждое слово, каждый стон, пока она не забудет, что значит дышать без моего разрешения.

Я рвал на ней остатки ткани, не заботясь о том, что она вскрикивает, когда ногти впиваются в её кожу. Моё дыхание превратилось в прерывистый хрип, ярость застилала глаза кровавой пеленой. Всё, что мне нужно было сейчас — это войти в неё, стереть эту чертову дистанцию, подчинить её тело так, чтобы она забыла, как произносить моё имя с ненавистью.

Я сбросил с себя брюки, одним движением сдернул остатки её белья, и она, прикованная цепью, оказалась полностью в моей власти. Я уже навис над ней, чувствуя её жар, её сбивчивое, испуганное дыхание на своей груди. Я подался вперед, готовый совершить этот рывок, готовый вбить в неё всё своё бешенство...

Я был в миллиметрах, когда её сопротивление окончательно сломалось. Она перестала биться, руки, до этого сжимавшие цепи, безвольно упали на простыни, а из глаз хлынули слёзы. Она не кричала — она начала тихо, отчаянно всхлипывать, вжимаясь в подушку. Этот звук пронзил меня насквозь.

— Пожалуйста... — прошептала она, и в её голосе, полном боли и унижения, я услышал то самое обвинение, которое я так ненавидел. — Пожалуйста, не надо...

«Насильник».

Слово, брошенное ею в лицо несколько часов назад, всплыло в голове с оглушающим звоном. Оно сработало как предохранитель, как рычаг, выдернувший меня из состояния животного безумия. В одну секунду я увидел себя со стороны: не властного хозяина, а обычного грязного насильника, ломающего ту, кто не дала согласия.

Воздух в комнате, казалось, стал ледяным. Возбуждение, еще секунду назад пульсировавшее в висках, сменилось омерзением к самому себе. Я резко оттолкнулся от кровати, едва не теряя равновесие, и отпрянул в тень комнаты. Мое сердце колотилось в горле, дыхание было рваным, а руки — предательски холодными.

Лия лежала, свернувшись калачиком, всё ещё прикованная к изголовью, и мелко дрожала, закрывая лицо руками, чтобы не видеть меня.

Я чувствовал, как внутри закипает новая волна ярости — теперь уже на самого себя за то, что я позволил себе подойти к этой черте. Я рывком натянул брюки, стараясь не смотреть на её наготу, которая вдруг перестала быть для меня призывом и стала напоминанием о моем провале.

Я подошел к комоду, схватил первое, что попалось под руку — толстый плед — и вернулся к кровати. Лия вздрогнула, ожидая удара, но я лишь резко, почти грубо набросил ткань на её тело, полностью скрывая её от своих глаз. Я прикрыл её, как будто это могло скрыть и то, что я чуть было не сделал.

— Замолчи, — процедил я, хотя она уже не произнесла ни слова. — Просто замолчи.

Я отошел к окну, вцепившись в подоконник так, что костяшки побелели. Я чувствовал себя раздавленным. Я хотел доминировать, хотел, чтобы она принадлежала мне, но её слезы оказались единственным оружием, против которого у меня не было защиты. Я ненавидел её за это, я ненавидел тот факт, что в моих глазах я превратился в чудовище, которое она в себе видела.

Когда мой пульс перестал отдаваться ударами в висках, а ярость уступила место тяжелой, тягучей пустоте, я снова подошел к кровати. Воздух в спальне казался наэлектризованным. Лия  лежала под пледом, сжавшись в комок, и каждый её вдох сопровождался мелкой, нервной дрожью, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

Я сел на край кровати. Она дернулась, вжимаясь в изголовье, её глаза, опухшие от слез, смотрели на меня с нескрываемым ужасом.

— Не надо... — прошептала она, едва слышно, словно боясь, что любой звук может снова вызвать бурю. — Пожалуйста, не трогай меня.

Я не ответил. Не было сил ни на слова, ни на угрозы, ни на оправдания. Я просто протянул руки, чувствуя, как внутри меня борется два зверя: тот, что хотел сломать её до конца, и тот, что хотел защитить её от самого себя. Я притянул её к себе, игнорируя её слабые попытки сопротивления. Она была ледяной, и это холодил мои ладони, остужая остатки гнева.

Несмотря на её протесты, я усадил её прямо перед собой на колени. Она, закутанная в плед, казалась такой хрупкой, совсем не похожей на ту дерзкую девчонку, которой была утром.

Я начал укачивать её.

Это движение вышло само собой, из каких-то глубоких, заблокированных слоев сознания. Я медленно, мерно раскачивался из стороны в сторону, прижимая её к своей груди, чувствуя, как она сначала цепенеет, а потом, не в силах сопротивляться моей силе, начинает обмякать. Я не понимал, что я творю. Я, человек, который только что был готов переступить черту, теперь баюкал ту, которую хотел уничтожить.

Мои пальцы машинально гладили её волосы, приглаживая их после того, как я сам же их растрепал. Я чувствовал, как её дыхание становится всё более прерывистым, как она всё еще вздрагивает, но уже не пытается вырваться.

«Что я делаю?» — этот вопрос эхом отдавался в голове, но я не останавливался. Я чувствовал её сердцебиение — частое, хаотичное, прижатое к моему телу. В этой тишине спальни я вдруг осознал: я не могу её отпустить. Но и владеть ею, как вещью, я тоже больше не мог.

Она затихла, уткнувшись лицом мне в плечо, и я продолжал укачивать её, словно надеясь, что этот ритм сможет убаюкать не только её, но и тот ад, который разгорелся между нами. Я чувствовал себя полным безумцем, но в этот момент мне было нужно лишь одно: чтобы она перестала дрожать. Чтобы она снова стала моей, но без этого раздирающего ужаса в глазах.

Вся ночь растянулась в пытку. Я лежал неподвижно, боясь спугнуть её сон, и вперился взглядом в её лицо. В полумраке комнаты, прорезанном лишь тонкой полоской уличного фонаря, её кожа казалась почти призрачной. Я смотрел на неё — и внутри меня бушевал хаос.

Что, черт возьми, она со мной делает?

Меня душила ярость. Я ненавидел её за то, что она превратила меня в подобие тряпки. Хотелось вскочить, схватить её за плечи, вытрясти из неё эту невозмутимость, придушить — просто чтобы прекратить это безумие. И всё же, вместо того чтобы выбросить её в подвал, как ненужный хлам, я приволок её в свою спальню, к себе в постель, под свой бок.

Это было унизительно. Я стал собственным пленником.

Мой взгляд снова возвращался к её щеке. Тонкий, розовый шрам — след моей жестокости. Моя метка, мой почерк, личное клеймо, подтверждающее, что она принадлежит только мне. Несколько раз я порывался поднять руку, чтобы провести пальцем по этой рваной линии. Мне было нужно убедиться, что она настоящая, что она здесь.

Но каждый раз, когда кончики пальцев оказывались в паре сантиметров от её кожи, я замирал.

Рука цепенела. Я боялся. Не её — я боялся того, что это прикосновение станет окончательным признанием моего поражения. Если я коснусь её сейчас, я перейду черту, за которой уже нет возврата к привычной мне ненависти. Я стану не просто мучителем, а чем-то большим, чем-то, что мне отчаянно не хотелось признавать.

Я лежал, сжимая кулаки под одеялом, и смотрел на её разметавшиеся светлые волосы. Она спала, полностью доверившись ритму моего дыхания, не зная, что человек, прижимающий её к себе, ведет с самим собой самую тяжелую войну в своей жизни.

«Убить бы тебя и все это закончится», — пронеслось в голове, но я знал, что это ложь.

Если она исчезнет, вместе с ней исчезнет и то единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым, пусть даже эта жизнь — сплошной, кровоточащий нерв. Я остался лежать, прикованный к ней, ненавидящий каждую секунду своего бессилия, но неспособный отстраниться даже на дюйм.

Утро просочилось в комнату серым, безжалостным светом, обнажая всё: наши спутавшиеся тела, цепь, которая выглядела теперь как какой-то нелепый, позорный реквизит, и её лицо, ставшее на свету еще бледнее.

Она начала просыпаться. Я почувствовал это первым — по тому, как изменился ритм её дыхания, как напряглись её плечи под моей рукой. Внутри меня мгновенно вспыхнула старая, привычная злость. Ночь прошла, мой «приступ жалости» испарился вместе с темнотой, оставив после себя лишь горький привкус осознания того, что я позволил ей быть так близко.

Лия открыла глаза. Секунду она просто смотрела в потолок, пытаясь осознать, где находится, а потом её взгляд сфокусировался на мне. В нём больше не было ночного страха или слёз — только холодная, непробиваемая броня, которая бесила меня больше всего на свете. Она не отстранилась, просто замерла, осознавая, что всё ещё заперта в моих объятиях.

— Доброе утро, тигренок, — мой голос прозвучал хрипло, с той самой угрожающей интонацией, которую я привык использовать как щит.

Я нарочно усилил хватку, проводя рукой по её предплечью — там, где заканчивались бинты, — и чувствуя, как она вдрагивает. Мои пальцы, которые всю ночь не решались коснуться её шрама, теперь демонстративно, с вызовом, скользнули вверх, к её лицу. Я поддел подбородок и заставил её смотреть на себя.

— Надеюсь, тебе приснилось что-то очень приятное, — я усмехнулся, хотя внутри всё скрежетало от желания снова прижать её к себе, чтобы она не могла сбежать — ни физически, ни мысленно. — Потому что день обещает быть долгим. Ты ведь помнишь, где ты находишься? И помнишь, чья ты собственность?

Я ждал, что она сейчас привычно огрызнется или снова замкнется, но она лишь медленно, почти вызывающе опустила взгляд на цепь, соединявшую её запястье с кроватью. В этом жесте было столько немого вызова, что у меня перехватило дыхание. Она была сломана, она была подавлена, но черт возьми... она была всё такой же.

— Помню, — едва слышно ответила она, и в этом ответе было больше силы, чем во всех её криках прошлой ночью.

Меня передернуло. Я рывком отстранился, вываливаясь из постели, и с грохотом встал на пол, чувствуя, как кровь приливает к лицу от бессилия. Я хотел ударить её, хотел приласкать, хотел вышвырнуть из этой комнаты — и каждое из этих желаний разрывало меня на части.

— Одевайся, — бросил я, не оборачиваясь. — Сегодня мы завтракаем вместе. Если ты приготовишь что-то съедобное, а не ту дрянь, что была вчера, я позову Джереми и твою подружку.

Едва я закончил фразу, как Лия преобразилась. Вся её недавняя отрешенность исчезла в одно мгновение, словно её смыло волной. В её глазах вспыхнул такой яркий, почти детский восторг, что я на секунду застыл, ошеломленный.

— Правда? — выдохнула она, подавшись ко мне, забыв о своей гордости и о том, где находится. — Ты... ты действительно позволишь?

Я был в шоке от такой перемены. Ещё минуту назад она была холодной и безразличной, как ледяная статуя, а теперь смотрела на меня так, будто я предложил ей свободу. Но, черт возьми, это было движение. Видеть хоть какую-то живую эмоцию на её лице, пусть даже вызванную не мной, а обещанием встречи с другими — это был прогресс. Я почувствовал странный укол ревности, смешанный с удовлетворением: я смог её пробить.

— Да, тигренок, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало.

Я подошел к кровати, достал ключ и с тихим, привычным лязгом отстегнул наручники от изголовья. Её запястья, отмеченные красными следами от металла, на мгновение остались в моих руках — хрупкие, тонкие, всё ещё дрожащие.

— Иди умойся, — я отпустил её руки, едва сдерживаясь, чтобы не провести большим пальцем по её коже лишний раз. — У тебя есть полчаса, чтобы привести себя в порядок и спуститься на кухню. Если я увижу хоть одну попытку саботажа или странный взгляд — Джереми и твоя подружка даже не узнают, что ты мертва.

Она кивнула, даже не пытаясь спорить, и быстро соскользнула с кровати. Я наблюдал, как она направляется к ванной, чувствуя, как внутри меня вновь разгорается эта дикая, неконтролируемая одержимость. Она была здесь, она была живой, и ради этого завтрака она была готова играть по моим правилам. Но я уже знал: за этим столом я буду следить за каждым её движением, за каждым вздохом, и боже упаси её посмотреть на Джереми так же, как она сейчас смотрела на меня, когда я пообещал эту встречу.

Лия быстро умылась и вышла, закутанная в мои вещи, которые сидели на ней нелепо и мешковато. Я бросил на неё быстрый взгляд, подавляя желание сорвать с неё эту ткань — на мне она смотрелась бы куда лучше, чем на ней. Мы молча спустились на кухню. В доме царила давящая, почти физически ощутимая тишина, прерываемая лишь её тихим дыханием и моими тяжелыми шагами.

Оказавшись на кухне, я жестом указал ей на плиту и холодильник, а сам отошел к окну, сложив руки на груди. Мне нужно было видеть её, но не давать ей возможности забыть, кто здесь хозяин.

Она замерла посреди кухни, её пальцы нервно сжимали край моего свитера. Она подняла на меня глаза — в них еще теплился тот огонек надежды, который вспыхнул, когда я упомянул Джереми.

— Что ты предпочитаешь на завтрак? — тихо спросила она, стараясь не встречаться со мной взглядом.

Этот голос... тихий, почти покорный, действовал на меня как красная тряпка. Я подошел к ней вплотную, так, что она оказалась зажата между мной и кухонным столом. Я чувствовал, как от неё пахнет мылом и тем самым ароматом, который сводил меня с ума всю ночь.

— Сделай то, что умеешь лучше всего, — прорычал я, наклонившись к самому её уху. — Только помни: если это будет безвкусно, если ты попытаешься накормить меня какой-нибудь ерундой, чтобы оттянуть время или просто потому, что тебе плевать — Джереми и твоя подруга не приедут.

Я медленно опустил руку на её плечо, чувствуя, как она вздрогнула под моими пальцами.

— Ну же, тигренок. Постарайся. Удиви меня. Или ты хочешь, чтобы я сам выбрал меню? — я усмехнулся, глядя на её дрожащие руки. — Я могу быть очень требовательным в плане еды. И не только еды.

Она нервно сглотнула, глядя на кухонную утварь так, будто это были инструменты для пыток. Мне нравилось это видеть — её страх, её зависимость от моего настроения, её готовность стараться ради того, чтобы увидеть других людей. Я отошел на шаг, давая ей пространство, но не сводя с неё глаз.

— Время пошло. Я жду.

Запах на кухне был просто божественным — смесь жареного бекона, свежей зелени и пряностей пропитала воздух, вызывая в желудке предательский спазм. Я оттолкнулся от стены и медленно подошел к ней, сокращая дистанцию. Лия невольно вжалась в столешницу, наблюдая за моими движениями с нескрываемой тревогой.

Я заглянул через её плечо, рассматривая тарелку, от которой шел аппетитный пар. Всё выглядело так аккуратно и по-домашнему, что на мгновение я забыл, где мы находимся и кто мы друг другу.

— Выглядит неплохо, — процедил я, не желая давать ей повода расслабиться. — Но еда должна быть не только красивой. Дай попробую.

Лия тут же встрепенулась. Она наколола кусочек омлета с зелёным перцем на вилку и с легкой дрожью в руке протянула её мне. Я не стал забирать прибор — мне захотелось подчеркнуть её подчинение. Я подался вперед и взял еду прямо с её рук, мои губы на секунду коснулись её пальцев, удерживающих металл.

Вкус оказался потрясающим. Пряный, нежный, идеально прожаренный. Я замер, пережевывая, и почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Черт возьми, как же давно я не ел нормальной домашней еды. Это было так просто, так обыденно, и именно это «обычное» сейчас казалось каким-то запретным удовольствием.

— Чертовски вкусно, — признал я, глядя ей прямо в глаза. Мой голос прозвучал тише, в нем проскользнула неожиданная даже для меня хрипотца.

Я снова посмотрел на неё — на то, как она, затаив дыхание, ждет моего вердикта. Она выглядела такой живой, такой старательной. Моя рука непроизвольно потянулась к её щеке, я осторожно провел тыльной стороной ладони по её коже, обходя шрам.

— Ты заслужила свой бонус, тигренок, — сказал я, едва заметно усмехнувшись. — Садись. Мы будем завтракать вместе.

Она радостно кивнула, в её глазах вспыхнул тот самый живой, почти детский блеск, который так раздражал и одновременно притягивал меня. Она принялась суетиться, расставляя приборы с такой скоростью, будто от этого зависела её жизнь. А я, чувствуя, как внутри всё ещё клокочет коктейль из ревности и странного, неуместного удовлетворения, развернулся и направился прочь с кухни.

Я поднялся на второй этаж, перешагивая через ступеньки, и быстрым шагом дошел до комнаты Джереми. Не стучась, я распахнул дверь.

Джер сидел у окна, листая что-то в телефоне. Увидев меня, он удивленно поднял бровь, но когда я вывалил свой приказ, его лицо вытянулось от изумления.

— Джер, бери кудрявую и пошли завтракать, — бросил я, не давая ему опомниться.

Он замер, глядя на меня так, будто я свалился с луны. Он медленно встал, оглядывая меня с ног до головы — от моего встрепанного вида до выражения лица, в котором сейчас, вероятно, читалась смесь ярости и чего-то невменяемого.

— Брат... — он сделал шаг вперед, осторожно, словно к дикому зверю. — У тебя всё нормально? Температуры нет? Ты вчера чуть не разнес здесь всё, а сейчас зовешь нас на семейный завтрак?

Моё терпение лопнуло. Я почувствовал, как к горлу подкатывает желчь от его «заботы». Мне не нужны были его вопросы. Мне не нужны были его советы. Мне нужно было, чтобы всё шло по моему сценарию, чтобы этот завтрак состоялся, чтобы Корнелия видела своих людей, но при этом понимала, что она всё ещё в моей клетке.

—Да, блять, не задавай глупых вопросов, — прорычал я, вкладывая в каждое слово столько яда, что он невольно отшатнулся. — Спускайтесь завтракать. И не заставляйте меня ждать. Если я поднимусь сюда снова, вам обоим это не понравится.

Я не стал ждать его ответа. Развернулся на пятках и пошел обратно к лестнице, слыша за спиной его недоуменный, тихий голос, что-то вроде: «Да что с ним такое?». Пусть думают что хотят. Главное, что они придут.

Когда Джереми и Лотта вошли в кухню, Лия подорвалась со стула, как на пружинах. В её глазах вспыхнул такой восторг, что она забыла обо всех моих предостережениях.

— Лотта! — выдохнула она, и в этом звуке было столько облегчения, что меня кольнуло изнутри.

Она уже подалась вперёд, собираясь броситься к подруге, но я оказался быстрее. Я перехватил её, жёстко прижимая к себе. Маска скрывала моё лицо, но я улыбнулся — той самой кривой, хищной улыбкой. Пригнувшись к её уху, я прошептал:

— Тигренок, — прошептал я, и мой голос, приглушенный тканью балаклавы, прозвучал глухо и зловеще, — я разве позволял тебе вставать или говорить?

Я чуть сильнее сжал её плечо и, чтобы довершить спектакль, демонстративно прижался губами, к её макушке. Это был жест абсолютного обладания.

Затем я резко выпрямился, поправляя балаклаву, и перевел взгляд на застывших в дверях гостей. Моя улыбка — скрытая, но явная в каждом движении глаз — стала еще шире.

— Доброе утро, семья, — произнес я, нарочито бодрым тоном. — Что же вы стоите? Проходите, присаживайтесь. Лия так старалась, готовая завтрак специально для нас. Правда, милая?

Я видел, как Лотта побледнела, а Джереми напрягся, глядя, как я продолжаю удерживать Лию в кольце своих рук. Маска идеально выполняла свою функцию: я мог смотреть на них с каким угодно выражением лица, оставаясь для них лишь загадочной и пугающей фигурой в этом доме.

— Садитесь, — повторил я, подталкивая Лию обратно к стулу, но не разжимая пальцев на её плече. — Завтрак остывает.

Я тяжело опустился на стул рядом с Лией, почти вплотную, так что наши плечи соприкасались. Моя ладонь легла на её бедро, тяжелая, властная, и я чувствовал сквозь ткань, как сильно она напряглась.

Джереми не сводил с меня настороженного взгляда, пытаясь понять происходящее, и эта его аналитическая попытка бесила сильнее всего.

Воцарилось немое, гнетущее молчание. Джереми прищурился, глядя на мою руку на бедре Лии, а затем на то, как она съёжилась. Он явно пытался понять, что здесь происходит, и эта его попытка анализировать меня бесила сильнее всего.

Я демонстративно похлопал Лию по бедру, чувствуя её дрожь.

— Ну чего вы? Ешьте, ешьте, — сказал я, и мой голос под балаклавой прозвучал как скрежет металла. — Всё очень вкусно. Тигренок сама всё делала, правда, милая? Старалась для всех нас.

Я повернул голову к Джереми, и хотя ткань маски скрывала моё лицо, я чувствовал, как мой прищур заставляет его нервничать.

— Джер, попробуй, — я подтолкнул к нему тарелку. — Давно мы не ели домашней еды, верно? А Лия... она ведь у нас такая способная. Когда хочет.

Я почувствовал, как Лия пытается отстраниться, и чуть сильнее сжал её бедро, пригвождая к месту.

Я на секунду задержал взгляд на её бледном лице, наслаждаясь тем, как в её глазах отражается беспомощность. Затем, нарочито медленно, я подцепил вилкой дымящийся кусок омлета, наколол его так, чтобы он не упал, и поднёс прямо к её губам.

— Тигрёнок, ну почему ты не кушаешь? — проговорил я, и в голосе проскользнули нотки фальшивого участия. — Ты же голодная, я ведь вижу. Не мори себя голодом, это ни к чему.

Я слегка качнул вилкой перед её лицом, заставляя Лию сфокусироваться на еде. Её нижняя губа едва заметно подрагивала, а взгляд судорожно метался между мной и Лоттой, которая сидела напротив, бледная как полотно.

— Ну же, давай, открывай ротик, — я произнёс это мягко, почти интимно, но моя рука на её бедре в этот момент сдавила кожу жёстко и властно, не оставляя пространства для отказа. — Не упрямься. Давай, пока всё ещё горячее. Ешь, милая, а то я начну думать, что тебе не нравится моя забота.

Я чувствовал, как Джереми напротив сжал свою вилку так, что побелели костяшки, но он молчал, зная, чем закончится любое его вмешательство. Вся кухня погрузилась в тишину, в которой было слышно только тяжелое дыхание Лии. Она смотрела на вилку, потом на меня, и в её глазах медленно угасала вся та радость, с которой она встречала подругу. Теперь остался только страх — чистый, осязаемый страх перед тем, что я заставлю её делать дальше.

— Открывай, — повторил я, еще чуть сильнее надавливая на её ногу. — Или ты хочешь, чтобы я накормил тебя иначе?

Она посмотрела мне в глаза, затем на вилку, и в её взгляде читалась полная капитуляция. Лия медленно приоткрыла дрожащие губы, принимая этот кусок омлета как подачку. Она прожевала и проглотила его быстро, едва не поперхнувшись от подступившего к горлу комка волнения. Её горло судорожно дернулось, когда она с трудом протолкнула еду внутрь, чувствуя, как на неё в упор смотрят Лотта и Джереми.

Я подался вперед и, прикрыв глаза, коротко, но ощутимо прижался губами к её горячей щеке, медленно проводя по ней ртом, прежде чем отстраниться. Я нарочно затянул этот момент, чтобы Джереми видел всё до последней детали.

Завтрак закончился в такой плотной, давящей тишине, что казалось, будто сам воздух стал густым и вязким. Ни Джереми, ни Лотта не проронили ни слова, лишь стук приборов по фарфору, доносившийся из кухни, казался неестественно громким. Я не отпускал Лию ни на секунду, чувствуя под ладонью каждое её движение, каждое судорожное сокращение мышц, когда она пыталась хоть немного отстраниться.

Когда мы наконец поднялись из-за стола , я не позволил ей уйти далеко.

Моя рука скользнула с её бедра на талию, и я крепко прижал её к себе, направляя в сторону нашей комнаты.

Лия резко обернулась, и в её глазах, которые ещё минуту назад были полны страха, теперь вспыхнул опасный, почти истеричный огонек. Она сбросила мою руку со своей талии, но далеко отступить не смогла — я уже перекрыл ей путь к двери, нависая сверху своей фигурой. Ткань маски скрывала моё лицо, делая выражение моих глаз нечитаемым, что лишь усиливало её напряжение.

— И что это за цирк?! — выпалила она, и её голос сорвался на хрип. — Ты хоть сам понимаешь, насколько это мерзко?

Я даже не шелохнулся. Балаклава плотно облегала моё лицо, лишь прорези для глаз выдавали мой пристальный, тяжелый взгляд. Я сделал медленный шаг вперёд, вынуждая её снова отступить, пока её лопатки не уперлись в холодную поверхность стены.

— Какой цирк, тигрёнок? — я произнёс это ровно, без лишних эмоций, и этот спокойный скрежет металла заставил её вздрогнуть. — Тебе что, не понравилось? Я всего лишь хотел, чтобы ты нормально позавтракала. Забота — это разве плохо?

Лия судорожно втянула воздух, её пальцы сжались в кулаки.

— Ты издеваешься? — прошипела она, глядя прямо в черные прорези моей маски. — Вчера ты вёл себя так, будто готов был меня сожрать, а сегодня строишь из себя заботливого «хорошенького»? Чего ты добиваешься?!

Я проигнорировал её вопрос. Вместо ответа я медленно поднял руку и кончиками пальцев провёл по её скуле прямо по шраму .

— Мне нужно, чтобы ты поняла одну простую вещь, — сказал я, понизив голос до вкрадчивого шёпота, от которого по её спине пробежала дрожь. — То, что я «хорошенький» или «зверь» — зависит только от тебя. Ты вчера была... трудной. А сегодня — почти идеальной. Разве тебе не хочется, чтобы я чаще был таким? Выбор ведь всегда за тобой, Лия. Нужно просто научиться играть по моим правилам, а не пытаться кусать руку, которая тебя кормит.

Я чуть сильнее надавил пальцами на её подбородок, вынуждая её запрокинуть голову.

— А теперь скажи мне, милая, чего ты так боишься? Того, что я злой, или того, что тебе начинает нравиться, как я тебя контролирую?

Лия стояла, тяжело дыша, её грудь вздымалась от гнева и бессилия, а взгляд, полный ярости, прожигал маску. Мои слова, похоже, ударили по самому больному месту.

— Я тебя ненавижу, ублюдок! — выплюнула она, и в её голосе звенела такая неприкрытая злость, что она почти перешла на крик.

Я лишь хрипло рассмеялся, этот звук неприятно завибрировал в тесном пространстве комнаты.

— Ооо, как приятно слышать такую искренность, Тигрёнок, — ответил я, нарочито расслабленно отходя от стены в сторону тумбы. — Столько эмоций. Знаешь, ненависть — это ведь почти страсть. Куда лучше, чем равнодушие, правда?

Я с характерным сухим щелчком открыл тумбу и достал бутылку бурбона. Стекло глухо звякнуло о столешницу, когда я поставил её на поверхность. Я с наслаждением наблюдал, как она провожает каждое моё движение затравленным, но полным огня взглядом. Бурбон плеснулся в стакан, янтарная жидкость заиграла в скудном свете комнаты.

— Звучит как тост, не находишь? — я усмехнулся, хотя маска скрывала это, и мой голос звучал ровно и предвкушающе. — За твою ненависть, которая делает тебя такой живой.

Я поднял стакан, салютуя ей, и опрокинул его залпом. Обжигающая волна бурбона скатилась по пищеводу, приятно ударив в голову и окончательно развязывая мне руки. Я поставил пустой стакан обратно на тумбу — звук стекла о дерево показался мне сейчас самым подходящим аккомпанементом для этого разговора.

Я медленно развернулся к ней, чувствуя, как внутри разгорается опасное спокойствие. Лия всё ещё стояла у стены, словно пригвождённая моим присутствием.

— Ну что, Тигрёнок, — я подошёл к ней вплотную, чувствуя исходящий от неё жар. — Ты сказала, что ненавидишь меня. Это было честно. А теперь, раз мы закончили с формальностями, расскажи мне: эта ненависть мешает тебе слушать меня? Или она, наоборот, делает тебя... внимательнее?

Я протянул руку и, не дожидаясь ответа, начал медленно, почти гипнотизирующе, наматывать прядь её волос на палец, заставляя её голову слегка наклониться.

— Мне нравится, когда ты злишься, — выдохнул я ей прямо в лицо, чувствуя через маску запах её парфюма, смешанный с ароматом страха. — В этом столько энергии. Только постарайся не забывать: в этой комнате правила диктую я. И сейчас... мне хочется, чтобы эта твоя ярость нашла другое применение. Ты понимаешь, о чём я?

Я медленно опустился на край широкой кровати, чувствуя, как матрас проседает под моим весом. Мое сердце — тот самый мотор, который обычно качал лишь ярость и расчет — вдруг сбилось с ритма. Я смотрел на неё, на то, как она съежилась у стены, и внезапно осознал, что мне не хочется её ломать. Не сейчас. Сейчас мне хотелось совсем другого, и от этого осознания по спине пробежал холодок.

Я сам был в шоке от того, насколько сильно моё нутро жаждало её близости. Не подчинения через боль, а этой пугающей, тягучей нежности. Я не узнавал себя. Где тот зверь, что вчера рвал на ней одежду? Сейчас я чувствовал лишь зудящую пустоту, которую могла заполнить только она.

Я похлопал ладонью по своему бедру, и звук этот показался мне неестественно громким в звенящей тишине комнаты.

— Ладно, — выдохнул я, и голос предательски дрогнул. — С криками закончили.

Я замолчал, глядя на свои руки, которые чуть заметно подрагивали. Я ведь хотел её сломать, хотел оставить от неё лишь покорную тень, но стоило ей прижаться ко мне на завтраке, как внутри всё перевернулось. Эта мысль жгла: я, хозяин положения, я, тот, кто диктует правила, попался в собственную ловушку.

— Давай будем нежность разводить, — произнес я, и эти слова дались мне с трудом, словно я переступал через черту, возврата из-за которой не было. — Мне так понравилось, когда ты прижимаешься ко мне... Это было... — я запнулся, ненавидя себя за эту слабость, — это было правильно.

Я снова похлопал по коленке, приглашая её подойти, и мой взгляд, скрытый за балаклавой, стал лихорадочным. Я не понимал, что со мной происходит. Я хотел её, хотел её тепла так сильно, что это граничило с безумием.

— Садись, — повторил я, на этот раз почти умоляюще, хотя в интонации всё ещё сквозил приказ. — Иди сюда.

Я замер, чувствуя, как потеют ладони. Я был в ужасе от собственных желаний, от этой жажды ласки, которая сейчас казалась мне опаснее любого оружия. Я перестал быть тем, кем был пять минут назад, и это новое «я» пугало меня до чертиков. Но отступить я уже не мог.

Она замерла, вглядываясь в прорези моей балаклавы, словно пытаясь найти там подвох. В комнате было так тихо, что я слышал не только её прерывистое дыхание, но и то, как колотится кровь в собственных висках. Я видел, как она дрожит — не от холода, а от осознания, что правила игры изменились. Я перестал быть её палачом, превратившись в нечто куда более непредсказуемое.

Она сделала неуверенный шаг. Её босые ноги беззвучно коснулись ковра. Она двигалась медленно, словно ступала по тонкому льду, готовому треснуть в любой момент. Когда она наконец подошла, я не стал ждать — я перехватил её за пояс, резким движением усаживая на свои колени. Она охнула, впившись пальцами в мои плечи, и я почувствовал, как этот жест отозвался во мне болезненной вспышкой.

— Вот так, — прохрипел я

Мои руки, привыкшие сжимать рукоять пистолета или оставлять синяки, сейчас двигались по её спине с пугающей осторожностью. Я ненавидел себя за эту мягкость. Я хотел быть грубым, хотел разрывать, но каждое её прикосновение к моей шее заставляло меня обмякать.

— Не двигайся, — приказал я, хотя в моем голосе не осталось ни капли власти, лишь глухая мольба.

Я уткнулся лицом в её шею. Кожа была горячей и влажной от пота. Я вдохнул запах — мой собственный, въевшийся в её волосы и кожу, перемешанный с её страхом. Это сочетание кружило голову сильнее любого спиртного. Я начал целовать её шею, переходя к ключице. Каждый мой поцелуй был болезненным, я прикусывал кожу, оставляя на ней отметины, словно клеймил её, напоминая, кому она принадлежит. Это была не любовь — это была попытка задушить её своей близостью, поглотить целиком.

Я чувствовал, как она обмякла, но вдруг её тело напряглось, как натянутая струна. Она резко, с силой отпрянула, едва не опрокинув меня назад.

— Пожалуйста, не надо, — выдохнула она, и в её голосе, дрожащем от ужаса, я услышал то, что так жаждал услышать с самого начала.

Я замер. В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина. Мои пальцы, до этого сжимавшие её одежду, медленно разжались.

Я замер. Мои пальцы, еще секунду назад впивавшиеся в её плечи, медленно, неохотно разжались. Она не стала ждать — в один миг, словно ошпаренная, она выскользнула из моих рук и отпрянула к противоположной стене. Вжалась в обои, тяжело дыша, с широко распахнутыми глазами, в которых плескался животный ужас.

Она смотрела на меня, и в этой тишине её молчаливый взгляд был громче любого крика. Насильник. Я кожей чувствовал, как это слово висит в воздухе между нами, как оно давит на барабанные перепонки.

Внутри меня что-то оборвалось. Я хотел её, хотел до безумия, но этот её страх, её попытка сбежать от меня — это было оскорбление, которое я не мог простить. Я поднялся с кровати, чувствуя, как матрас пружинит под ногами, и каждый мой шаг был размеренным, тяжелым, как у зверя, вышедшего на охоту.

Я ненавидел её за то, как она на меня смотрит. Я ненавидел себя за то, что вообще позволил себе эту минутную слабость. «Насильник», — эхом отдавалось в голове, и с каждым повтором ярость вытесняла остатки всякой человечности.

На тумбе стояла бутылка. Я схватил её за горлышко, даже не глядя на стакан сбоку , и рванул крышку. Острый запах спирта ударил в нос, и я начал пить. Жадно, крупными глотками, позволяя жгучей жидкости обжигать пищевод. Алкоголь лился в меня, разгоняя кровь, превращая остатки тепла в ледяную злобу.

Я не отрывался от бутылки, пока легкие не начало жечь от нехватки воздуха. Опустив её, я вытер рот тыльной стороной ладони, не сводя с неё тяжелого, потемневшего взгляда. Бутылка в моей руке казалась единственным понятным предметом в этой комнате, единственным инструментом, который не предаст.

В голове прояснилось, но это была ясность хищника, готового перегрызть глотку — самому себе или кому-то другому. Мои руки дрожали, и это приводило меня в бешенство.

Лия не шевелилась. Она была похожа на испуганного зверька, забившегося в угол, чьи глаза — огромные, мокрые, полные чистого ужаса — жгли меня сильнее раскаленного железа. Еще секунда — и я сорвусь. Еще секунда — и я забуду обо всех своих попытках быть «нежным», забуду о том, что хотел поиграть в человеческие чувства. Я просто сделаю то, за что она смотрит на меня именно так.

Мне нужно уйти. Прямо сейчас.

Я с грохотом поставил бутылку на край стола, едва не опрокинув её. Лия дернулась, втянув голову в плечи.

— Не смотри на меня так, — прохрипел я, едва сдерживая рык. Мой голос звучал чуждо, как будто его выдавливали из сломанного механизма.

Я резко развернулся, не желая больше видеть, как она меня боится — или, что еще хуже, как она меня ненавидит.

Я схватил её за руку, грубо, не заботясь о том, что она вскрикнула от боли. Лия попыталась упереться ногами в пол, пытаясь вырваться, но я был слишком быстр и слишком взвинчен, чтобы позволить ей сопротивляться.

— Куда ты меня ведешь?! Отпусти меня! — кричала она, её голос срывался на визг, от которого у меня внутри всё переворачивалось, но я лишь сильнее сжимал её запястье.

Я волочил её по коридору, не оборачиваясь. Каждое её слово, каждый всхлип били по моим нервам, как удары хлыста. Мне нужно было избавиться от неё, спрятать её подальше, пока моё безумие не заставило меня сделать то, чего я потом не смогу исправить.

Мы дошли до комнаты Джереми. Я не стал ждать, пока он соизволит подойти — я ударил в дверь кулаком так, что она отозвалась гулким эхом по всему дому.

Дверь распахнулась почти сразу. Джереми стоял на пороге, его лицо вмиг вытянулось, а глаза расширились от шока, когда он увидел меня — с перекошенным лицом, в балаклаве — и Лию, которая рыдала навзрыд, пытаясь отдернуть руку.

— Какого черта... — начал было Джер, делая шаг вперед, но я не дал ему договорить.

— Пусть посидит у тебя, — прорычал я, перебивая его. Мой голос звучал как скрежет металла по стеклу.

Я с силой толкнул Лию в сторону брата. Она споткнулась, едва устояв на ногах, и Джереми инстинктивно подхватил её за плечи. Я не стал смотреть, как он её успокаивает — от этой картины во мне снова закипала неконтролируемая, липкая ярость.

Я отпустил её, резко развернувшись на каблуках. Не сказав больше ни слова, я зашагал прочь, чувствуя, как внутри меня продолжает бушевать шторм, который я только что едва удержал в узде. Я оставил их там, в безопасности, подальше от того монстра, в которого я превращался, когда она была рядом

Вот такая глава вышла , Лиам начал осознавать что, Корнелия уже не просто пленница, а женщина от которой неможет оторваться. Буду рада увидеть ваши звездочки и комментарии , а также жду вас в своем тгк:romelia_books