Один шрам на двоих

«Лиам»

Я лежал неподвижно, глядя в темноту комнаты. Корнелия,  уснула. Ее дыхание стало ровным, тяжелым, а тело обмякло в моих объятиях. Она так измоталась, что даже прикованная к изголовью, позволила себе забыться сном прямо здесь, под моим боком.

Странно.

Я чувствовал, как размеренно бьется ее сердце, как она доверчиво прижалась ко мне, словно я не был тем, кто превратил ее жизнь в ад. В этой ее покорности, в этой внезапной тишине было что-то, что вместо удовлетворения вызывало у меня глухое раздражение.

Я ждал сопротивления. Я ждал, что она будет царапаться, огрызаться, искать любую лазейку, чтобы ударить меня. Этот ее внутренний огонь, та дерзость, которая вспыхивала в ее глазах, когда она смотрела на меня с ненавистью — это было то, ради чего я вообще затеял эту игру.

Мне нравилось ломать ее, нравилось видеть, как этот огонь сопротивления гаснет, но сейчас, когда она действительно утихла, я почувствовал странную пустоту.

Ее покорность казалась фальшивой, слишком мягкой. Она была словно кукла, лишенная той искры, которая делала ее живой и опасной.

Я чуть сжал ее плечо, ожидая, что она вздрогнет или хотя бы поморщится во сне, но она лишь глубже зарылась лицом в мои складки одежды. Это было до чертиков скучно. Если она сломалась окончательно, то какой в этом интерес? Игрушка, которая не сопротивляется, быстро надоедает.

— Ну же, — прошептал я в темноту, касаясь губами ее волос, скрытых под тканью балаклавы.

Я не хотел, чтобы она становилась послушной. Я хотел, чтобы она боролась, чтобы доказывала мне, что она сильнее, чем кажется. Эта тишина, этот мирный сон рядом со мной — это была не победа. Это было поражение моего азарта.

Я перевел взгляд на ее запястье, закованное в металл. Может, я слишком сильно затянул гайки? Или, может, завтра мне стоит дать ей повод для новой вспышки ярости? Мне нужно было вернуть ей этот огонь. Без него она была для меня лишь очередной вещью, а я никогда не коллекционировал вещи.

Я коллекционировал волю, которую мне удавалось подавить.

Я прикрыл глаза, чувствуя, как раздражение, подобно червю, точит изнутри. Завтра всё изменится. Завтра я заставлю ее снова показать зубы. Тигренок не имеет права так просто сдаваться.

Солнечный луч, пробившийся сквозь плотные шторы, полоснул по комнате, но я уже не спал. По правде говоря, я толком и не смыкал глаз: каждое ее движение, каждый судорожный вдох во сне заставляли меня дергаться, как на иголках.

А теперь, когда я открыл глаза, картина была до тошноты идиллической. Она спала, полностью расслабившись, закинув ногу на мое бедро, а ее голова покоилась у меня на груди, словно я был ее личным оплотом спокойствия. Эта немая сцена доверия — или, что еще хуже, абсолютной капитуляции — ударила по нервам сильнее, чем любой удар в челюсть.

— Как же бесит, — прорычал я, и звук собственного голоса в утренней тишине показался мне каким-то чужим.

Я не стал церемониться. Резким, грубым движением я дернулся в сторону, сбрасывая ее с себя, как надоевший тяжелый груз. Она, не ожидавшая такого приема, глухо вскрикнула и с грохотом рухнула на матрас. Цепь, прикованная к изголовью, натянулась до предела, издав неприятный металлический лязг, от которого, казалось, завибрировала сама кровать.

Я рывком сел, с силой проводя ладонями по лицу, скрытому под все той же черной балаклавой. В горле першило от застоявшегося за ночь раздражения.

Я перевел взгляд на нее: она лежала на боку, запутавшись в одеяле, широко распахнутыми глазами глядя на меня. В них не было ничего, кроме испуга и той самой липкой, удушающей покорности.

— Подъем, тигренок, — мой голос был пропитан холодом, от которого, я надеялся, у нее пробегут мурашки. — Хватит изображать из себя невинную спящую красавицу. Утро началось, а ты до сих пор не усвоила, что в моем доме нет места такой расслабленности.

Я медленно поднялся, возвышаясь над ней, и пнул ногой край матраса, заставляя ее вздрогнуть.

— Оно само я незнаю как так получилось,—Её голос прозвучал тихо, почти жалобно, и в этих словах — в этом глупом оправдании — было столько детской беспомощности, что у меня внутри всё буквально взорвалось.

«Оно само»? Серьезно?

Я резко схватил её за подбородок через ткань балаклавы, заставляя запрокинуть голову назад. Мои пальцы, сжавшиеся на её коже, казались мне стальными тисками. Я видел, как в её расширенных зрачках дрожит отражение моей маски — пустое, темное, безликое.

— «Оно само»? — я переспросил, и мой смех вышел сухим, больше похожим на кашель.

— Ты хочешь сказать, что твоё тело настолько презирает твой разум, что само ищет тепла рядом с тем, кто запер тебя в этой клетке? Ты настолько ничтожна, Лия, что даже во сне ищешь защиты у своего тюремщика?

Я притянул её лицо ещё ближе, почти вплотную к маске, чтобы она могла почувствовать мой сбитый, горячий вдох. Я хотел, чтобы она почувствовала мою ярость, чтобы она, наконец, поняла: никакой идиллии не будет.

— Мне не нужны твои извинения, — прошипел я, глядя прямо в её испуганные глаза. — Мне нужна была гордость, которую ты так старательно прячешь. Ты думаешь, это спасет тебя? Думаешь, если ты станешь достаточно мягкой, я сниму эту цепь и выпущу тебя на волю?

Я отпустил её лицо так резко, что она отшатнулась, вжавшись в спинку кровати. Я выпрямился, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках. Мое раздражение достигло пика, но я сделал глубокий вдох, заставляя себя прийти в норму. Напряжение никуда не делось, но я сменил тактику. Если её парализует ужас — значит, пора сбить её с толку чем-то совершенно иным.

Я медленно опустил руки, глядя, как она судорожно прижимает к себе одеяло, и вдруг усмехнулся — холодно, отрывисто.

— Впрочем, хватит с тебя на сегодня этих игр, — бросил я, разворачиваясь к ней спиной. — У меня сегодня выходной. Так что... ты готовишь мне завтрак.

Я обернулся через плечо, сверля её взглядом сквозь прорези балаклавы. Она смотрела на меня с таким недоумением, будто я перестал быть опасным, хотя внутри меня всё еще клокотала тьма.

— Надеюсь, ты умеешь готовить, — добавил я, намеренно растягивая слова, вкладывая в них ядовитый подтекст. — И упаси тебя бог поджечь кухню или попытаться что-то испортить. Ты приготовишь всё как надо. А если еда окажется несъедобной... — я сделал многозначительную паузу, — ...то сама понимаешь, что произойдет.

Я подошел к тумбочке, достал ключ и, не дожидаясь ответа, щелкнул замком. Цепь с тихим звоном упала на пол, освобождая её руку. Она потерла запястье, на котором алели глубокие следы от металла, и посмотрела на меня с недоверием, в котором сквозило еще больше опаски. Она явно понимала, что эта свобода — лишь очередной, куда более изощренный способ загнать её в угол.

Я указал пальцем на дверь ванной, не сводя с неё тяжелого, сканирующего взгляда.

— Умывайся. Приведи себя в порядок, чтобы на тебя было приятно смотреть, — отрезал я, едва сдерживая усмешку от того, как сильно она вздрогнула. — И не смей запираться.

Когда она встала, я последовал за ней, держась на шаг позади. Я не спускал с неё глаз, пока она возилась у раковины. Каждое её движение было скованным, словно она до сих пор чувствовала невидимые путы.

Когда мы спустились на кухню, я не стал вмешиваться. Просто подошел к столу, выдвинул стул и сел, закинув ногу на ногу.

Достав пачку сигарет, я выудил одну, чиркнул зажигалкой и глубоко затянулся, выпуская густой серый дым в сторону окна.

— Приступай, — бросил я, наблюдая, как она нерешительно замерла посреди кухни. — Холодильник не пустой. У тебя есть всё необходимое.

Я откинулся на спинку стула, всем видом показывая, что теперь я — лишь сторонний наблюдатель. Мне нравилось смотреть, как она двигается: сперва неуверенно, постоянно оглядываясь на меня, а потом всё быстрее, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Я следил за каждой манипуляцией: как она достает продукты, как звенит посудой, как её плечи напряжены до предела. Она суетилась, стараясь не встречаться со мной взглядом, но я видел, как она до крови закусывает губы.

— Двигайся увереннее, — процедил я сквозь сигаретный дым, не отрывая прищуренного взгляда. — Я хочу видеть, что ты думаешь о деле, а не о том, как бы сбежать. А если ты сейчас боишься обычного кухонного ножа, то представь, что будет, если ты ошибешься со специями.

Я выпустил очередное облако дыма, наблюдая, как оно медленно оседает в воздухе, и с холодным любопытством подметил, как она старается скрыть панику за механической работой. Она готовила, но я знал: сейчас она думает не о завтраке, а о том, какую цену придется заплатить, если хоть что-то пойдет не так. Этот страх, эта попытка сделать всё идеально, лишь бы только не разозлить меня — было чертовски приятным зрелищем.

Джереми замер в дверном проеме. Гамма эмоций на его лице сменилась за секунду — от утреннего спокойствия до холодного недоумения.

— Доброе ут... — начал он и осекся.

Его взгляд метнулся от Лии, которая с побелевшими костяшками лихорадочно кромсала овощи, ко мне. Я который сидел за столом, небрежно откинувшись на спинку стула, с сигаретой в зубах, и наблюдал за ней как за редким экспонатом.

Брат медленно вошел на кухню, подозрительно прищурившись. Густое, тяжелое напряжение между нами буквально искрило.

— Что здесь происходит? — в его голосе появился тот опасный оттенок осторожности, с которым заходят на чужую территорию.

Джереми оценил натянутые как струна плечи девчонки, а затем посмотрел на меня. В его глазах читался немой вопрос — он узнавал мои «методы».

— Решил поиграть в идеальную семью? — Джер едва заметно усмехнулся уголками губ, хотя в голосе не было и капли веселья. Он прощупывал почву, не понимая, где заканчивается моя пьяная блажь и начинается реальное подавление.

Я даже не повернул головы. Лия заметно вздрогнула от его баса, и нож в её руке едва не соскользнул по доске.

— У неё дебют на кухне, Джереми, — ответил я, лениво выдыхая струю дыма в потолок. — Готовит завтрак. Ты как раз вовремя, чтобы оценить старания. Или у тебя есть дела поважнее?

Джер приподнял брови, взвешивая, насколько далеко я готов зайти.

— Шарлотта проголодалась, — бросил он, пожимая плечами и умеренно держа нейтралитет.

Лия, до этого пытавшаяся слиться со столешницей, при упоминании подруги резко обернулась. В её глазах вспыхнула такая болезненная надежда, что она напрочь забыла про страх передо мной.

— Как она? — выдохнула девчонка. В её сорвавшемся шепоте было столько невысказанной мольбы, что внутри у меня мгновенно закипело раздражение. — С ней всё хорошо? Она в порядке?

Я медленно вдавил сигарету в пепельницу, сминая фильтр, и поднялся. Движения были плавными, хищными. Воздух на кухне сразу стал приторно-тяжелым. Шагнув к Лие, я вырос прямо у неё за спиной и опустил тяжелую ладонь ей на плечо. Она тут же сжалась, будто от удара током.

— За своей тарелкой следи, — отрезал я, глядя через её макушку прямо в глаза брату. Голос звучал тихо, но в нём сквозила леденящая угроза. — Ты, кажется, забыла, что твои мысли сейчас должны быть заняты исключительно сковородкой. Занимайся делом, тигрёнок. И не отвлекайся на посторонних.

Я слегка сжал её плечо, напоминая о границах, и повернул обратно к плите, скрывая её лицо от Джереми.

— Если ты пришел за завтраком для своей Шарлотты, — обратился я к брату уже холоднее, — то подожди, пока она закончит. И постарайся не болтать лишнего. У Лии выходной, и я не хочу, чтобы кто-то портил ей аппетит своими «новостями». Понял?

Джереми замер, его челюсть напряглась. Он видел, как Лия вздрогнула под моей рукой — этот миг, когда она искала опору в его присутствии, вывел меня из себя окончательно. Я не собирался превращать завтрак в сеанс психологической реабилитации.

— Понял, — сухо ответил Джереми. В его взгляде читалось больше, чем просто подчинение: он считал, что я перегибаю, но, как всегда, не спешил лезть в чужую клетку.

Он отошел к стойке и скрестил руки на груди. Лия застыла у плиты. Масло шипело всё громче, становясь навязчивым фоном нашего напряжения.

—Тигренок, — я понизил голос, наклонившись к самому её уху. Дыхание сквозь ткань балаклавы казалось ей ожогом. — Если еда пригорит, пока ты витаешь в облаках, вспоминая подругу, я напомню, что в моем доме рассеянность наказуема. Продолжай.

Я подтолкнул её в спину. Она судорожно вздохнула, хватаясь за лопатку. Было видно, как она пытается сосредоточиться, сглатывая слезы — она не хотела, чтобы Джереми видел её слабость.

Брат смотрел на это с брезгливым любопытством.

— Шарлотта спрашивала о тебе, — вдруг бросил он прямо ей, игнорируя мой запрет. — Она волнуется.

Я резко схватил его за воротник, притягивая к себе. Кухня взорвалась тишиной, прерываемой лишь треском плиты.

— Я сказал: не болтать, — прошипел я ему в лицо. — Тебе завтрак нужен или проблемы? Лия занята. Хочешь поиграть в утешителя — иди в другую комнату. Здесь мои правила.

Лия обернулась. Её лицо было бледным, в глазах застыл ужас перед назревающей дракой. Она медленно положила нож, пальцы белели от напряжения.

— Пожалуйста... — прошептала она, обращаясь ко мне. Это мольба была адресована не мне, а хаосу, который мы творили.

Я разжал пальцы и с насмешливой улыбкой, которую скрывала маска, посмотрел на брата.

— Видишь? — я указал на Лию. — Она хочет, чтобы ты ушел. Ты её отвлекаешь. Не так ли, тигрёнок? Скажи ему, что хочешь закончить завтрак в тишине. Только подумай хорошо, прежде чем отвечать.

Я подошел вплотную, перехватывая её взгляд, полный боли.

— Скажи это, Лия. Скажи, что тебе не нужны новости. Что ты хочешь только меня и мой завтрак. Давай.

Она сделала судорожный вдох. Голос звучал надтреснуто, но каждое слово падало в тишину, как камень:

— Уходи... — она не смотрела на Джереми, уставившись в сковороду, где овощи начинали подгорать. — Пожалуйста, Джереми, просто уйди. Мне... мне нужно готовить.

Я довольно усмехнулся. В этом ответе было всё: её капитуляция и моё осознание того, что поводок натянут до предела.

Джереми медленно разжал кулаки. В его глазах на мгновение вспыхнуло разочарование, смешанное с холодным пониманием: он понял, что она сломлена. Он посмотрел на меня с нескрываемым отвращением, развернулся и, не сказав ни слова, вышел из кухни.

Звук его удаляющихся шагов показался мне самым сладким звуком этого утра.

Я остался с ней наедине. Я подошел вплотную, забирая у неё лопатку и выключая огонь. Еда была безнадежно испорчена — она пережарила всё, но меня это не волновало.

— Ты молодец, — прошептал я ей на ухо, чувствуя, как она обмякла. Я притянул её за талию, заставляя обернуться. — Ты сделала правильный выбор. Ты поняла, что никакая Шарлотта тебя не спасет.

Я провел пальцем по её щеке, убирая прядь волос. Она была бледной, как смерть, и смотрела на меня с пустотой, которая начала пугать даже меня самого.

— А теперь, — я сменил тон на властный и жесткий, — раз уж завтрак испорчен, займемся тем, что я хочу на самом деле. Раздевайся.

Я отступил на шаг, скрестив руки на груди, и наблюдал, как в её глазах разгорается не надежда, а безнадежная, жгучая ненависть.

— Время твоего «выходного» закончилось, как только ты решила поиграть в героя. Давай. Посмотрим, насколько ты покорна, когда на кону не еда, а твоя кожа.

Она замерла, вцепившись пальцами в край столешницы до побелевших костяшек. В кухне стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника и нашим прерывистым дыханием. Она медленно подняла голову. В её взгляде больше не было мольбы — только холодная, выжженная пустота.

Она не отвела глаз. Она смотрела прямо в прорези моей балаклавы, и в этом взгляде читалось полное, безразличное подчинение. Это было хуже, чем ярость. Это было то самое «сломленное» состояние, к которому я её вёл, но сейчас оно не принесло мне того триумфа, на который я рассчитывал.

Она начала раздеваться. Каждое её движение было лишено спешки — медленно, неестественно спокойно она расправлялась с пуговицами. С каждым предметом одежды, падающим на грязный кухонный пол, воздух в комнате становился всё плотнее, заряжаясь нездоровым, лихорадочным напряжением.

Я замер, чувствуя, как внутри меня что-то обрывается. Когда кофта соскользнула с её плеч, обнажив ключицы, я едва сдержал стон, переходящий в рык. Она стояла передо мной, беззащитная и открытая, и её фигура поражала своей хрупкостью, от которой у меня перехватывало дыхание. Тонкие, почти болезненно изящные плечи, мягкий изгиб талии, переходящий в бедра, которые я так мечтал сжать своими ладонями до боли.

Её кожа была бледной, почти фарфоровой в пробивающихся сквозь окна лучах утреннего солнца. И на этом бледном полотне я видел следы своей «собственности»: каждое потемневшее пятнышко, каждый багровый синяк на её ребрах и предплечьях был для меня как личное клеймо. Это было до безумия красиво и в то же время вызывало во мне такую первобытную, грязную жажду обладания, что пальцы сами сжались в кулаки.

Когда последняя деталь одежды пала к её ногам, она замерла. Её грудь, маленькая и высокая, ритмично вздымалась от глубоких, тяжелых вдохов, и каждый этот вдох подчеркивал её беззащитную наготу. Она не пыталась сжаться или спрятаться. Напротив — она стояла, выпрямившись, с гордо поднятым подбородком, словно выставляя себя напоказ, как трофей, который я сам же и изуродовал.

— Доволен? — её голос прозвучал тихо, лишенный всяких эмоций, абсолютно ровный.

Меня обдало жаром, который сжег остатки моей выдержки. Моё возбуждение достигло болезненного, почти невыносимого предела, превращаясь в чистую, неконтролируемую агрессию. Я сделал шаг к ней, пожирая её глазами. Каждая линия её тела, этот идеальный контраст между её фарфоровой невинностью и моими жестокими отметками на ней, сводил меня с ума.

Я хотел одновременно разорвать её на части и прижать к себе так сильно, чтобы она стала частью меня. Она была для меня абсолютно прозрачной, но при этом бесконечно далекой, и эта недосягаемость её души в сочетании с такой ослепительной физической близостью заставляла мою кровь кипеть. Я сократил дистанцию до сантиметра, чувствуя исходящий от её тела жар, и внутри меня всё клокотало от осознания: она принадлежит мне, каждой своей клеточкой, каждым изгибом этого идеального, измученного тела.

— Доволен ли я? — я хрипло усмехнулся, подходя вплотную и чувствуя исходящий от неё холод. — Ты даже не представляешь, насколько сильно ты сейчас меня злишь.

Я схватил её за подбородок, заставляя смотреть на меня ещё пристальнее.

— Ты превратилась в куклу, тигренок. Тебе нравится быть бездушной? Нравится не чувствовать ничего, кроме страха?

Я резко дёрнул её на себя, прижимая к телу, и почувствовал, как она обмякла, не оказывая ни малейшего сопротивления. Эта покорность была самым жестоким оружием, которое она когда-либо использовала против меня. Она жалила больнее любого крика.

— Хорошо, — прорычал я ей в губы, чувствуя, как моё желание переплавляется в нечто более грубое и требовательное. — Если ты хочешь быть вещью, ты будешь вести себя как вещь. Но ты будешь чувствовать меня. Ты будешь гореть, как горю я.

Я с силой впечатал её в край кухонного стола. Её прохладная кожа под моими руками действовала на меня как катализатор — я хотел оставить на ней своё клеймо, хотел, чтобы каждый сантиметр её тела помнил, кому он принадлежит. Она не издала ни звука, лишь пальцы судорожно впились в столешницу, скребя по дереву.

Этот полный отказ от борьбы сводил меня с ума. Я хотел расколоть эту «кукольную» маску, хотел видеть, как её холодная пустота рушится под напором моей животной, неистовой страсти. Я был одержим ею в этот момент — этим её безразличием, этой её податливостью.

Рывком развернув её к себе, я подхватил её под бёдра и усадил на столешницу прямо среди остатков беспорядка. Мои руки сжимали её бёдра так сильно, что я чувствовал, как напрягаются мышцы под кожей. Я хотел владеть ею здесь и сейчас, до предела, до того момента, пока она не потеряет эту свою проклятую отстраненность.

— Смотри на меня! — прорычал я, впиваясь пальцами в её волосы и заставляя голову запрокинуться. — Не смей смотреть сквозь меня! Я здесь!

Я обрушился на её губы. Это был не поцелуй, а атака. Я кусал её, требуя отклика, требуя, чтобы она начала дышать в такт моей ярости. Я хотел выбить из неё эту покорность, заменить её стонами, мольбой, чем угодно — лишь бы она перестала быть пустой. Я целовал её, сжимая в объятиях с такой жадностью, словно пытался впитать её в себя, стереть эту границу между «я» и «ты», пока мы оба не сгорим в этом огне.

На мгновение её губы поддались, и я почувствовал ответный импульс — слабый, призрачный, но существующий. Она не могла совсем отключиться: природа, кровь, страх — всё это работало против её же разума.

Я отстранился лишь на сантиметр, тяжело дыша. Мои глаза, скрытые маской, горели возбуждением, граничащим с исступлением.

— Ты сейчас здесь, со мной, — прошептал я, прижимаясь лбом к её лбу. — Не в своей голове, не в мечтах о свободе. Ты здесь, на этом столе, принадлежишь мне до последней капли. И если не начнешь отвечать так, как я этого хочу, клянусь: эта кухня станет для тебя адом, из которого ты будешь молить меня выпустить.

Я провел ладонью по её животу, медленно спускаясь ниже, и почувствовал, как по её телу пробежала мелкая дрожь, предавая её безразличие.

— Вот так, — пробормотал я, чувствуя торжество. — Твоё тело не умеет врать, Лия. Оно хочет этого так же сильно, как я хочу тебя сломать. Скажи мне, что ты чувствуешь сейчас. Не молчи. Скажи, чего ты хочешь от меня... прямо сейчас.

— Не хочу, — прошептала она, едва размыкая губ. Её голос был пуст, как эхо в пустой комнате.

Я встряхнул её за плечи, чувствуя, как внутри всё горит от яростного, болезненного желания. Тело требовало впиться в неё, подчинить, стереть грань между «хочу» и «не хочу» физическим актом доминирования.

— Так чего разделась, дура?! — прорычал я, и в этом рыке было больше отчаяния, чем злости. — Если не хочешь — сопротивляйся! Бей меня, царапай, ори, беги! Почему ты просто стоишь?!

Она медленно, с трудом сфокусировала взгляд на моём лице. В её расширенных зрачках читалось пугающее осознание того, насколько бессмысленна любая борьба. Она смотрела на меня с такой бесконечной усталостью, что мне стало тошно от самого себя.

— А ты бы остановился? — тихо спросила она.

Вопрос ударил сильнее любого её сопротивления. Я подавился воздухом, замолчав. Кухня погрузилась в тишину, в которой слышалось только её прерывистое дыхание и бешеный стук моего собственного сердца. Она была права, и это осознание выжигало изнутри. Я не остановился бы. Я хотел её так сильно, что боль от этого желания доводила до физической агонии. До ненависти к самому себе, до состояния, когда разум просто отключается, оставляя лишь животный инстинкт владения.

— Молчишь... — горько усмехнулась она, видя ответ в моих глазах.

Её голос окреп, в нём зазвенела пугающая, холодная сталь.

— Вот видишь? Ты знаешь ответ. Тогда зачем мне тратить время на пустые слова, которые ничего для тебя не значат? Ты монстр, насильник. В тебе нет ничего человечного.

Слова «насильник» эхом отдавались в голове, пока я неподвижно стоял у окна. Внутри всё клокотало — не от злости на неё, а от бешенства на ситуацию. Я всегда держал дистанцию и выбирал тех, кому эта тьма была в радость, кто сам умолял о цепях и повязке. Для меня это было искусством, танцем боли и наслаждения. Но Лия видела в этом только грязь.

Обернувшись, я увидел её на краю стола: бледную, дрожащую, с глазами, полными ужаса. Спорить было бесполезно. Любое слово прозвучало бы как оправдание монстра.

Я молча сделал резкий шаг вперед. Лия дернулась, пытаясь прикрыться, но я был быстрее. Грубым, решительным движением я закинул её на плечо. Она вскрикнула и забилась, её пальцы впились в рубашку, но я лишь крепче перехватил её за бедра.

— Пусти! Отпусти меня! — её крики отскакивали от стен, но мне было плевать.

Я прошел по коридору, игнорируя удары кулаков по спине, и занес её обратно в спальню. Сбросил на кровать — небрежно, с тяжелым, окончательным толчком. Она попыталась соскочить с другой стороны, но я опередил её, перегородив путь и прижав к спинке.

Достав из кармана ключ, я щелкнул замком. Её запястье снова оказалось заковано в наручники, а цепь накрепко пристегнута к изголовью.

— Хватит, — отрезал я, глядя на неё сверху вниз. В её глазах плескался страх, но теперь я видел и торжество: она знала, что задела меня.

Я резко развернулся и вышел, с грохотом захлопнув тяжелую дверь. Замок сработал с глухим лязгом. Схватив со стойки ключи от машины, я вылетел из дома. Мне нужно место, где я мог бы стать тем, кем она меня назвала, но по своим правилам. Нужна была та, кто ждет моих звонков и понимает: мой приход — это дар, а не насилие.

Я вдавил педаль газа в пол, чувствуя, как мотор взревел от ярости, вторя тому хаосу, что творился у меня внутри. Городские огни смазывались в серые полосы, но перед глазами до сих пор стояло лицо Лии.

«Насильник».

Это слово жгло изнутри, как раскаленное железо. Я ударил ладонью по рулю. Она ничего не понимает. Она считает, что мой голод — это болезнь, а мои методы — преступление. Она не видела той стороны, где страсть превращается в абсолютную, очищающую одержимость.

Я вспомнил Хлою. Она всегда знала правила. Она приходила ко мне с покорностью, которую не нужно было вырывать силой, потому что это была сделка.

«Делай что хочешь», — шептала она, когда я наматывал её волосы на кулак, заставляя смотреть, как я затягиваю ремень у неё на горле.

Она знала: это не насилие. Это — ритуал. Она хотела чувствовать эту границу, где сознание гаснет от нехватки кислорода, где я становлюсь для неё единственным богом, решающим, дать ей вдох или позволить погрузиться в темноту. Она знала, что я не перейду черту, что я буду держать её на самом краю, где страх превращается в ослепительное наслаждение. Это был танец доверия, замаскированный под жестокость. Она уходила от меня с синяками на коже и сиянием в глазах, потому что именно там, в этой боли, она чувствовала себя живой.

А потом — Эмбер. Её тяга к подчинению была настолько глубокой, что мне даже не нужно было приказывать. Я просто указывал на пол, и она опускалась на колени, готовая терпеть всё, что я мог предложить. Я рвал на ней одежду, я оставлял на её теле следы своих зубов, я заставлял её вымаливать каждый мой прикосновение, каждое слово. И это было честно. Она платила своей гордостью, я платил своей яростью. Мы оба получали то, за чем пришли.

Я никогда не брал ничего силой. Я никогда не ломал волю тех, кто не хотел быть сломленным. Я лишь давал им именно ту тьму, которую они искали в других, но находили только во мне. Это был договор, скрепленный потом, кровью и адреналином.

А Лия... Лия — это ошибка. Она — свет, который я невольно запер в своем склепе. Её ненависть реальна, её сопротивление — не игра. Она не хочет этой тьмы, и именно поэтому каждое мое прикосновение к ней чувствуется теперь как предательство моих собственных принципов.

Я резко затормозил у знакомого подъезда. Внутри пульсировала жажда — не просто голод, а необходимость снова почувствовать ту привычную, понятную, добровольную жестокость. Ту, где нет обвинений. Ту, где я — желанный палач, а не чудовище из подворотни.

Я поднялся на нужный этаж, чувствуя, как холод внутри меня крепнет с каждым шагом. Мне нужно было стереть Лию из памяти. Мне нужно было, чтобы кто-то другой сегодня принял на себя мой гнев, чтобы кто-то другой доказал: я не насильник. Что я всего лишь человек, который знает, как правильно причинять боль тем, кто жаждет её разделить.

Я вломился в её квартиру, ведомый одной лишь целью: выжечь память о Лии дотла.

Залетев в квартиру я в два шага сократил расстояние, вминая её в стену. Когда я впился в её губы жестким, почти кровавым поцелуем, на долю секунды мне показалось, что я добился своего. Но тут же, в этот самый момент, я коснулся её губ — мягких, податливых, лишенных той горечи, к которой я привык, — и моё сознание предательски дернулось. Я отчетливо, до боли в висках, ощутил вкус губ Лии: холодный, соленый от слёз, такой родной и такой ненавистный.

Я отпрянул, тяжело дыша, но тут же сжал зубы, заставляя себя игнорировать этот фантом. «Это просто женщина. Это просто плоть. Ты здесь, чтобы забыться».

Я швырнул её на кровать. Когда она осталась полностью обнаженной, я окинул её взглядом, пытаясь разжечь в себе голод. Но глаза предавали меня. Я смотрел на её бедра, на её грудь, и в голове вспыхнуло ледяное сравнение: она выглядит не так. У этой женщины не было той хрупкой фарфоровой бледности Лии, не было того изящного изгиба плеч, не было того шрама на щеке, который я выучил наизусть, как карту собственной одержимости.

«Черт, — пронеслось в мыслях. — Она не она. Вообще не она».

Я смотрел на неё — на эту женщину, чьи бедра были широко разведены, а глаза затуманены в ожидании. Она была идеальным, послушным инструментом, созданным для того, чтобы забрать мой гнев. Я прорычал, чувствуя, как внутри меня клокочет неистовое желание, смешанное с ненавистью к самому себе.

Я рванул пряжку ремня, металл лязгнул о кожу, и я принялся сдирать одежду, действуя судорожно, почти неуклюже. Мой член стоял, как раскаленный камень, пульсируя от боли и нетерпения. Я схватил его рукой, чувствуя жар, от которого перехватывало дыхание. Господи, если я сейчас не войду в неё, я просто взорвусь, я умру от этого давления.

Я навис над ней, уже готовый совершить этот рывок, уже чувствуя податливое тепло её плоти... И в эту секунду, когда мои мышцы напряглись для финального движения, реальность вокруг меня снова треснула.

Перед моими глазами, прямо над её лицом, возник призрак Лии.

Я увидел её так ясно, словно она смотрела на меня из темноты: светлые волосы, разметавшиеся по моей подушке, этот проклятый шрам на щеке, который я так хотел сорвать с её кожи своими поцелуями, и этот взгляд — не покорный, а вызывающий, пропитанный ядом ненависти, который был мне нужнее воздуха.

«Убирайся!» — мысленно заорал я, пытаясь отогнать видение, но Лия не исчезла. Она стояла там, непоколебимая, единственная в мире, кто имел право касаться моего тела.

Мои руки, сжимавшие собственный член, задрожали. Я был в сантиметре от женщины, которая ждала меня, но я не мог. Каждое движение вниз казалось предательством. Я ненавидел Лию за то, что она сделала со мной, за то, что она опутала меня так, что даже здесь, в чужой постели, я был её рабом.

Я зарычал, и этот звук больше походил на раненый зверь. Моё тело требовало разрядки, оно буквально кричало от боли, но Лия, с её фарфоровой кожей и этим проклятым шрамом, перекрывала собой весь мир. Я чувствовал, как меня тянет к ней — подсознательно, против моей воли, я хотел сейчас не эту женщину под собой, а ту, которую запер в подвале. Я хотел её дерзости, хотел того, как она выгибалась от боли, хотел чувствовать её пульс под своей ладонью.

— Да что б тебя... — выдохнул я, задыхаясь от ярости.

Я не мог продолжить. Я стоял над этой женщиной, тяжело опираясь на руки, чувствуя, как пот катится по лицу, а член пульсирует от невыносимого напряжения. Я хотел уничтожить этот образ, хотел вырвать его из головы, но чем больше я злился, тем сильнее меня тянуло обратно к Лие.

Я сорвался. Вскочил с кровати, едва не опрокинув женщину, и начал в бешеном темпе одеваться, отталкивая её руки, когда она попыталась коснуться меня. Мне было плевать, что она подумает. Я был одержим. Я был болен. И единственное лекарство от этого безумия находилось сейчас в паре километров отсюда, в моей спальне.