Один шрам на двоих

«Корнелия»

Я чувствовала, как металл наручников болезненно впивается в кожу при каждом неосторожном движении, но эта тупая, холодная боль была единственным, что удерживало меня в реальности.

Я лежала на самом краю огромной кровати, едва дыша, спиной к нему. К монстру, который дышал за моей спиной так ровно и спокойно, будто не он только что разрушил мою жизнь до основания.

Мой план работал как надо. Я уже не в подвале, привязанная к цепям в темноте, — я здесь, в его спальне, в самом сердце его территории. Если я буду покорной, если позволю ему верить, что сломала меня, он неизбежно потеряет бдительность. Это был мой единственный шанс.

Я закрыла глаза, стараясь замедлить бешеный стук сердца. Каждое моё всхлипывание, каждый подрагивающий вдох должны были звучать как симфония его триумфа.

«Думай, что победил», — повторяла я про себя, чувствуя, как его тяжелая рука легла на мою талию, прижимая к себе. «Думай, что я сломлена».

Он был уверен, что держит меня на коротком поводке, не замечая, как внимательно я прислушиваюсь к каждому его вздоху, к каждому звуку в коридоре, к тому, как он оставляет ключи на тумбочке, когда ложится спать.

Мои пальцы, свободные, кроме того, что в наручниках, тихо сжались в кулак, пока он не видел. Его самоуверенность станет его фатальной ошибкой. Пусть сейчас он чувствует себя хозяином положения, пусть думает, что я — просто его игрушка, которую можно приковать к кровати.

Я дождусь момента. Когда он окончательно поверит в мою покорность, когда он решит, что мне больше некуда бежать и не к кому обращаться — именно тогда я нанесу удар. А пока... пока я буду играть свою роль. Тихая, испуганная, сломленная Корнелия.

Я прижалась спиной к его груди, имитируя смирение, и, чтобы он наверняка ничего не заподозрил, издала еще один тихий, рваный вздох, имитируя сонную слабость.

На утро боль в запястье, стянутом наручником, пульсировала, пронзая предплечье, но я даже не поморщилась.
Стиснув зубы, я сфокусировалась на цели.

Мой «монстр» спал, и его дыхание — тяжелое, размеренное — обдавало меня теплом. Его рука, тяжелая, как бревно, всё еще сжимала мою талию, словно он даже во сне контролировал каждый мой вдох.

Я начала движение медленно, миллиметр за миллиметром. Ощущение металла, впивающегося в кожу, было почти невыносимым, но я должна была повернуться. Кости в запястье, казалось, вот-вот хрустнут, мышцы свело судорогой от неудобного изгиба руки, зафиксированной у изголовья.

Наконец, я провернулась. Выдохнув сквозь зубы от резкой боли в вывернутой руке, я оказалась лицом к нему.

Он спал, выглядя в лучах утреннего солнца почти человечным — если бы знать, что скрывается за этой маской.

Я легла ему на грудь. Его сердцебиение, уверенное и ровное, вибрировало под моей щекой. Я обняла его свободной рукой, прижимаясь всем телом, изображая ту самую преданную и покорную «игрушку», которой он так жаждал.

Мои пальцы осторожно прошлись по его обнаженному плечу, останавливаясь там, где под кожей чувствовались бугры мышц. Я прикрыла глаза, имитируя сон, и позволила себе расслабиться — не по-настоящему, а так, чтобы он почувствовал мою «уступчивость».

Я чувствовала, как под моей ладонью дрогнул его вдох. Он просыпался. Теперь главное — не выдать себя ни единым лишним движением, ни одним фальшивым ритмом сердца. Я прижалась к нему плотнее, чувствуя себя опасным механизмом, который ждет нажатия на спусковой крючок.

Я лежала, прижавшись к нему, и чувствовала, как его ровное дыхание начинает сбиваться.

Его тело под моими руками напряглось, и спустя секунду он открыл глаза. Тёмный, цепкий взгляд сфокусировался на мне, а затем он усмехнулся — той самой опасной, хищной улыбкой, от которой у меня по спине пробежал холодок.

Его рука на моей талии поползла выше, закрепляя меня в его объятиях, а сам он, не сводя с меня глаз, протянул:

— Ну надо же... уже в объятия лезешь, тигрёнок? — он хрипло рассмеялся, и от этого звука у меня внутри всё сжалось. — Тебе не хватает ласки? Так ты так и скажи, не обязательно было пробираться ко мне под бок, пока я в отключке. Я мог бы уделить тебе время, если бы ты просто попросила.

Я нарочно широко распахнула глаза, имитируя резкое пробуждение, и тут же с испуганным вскриком отпрянула от него, насколько позволяла короткая цепь наручников. Мои движения выглядели хаотично, по-настоящему напуганно.

— Прости... — пробормотала я, судорожно вдыхая воздух и отползая к самому краю кровати, прижимая свободную руку к груди. — Оно... оно как-то само... Я, должно быть, просто замёрзла ночью, я не хотела... простите, я не трону вас больше.

Я опустила голову, пряча глаза, в которых не было ни капли той нежности, что я изображала секунду назад. Я видела, как он наблюдает за моим «спектаклем», и чувствовала, как он насмешливо щурится, наслаждаясь моим страхом.

— Само, значит? — переспросил он, медленно поднимаясь на кровати. Его взгляд не отпускал меня ни на секунду. — Интересное у твоего тела «само»... Оно очень хорошо знает, где именно мне приятнее всего чувствовать твои руки.

Он медленно сел на кровати, не сводя с меня этого тяжёлого, липкого взгляда. Цепь наручников снова звякнула, когда я по привычке дёрнулась в сторону, и этот звук в тишине комнаты прозвучал как выстрел.

Он протянул руку, нарочито медленно, позволяя мне видеть каждое его движение. Я затаила дыхание, ожидая удара или рывка, но он лишь кончиками пальцев коснулся моего подбородка, заставляя поднять голову. Его кожа была шершавой, а прикосновение — обжигающим.

— Оправдываешься? — негромко спросил он, и в его голосе проскользнула опасная ленивая нотка. — А зря. Мне нравится, когда ты хочешь ко мне прижаться. В этом есть какая-то... честность, которую ты так старательно пытаешься скрыть за своим дрожанием.

Он слегка наклонился вперед, сокращая дистанцию до минимума, и я почувствовала запах его утреннего дыхания — крепкий кофе и табак.

— Ты думаешь, я не знаю, что ты делаешь? — он чуть надавил на мой подбородок, заставляя меня смотреть прямо в его холодные, почти черные глаза. — Ты играешь роль жертвы, которая случайно оказалась у меня под боком. Но, Лия, жертвы не обнимают своих мучителей во сне. Они либо пытаются их задушить, либо забиваются в самый дальний угол. Ты же предпочла рискнуть.

Он хмыкнул, и его пальцы переместились на мою шею, легко, почти невесомо, но я знала: стоит ему захотеть — и этот захват станет смертельным.

— Значит, договоримся так, — его голос стал холодным, как сталь. — Если тебе хочется быть ближе — будь. Но не притворяйся, что это «само». В этой комнате ничего не происходит случайно. И если ты хочешь, чтобы я не превратил твою жизнь в настоящий ад сегодня, ты перестанешь играть в эту дешевую комедию.

Он резко отпустил меня, словно оттолкнул надоевшую вещь.

Он поднялся с кровати с пугающей легкостью, даже не взглянув на меня. Ни слова, ни прощального взгляда — будто я была просто предметом мебели, который можно оставить в спальне до тех пор, пока я снова не понадоблюсь. Его босые шаги бесшумно прошествовали по паркету, и через мгновение дверь за ним закрылась с сухим, окончательным щелчком.

Я осталась лежать в центре огромной кровати, прикованная к изголовью. Тишина навалилась на комнату тяжелым слоем, нарушаемая лишь моим собственным рваным дыханием.

— Вот же собака... — прошептала я в пустоту, чувствуя, как внутри закипает ярость, смешанная с холодным расчетом.

Я дернула рукой, проверяя надежность крепления — металл только больнее сжался вокруг запястья. Он был уверен в своей безопасности, уверен, что я никуда не денусь, что я буду ждать его здесь, как послушная кукла, лишенная воли. Это его высокомерие стало его первой большой ошибкой.

Я перевернулась на бок, глядя на дверь, за которой он скрылся. В глубине дома послышался звон посуды, аромат свежемолотых зерен начал медленно просачиваться в спальню, становясь почти осязаемым.

Он готовил кофе, не подозревая, что каждая минута моего одиночества здесь — это время, которое я трачу на поиск выхода.

«Ничего», — подумала я, стискивая зубы и стараясь не выдать стона боли, когда цепь снова натянулась. «Ты привыкнешь ко мне. Ты начнешь верить, что я стала твоей тенью, что я больше не вижу ничего, кроме твоих рук и твоих приказов. Ты расслабишься настолько, что сам перестанешь запирать эту дверь».

Я закрыла глаза, глубоко вдыхая запах его дома, пропитываясь им, чтобы потом не чувствовать к нему ничего, кроме ненависти.

«Привыкай, монстр. Наслаждайся своей властью, пока можешь. Ты даже не представляешь, как близко тот момент, когда я нанесу удар».

Через некоторое время шаги по коридору затихли, а затем раздались снова — но теперь они были другими, более тяжелыми и нетерпеливыми. Я подтянула колени к груди, стараясь выглядеть как можно более жалко, и замерла, впиваясь взглядом в дверной проем.

— Лиам, ты что, всё ещё спишь? — раздался громкий, уверенный голос Джереми.

Прежде чем я успела хоть как-то отреагировать, он появился в дверях. Его глаза расширились от изумления, а улыбка мгновенно сползла с лица. Он замер, переводя взгляд с пустой стороны кровати на меня, скованную цепью.

— Лия? — выдохнул он, ошеломленный. — Ты... что ты тут делаешь?

Я горько улыбнулась, чувствуя, как внутри всё переворачивается от ненависти к этому человеку и от имени, которое только что сорвалось с его губ. Лиам. Надо же. Идеально подходит этому монстру. Красивое, простое имя для того, кто превратил мою жизнь в пытку.

— Живу, как видишь, — ответила я, не в силах скрыть дрожь в голосе, и приподняла руку, демонстративно показывая блеснувший на свету наручник.

Джереми выглядел так, будто получил удар под дых. Он сделал шаг вперед, но я видела, как он боится даже приближаться к этой постели.

— Как Лотта? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — С ней... с ней всё хорошо?

— Да, — поспешно ответил он, нервно озираясь по сторонам. — Только она постоянно спрашивает о тебе. Плачет...

Сердце больно сжалось. Я подалась вперед, насколько позволяла короткая цепь, игнорируя вспышку боли в запястье.

— Джереми, умоляю, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза. — Мы можем как-то встретиться с ней? Пожалуйста...

Он открыл было рот, чтобы ответить, но тут из-за его спины, из коридора, раздался ледяной, рычащий голос, от которого кровь застыла в жилах:

— Джереми, какого черта ты здесь? Да ещё и без маски?

Лиам вышел из тени, держа в руке чашку с кофе. Его лицо было искажено такой яростью.

— Да я... я откуда знал, что тут Лия?! — забормотал Джереми. — Я просто зашел спросить про сделку, я не лез в твои дела!

Я смотрела, как Джереми дает отпор этому ублюдку, и в моей душе родилось странное, холодное удовлетворение. Теперь я знала его имя.

Лиам не спеша вошел в спальню, поставил чашку с дымящимся кофе на тумбочку и, даже не взглянув на Джереми, перевел хищный взгляд на меня. Его глаза, холодные и потемневшие , заставили Джереми побледнеть ещё сильнее.

— Всё, вали к своей, — бросил Лиам тоном, не терпящим возражений. — У нас тут утренние «объятия», да, тигрёнок?

Он подошел ко мне вплотную, медленно опускаясь на край кровати. Его ладонь легла на моё колено, медленно и властно поползла вверх, а сам он, слегка наклонившись, с издевкой посмотрел на Джереми, который до сих пор не мог отвести от меня растерянного взгляда.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось от омерзения, но, собрав всю волю в кулак, я приподняла подбородок и посмотрела прямо на Джереми. Мои глаза — полные отчаяния, боли и немой мольбы о помощи — должны были передать ему всё то, что я не могла сказать вслух под присмотром Лиама.

— Да, Джереми... — прошептала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более сломленным. — У нас... у нас всё хорошо.

Я сделала паузу, чувствуя, как пальцы Лиама сильнее сжимают моё бедро.

— Иди, — добавила я, глядя Джереми прямо в глаза, надеясь, что он поймет: это «хорошо» — лишь очередная пытка. — Не расстраивай его.

Лиам довольно хмыкнул, чувствуя мою «покорность», и притянул меня ближе к себе, окончательно перекрывая обзор на Джереми своим широким плечом. Он смотрел на своего брата так, будто тот нарушил границы священного владения, и я знала, что Джереми постарается что-то придумать.

«Уходи», — мысленно подгоняла я Джереми, — «уходи и приведи Лотту»

Джереми ещё секунду топтался на месте, явно не зная, куда деть взгляд. Он выглядел шокированным, но, понимая, что в этой ситуации он лишь гость, Джереми молча поджал губы, бросил на меня последний долгий взгляд и, не проронив ни слова, развернулся и вышел из спальни.

Тяжелые шаги быстро удалялись, пока не стихли совсем, оставив нас в пугающей, звенящей тишине.

Лиам проводил его спокойным, почти безразличным взглядом, а когда дверь окончательно закрылась, резко изменился.

Он перестал быть «ласковым» мучителем. Его рука на моем бедре замерла, став тяжелой и неподвижной, а лицо приняло холодное, каменное выражение. Он наклонился ко мне, придвинувшись так близко, что я чувствовала жар его кожи. Его пальцы сжали мой подбородок, заставляя смотреть прямо в эти бездонные, холодные глаза.

— «Всё хорошо», — передразнил он мой голос, низко и опасно. — Какая драматичная игра, тигрёнок. Почти поверил.

Он слегка сжал челюсть, вынуждая меня раскрыть губы. Его лицо, скрытое под черной маской-балаклавой, было пугающе-безликим.

Я видела только его светлые, пронзительные глаза, которые сейчас смотрели на меня с ледяным удовлетворением. Казалось, он вовсе не человек, а хищная тень, нависшая надо мной.

Я замерла, ожидая удара, но вместо этого он резко подался вперед. Его губы, сухие и теплые, накрыли мои в требовательном, собственническом поцелуе.

Отвращение волной поднялось у меня в горле — вкус кофе смешался с чем-то тошнотворным, металлическим. Это был поцелуй не мужчины, а тюремщика, помечающего свою собственность.

Инстинкт кричал отпрянуть, ударить, но я знала, что это только распалит его гнев.

Собрав всю волю в кулак, я заставила себя расслабить челюсть. Медленно, через силу, я ответила на поцелуй — сначала робко, затем чуть смелее, изображая ту самую покорную «тигрицу, которой не хватает ласки», о которой он говорил ранее. Мои свободные пальцы, дрожа от напряжения, осторожно легли на его плечо.

Он издал низкий, довольный звук в глубине горла, усиливая хватку. Я чувствовала, как его рука на моем подбородке напряглась, контролируя каждое мое движение.

«Думай, Лиам», — молилась я, чувствуя, как к глазам подступают слезы отвращения. «Думай, что я сломлена. Думай, что ты победил».

Этот поцелуй длился целую вечность, каждая секунда которой была для меня пыткой.

Когда он наконец отстранился, я тяжело задышала, глядя в его глаза над черной маской, стараясь, чтобы в моем взгляде читались не ненависть, а страх и смирение.

— Молодец, тигрёнок, — хрипло прошептал он, погладив меня по щеке тыльной стороной ладони. — Я знал, что ты быстро поймешь, как именно нужно просить «ласки».

Лиам поднялся с кровати с грацией хищника, поправляя сбившуюся одежду. Он даже не оглянулся на меня, словно я была просто частью интерьера, закрепленной на цепи.

— Я ухожу по делам, — бросил он, его голос звучал глухо через ткань маски. — Не жди меня к обеду.

Он дошел до двери, но остановился на пороге, не оборачиваясь, лишь слегка повернув голову в мою сторону.

— И сиди тихо, Лия. Никаких попыток дергать цепь или звать на помощь. Если будешь хорошей девочкой, — он сделал паузу, и в его голосе проскользнула издевательская усмешка, — может, когда вернусь, я даже дам тебе поесть.

Дверь закрылась, и замок снова щелкнул, отсекая меня от внешнего мира. Я осталась лежать на кровати, чувствуя, как отвращение от этого «поцелуя» сжигает кожу, словно кислота.

Я прижала руку к губам, пытаясь стереть его вкус, и в моей голове пульсировала только одна мысль: он кормит меня подачками, как животное, и считает, что я приму эти правила игры.

День тянулся бесконечно долго, превращаясь в мучительную пытку. Солнце медленно ползло по стене, оставляя на полу длинные, безжизненные полосы света, которые постепенно гасли. Самым страшным было даже не одиночество и не страх перед тем, что ждёт меня дальше, а физическое унижение: он даже не подумал о том, что мне нужно в туалет.

Я пыталась дышать ровно, чтобы не сойти с ума от жажды и ноющей боли в пояснице, но с каждым часом терпеть становилось всё труднее. Каждое движение причиняло дискомфорт, а наручник, впивавшийся в отёкшее запястье, стал напоминанием о моей полной беспомощности.

Я чувствовала себя грязной, брошенной вещью, и эта беспомощность разжигала внутри меня пожар такой силы, что, казалось, я могла бы сжечь этот дом до основания, если бы только вырвалась.

«Ублюдок...» — шептала я пересохшими губами, глядя на закатное небо за окном. «Ты даже не считаешь меня человеком. Просто вещь, которую можно оставить в углу».

Когда небо окончательно окрасилось в багровые, почти кровавые тона, а в комнате начали сгущаться глубокие сумерки, я услышала их. Тяжёлые, уверенные шаги.

Они не торопились. Он шёл медленно, смакуя своё возвращение в эту клетку, зная, что я здесь — запертая, голодная и униженная.

Сердце заколотилось где-то в горле, отбивая бешеный ритм. Я быстро приняла прежнюю позу — поджала колени, опустила голову, изображая покорность и крайнюю степень измождения.

Дверная ручка медленно опустилась. Раздался уже ненавистный мне скрежет ключа, и дверь со скрипом приоткрылась, впуская в спальню полоску холодного света из коридора.

Дверь распахнулась полностью, и Лиам шагнул в комнату, даже не включая свет.

Силуэт в балаклаве казался ещё более зловещим в сгущающихся сумерках. Он выглядел так, будто провёл день, занимаясь делами, которые только подпитали его жестокость.

Я вздрогнула, когда его сапоги гулко ударились о паркет, и сильнее прижалась к изголовью, стараясь выглядеть максимально подавленной. Моё тело ныло от долгого неподвижного сидения, а потребность сходить в туалет превратилась в острую, унизительную пытку, которую я пыталась скрыть за маской страха.

Лиам подошёл к кровати, остановившись в паре шагов от меня. Он медленно стянул кожаные перчатки, бросив их на тумбочку.

— Привет, тигрёнок, — его голос, приглушённый тканью маски, звучал низко и насмешливо. Он склонил голову набок, изучая мою позу. — Как ты тут без меня? Скучала?

Он сделал ещё один шаг, сокращая расстояние, и его рука потянулась к моему лицу, грубо заставляя меня поднять голову.

— Ты молчишь, — он хмыкнул, и в его глазах, единственном, что было видно под балаклавой, мелькнуло холодное любопытство. — Надеюсь, ты не тратила силы на бесполезные крики? Хотя, судя по тому, как ты вжалась в кровать, у тебя был долгий и очень поучительный день.

Он присел на корточки прямо передо мной, почти касаясь моего колена. От него пахло холодом улицы и чем-то резким, оружейным маслом.

— Ну, расскажи мне... Ты была хорошей девочкой? Или мне придётся снова учить тебя манерам?

Я опустила голову, чувствуя, как лицо заливает краска от унижения. Горло сжалось, а в груди закипала смесь из жгучей ненависти и отчаяния. Я понимала: если сейчас не добьюсь своего, то просто сойду с ума от физической боли.

Я едва слышно выдохнула, сглатывая горький комок.

— Можно мне... в туалет? — прошептала я, почти не разжимая губ. Мой голос дрогнул, предательски сорвавшись на хрип.

Я старалась не смотреть на него, боясь, что он прочтёт в моих глазах ту ярость, которую я так отчаянно пыталась скрыть за маской покорности. Я просто сидела, ссутулившись, с опущенными плечами и прижатыми к груди коленями, чувствуя себя максимально жалкой.

— Пожалуйста, — добавила я ещё тише, почти невидимо качнув головой, ожидая, что он либо ударит меня, либо просто выплеснет новую порцию насмешек.

Я ждала, затаив дыхание, молясь, чтобы моя «покорность» сработала, потому что терпеть дольше я была уже физически не в состоянии.

Лиам замер. В комнате повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина. Он стоял неподвижно, и я не могла понять, что скрывается за этой глухой молчаливой паузой — раздумье, жестокая насмешка или гнев. Я затаила дыхание, боясь пошевелиться, чувствуя, как внутри всё сжимается от унижения и ожидания.

Наконец он медленно двинулся ко мне. Каждый его шаг по паркету отдавался в моей голове глухим ударом. Остановившись прямо у края кровати, он опустился на одно колено.

Его рука, затянутая в перчатку, потянулась к моему запястью. Я невольно вздрогнула, когда холодный металл замка коснулся моей кожи.

Раздался резкий, сухой щелчок, а затем второй. Железные браслеты разомкнулись, и я, не сдержавшись, инстинктивно отдёрнула руку, потирая онемевшее, покрасневшее от металла запястье. Свобода — пусть даже такая короткая и иллюзорная — показалась почти невыносимой.

Лиам поднялся в полный рост, возвышаясь надо мной, и его глаза за прорезями балаклавы пронзительно впились в моё лицо.

— Только недолго, — бросил он, его голос был холодным и отрывистым, как удар хлыста. — У тебя ровно три минуты. И не думай, что ты можешь выйти из комнаты или попытаться закрыть дверь. Я буду стоять прямо здесь, за порогом.

Он указал на выход, его поза была полна негласной угрозы.

— Если хоть на секунду задержишься или попробуешь сделать что-то лишнее — вернёшься на эту кровать уже без всяких просьб, и я не отстегну тебя до самого утра. Ты поняла?

Он отошёл в сторону, освобождая проход, и я, стараясь не выдать своей слабости, неуверенно опустила ноги на пол, чувствуя, как дрожат колени после целого дня неподвижности.

Я соскользнула с кровати, чувствуя, как затекшие мышцы отзываются острой болью при каждом движении.

Ноги казались ватными, а голова кружилась — сказывались голод и часы неподвижности.

Я не смела даже поднять на него взгляд, боясь, что в моих глазах он прочтет больше, чем мне было нужно.

Миновав его, я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он стоял неподвижно, словно статуя; его плечи были напряжены, а дыхание — ровным и тихим.

Он действительно не собирался уходить, превращая мой самый интимный момент в очередную проверку на выживаемость.

Я вошла в ванную, которая была всего в нескольких шагах от кровати, и на ватных ногах дошла до двери. Мои пальцы дрожали, когда я взялась за ручку.

— Не закрывай, — раздался за моей спиной его ледяной голос, от которого я вздрогнула всем телом.

Я обернулась. Лиам прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди. Он не смотрел на меня в упор, но я чувствовала, как он контролирует каждый мой вздох.

— Но... — я попыталась возразить, чувствуя, как к горлу подкатывает ком от унижения.

— Ты слышала, — отрезал он, даже не повернув головы. — Три минуты, Лия. Время пошло.

Я зашла внутрь, чувствуя себя раздавленной.

Дверь осталась приоткрытой — черная полоска коридора казалась мне зрачком, через который за мной наблюдает само чудовище.

Я сделала то, что должна была, стараясь не издавать ни звука, пряча лицо в ладонях, чтобы он не увидел моих слез. Каждая секунда казалась издевательством.

Когда я, пошатываясь, вышла обратно в спальню, Лиам даже не сдвинулся с места. Он лишь скользнул по мне взглядом, оценивая, насколько послушно я выполнила его «условия».

— Молодец, — бросил он, и в этом слове было больше угрозы, чем похвалы. — Возвращайся на место. Урок покорности ещё не окончен, и я не думаю, что тебе понравится то, что будет дальше.

Я замерла на мгновение, чувствуя, как внутри всё протестует против этого приказа, но выбора не было. Слишком хорошо я понимала, что произойдет, если я проявлю хоть каплю строптивости.

Медленно, почти волоча ноги от слабости и моральной усталости, я вернулась к кровати и опустилась на край, где ещё оставалось тепло от моего тела.

Лиам последовал за мной, тяжелые шаги его сапог гулко отдавались в тишине комнаты. Я смотрела в пол, на свои бледные, дрожащие руки, ожидая, что он снова прикует меня, но он сделал кое-что другое.

Он подошел вплотную и, не дожидаясь, пока я сама подставлю запястья, грубо схватил мою левую руку. Кожа на его перчатке была холодной и шершавой. С тихим лязгающим звуком он снова защелкнул наручник, на этот раз затянув его чуть туже, чем прежде.

— Не двигайся, — коротко бросил он.

Он наклонился, его лицо в балаклаве оказалось совсем близко к моему уху. Я почувствовала его дыхание — прерывистое, тяжелое. От него пахло той же смесью табака и холода.

— Ты ведь проголодалась, тигренок? — спросил он, и в этом вопросе сквозила странная, пугающая ласка. — Я видел, как ты сегодня была «хорошей девочкой». Думаю, ты заслужила награду.

Он резко выпрямился и направился к выходу.

Я вздрогнула, не понимая, что происходит. Неужели он действительно собирается меня покормить? Это было так неожиданно, что я на секунду забыла о страхе.

— Жди здесь, — добавил он, не оборачиваясь. — И не смей снимать цепь, даже если бы могла. Я буду наблюдать.

Он вышел, и в этот раз дверь не захлопнулась с такой яростью, как раньше. Я осталась сидеть на кровати, прикованная, с бешено колотящимся сердцем. Что это было? Издевательство или попытка окончательно приручить меня, используя голод как инструмент? Я не знала, чего бояться больше — его гнева или этой пугающей, расчетливой «заботы».

Через несколько минут послышались шаги.
Дверь тихо скрипнула, и Лиам вошел в комнату, держа в руках небольшую тарелку.

От нее исходил аромат, который ударил мне в нос с такой силой, что я едва удержалась, чтобы не подавиться слюной.

Он подошел к кровати и поставил тарелку на тумбочку рядом с собой. В этот момент мой желудок, который молчал весь день, сжался от острой боли, а затем предательски, громко заурчал. Этот звук в звенящей тишине комнаты прозвучал как признание в поражении.

Лиам замер. Я видела, как он слегка склонил голову, прислушиваясь. Он издал короткий, довольный смешок, в котором не было ни грамма сочувствия — только холодное торжество над моим телом.

— Слышу, — негромко сказал он. — Видимо, твой голод оказался сильнее твоей гордости, тигренок.

Он сел на край кровати, придвигая тарелку ближе. На ней был обычный кусок хлеба с чем-то мясным — простая, грубая еда, которая сейчас казалась мне вершиной блаженства.

Он не собирался отдавать её мне просто так. Он взял кусок в руки и, поднеся его к моим губам, принюхался сам, наблюдая, как я невольно тянусь за ним, как голодный зверёк.

— Посмотри на себя, — прошептал он, и его голос под балаклавой звучал теперь ниже, с нотками властного любопытства. — Ты готова съесть это из моих рук, лишь бы хоть немного унять боль в животе.

Он подержал кусок буквально в сантиметре от моего рта, давая мне почувствовать запах еды, и я ощутила, как по щекам предательски скатились слёзы — не от жалости к себе, а от невыносимого унижения, с которым я не могла бороться из-за физической слабости.

— Проси, — приказал он, и его глаза над краем маски требовательно впились в моё лицо. — Если хочешь поесть, скажи, что ты моя, Лия. Скажи, что ты понимаешь, кому обязана этим куском хлеба.

Я сжала зубы, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Я ненавидела его всей душой, но голод туманил разум, делая меня податливой. Мои руки, прикованные к изголовью, бессильно сжались в кулаки.

— Скажи это, — повторил он, настойчиво касаясь холодным краем хлеба моих губ. — И я, может быть, позволю тебе поесть нормально.

Я подняла на него взгляд, полный немой ненависти, и едва слышно, почти шёпотом, выдавила слова, которые стоили мне больше, чем вся моя жизнь:

— Я... я твоя. Пожалуйста.

Лиам довольно хмыкнул, и этот звук показался мне самым отвратительным из всего, что я слышала в жизни. Он не стал кормить меня с рук — он просто отломил кусок и позволил мне взять его дрожащими пальцами.

Но в тот момент, когда я начала жадно жевать, он положил свою ладонь на мой затылок, слегка сжимая волосы, и его рука была тяжёлой, словно клеймо собственности.

Он смотрел, как я ем, и я знала: он наслаждается не моей сытостью, а тем, как быстро я теряю остатки своей воли под его давлением.

Я доела всё до последней крошки, не в силах остановиться, пока тарелка не стала пустой.

Еда, хоть и простая, немного прояснила сознание, но вместе с тем принесла чувство тошноты — не от вкуса, а от того, какой ценой она мне досталась.

Лиам забрал тарелку и небрежно отставил её на тумбочку. Не дожидаясь, пока я отстранюсь, он откинулся на подушки, вытянув ноги вдоль кровати, и демонстративно закинул одну руку за голову.

Его поза была расслабленной, вальяжной, как у хищника, который уже поохотился и теперь отдыхает, предвкушая продолжение игры.

Он не сводил с меня глаз, даже сквозь маску я физически ощущала этот тяжелый, собственнический взгляд. Наконец, он чуть пошевелил пальцами свободной руки, подзывая меня к себе.

— Иди сюда, — негромко, но властно произнёс он.

Цепь коротко звякнула. Я поняла, что у меня нет выбора: он притянул меня за руку, к которой я была прикована, заставляя переместиться ближе, в зону его полного контроля. Я послушно, почти механически, пододвинулась к нему, стараясь не задеть его своим телом, но он не позволил мне сохранить дистанцию.

Сильная рука, та самая, что секунду назад лежала за головой, резко опустилась на мою талию, рывком притягивая меня вплотную к себе. Его тело было жестким и горячим, а балаклава, сбившаяся набок, касалась моей щеки грубой тканью.

— Вот так, — прошептал он мне прямо в ухо, и в его голосе проскользнула пугающая, вибрирующая нотка довольства. — Слишком долго ты была на «дистанции». А теперь... теперь ты должна усвоить, что отсюда тебе не выбраться.

Он переплёл свои пальцы с моими свободными пальцами, прижимая наши руки к матрасу, и я поняла, что теперь заперта не только цепью, но и его телом.

— Расслабься, тигрёнок, — насмешливо выдохнул он.