17. Спать неудобно, зато надёжно.
«Мистер Х»
Я заглушил мотор внедорожника, и тяжелый гул двигателя затих. Мы вернулись. На часах было около половины седьмого вечера. За окном вовсю догорал закат, окрашивая двор базы в грязно-багровые тона.
Я откинулся на кожаное сиденье, устало прикрыв глаза. Похмелье, терзавшее с самого утра, испарилось, выжженное адреналином.
Под футболкой в районе живота неприятно саднило — в суматохе кто-то из охраны полоснул меня ножом, но это была сущая ерунда, едва заслуживающая внимания.
Внутри разливалось сытое, пьянящее спокойствие удачно выполненного дела. Зверь, только что получивший свою дозу крови, довольно урчал.
Рядом Джереми глубоко затянулся, выпуская дым в окно. На его запястье пискнул таймер — отчет отправлен, ликвидация подтверждена.
— Пошли, — сипло произнес он, открывая дверцу. — Дело сделано. Надо отмыться.
— Иди, я сейчас догоню, — отозвался я, не открывая глаз.
Брат вышел, и хлопок двери отрезал меня от мира. Я остался один в темнеющем салоне. Пальцы, всё еще хранившие фантомное ощущение рукояти ножа, медленно сжали руль.
Чиновник был мертв, но теперь, когда рабочая лихорадка утихла, в голове с новой силой вспыхнул образ, который я безуспешно пытался заглушить всю дорогу до базы.
Корнелия.
Мой маленький дикий тигренок, запертый на дне подвала. Интересно, как она провела эти двенадцать часов? Сидит в темноте? Плачет?
Внизу живота горячо потянуло от предвкушения. Адреналин от недавнего убийства плавно перетекал в другую, более темную страсть. Я вернулся взвинченным, пропахшим кровью и порохом. Самое время спуститься вниз и проверить, насколько хорошо она усвоила утренний урок.
Остановившись перед дверью её «камеры», я замер. Внутри было подозрительно тихо. Ни шороха, ни рваного дыхания, ни привычного скрежета цепей. Только тяжелый спертый воздух.
Я провернул ключ. Сталь подалась, и я шагнул внутрь, не включая свет. Мне нравилось приходить неожиданно, заставать её врасплох, когда она не успевала нацепить маску жертвы.
Она не шелохнулась, когда я вошел. Ни единого жеста, ни попытки вскочить или вжаться в стену. Она просто сидела, как застывшая статуя, до того спокойная, что это начинало нервировать.
Я подошел ближе, чувствуя, как моя тень накрывает её с головой.
— Скучала, тигрёнок? — мой голос прозвучал в тишине подвала неестественно громко. Я остановился в полуметре, скрестив руки на груди. — Или уже успела обдумать все свои ошибки, пока сидела здесь в тишине?
Она медленно подняла голову. В глазах, лишенных блеска, не было ни страха, ни вызова — только пугающая, стеклянная покорность. Она смотрела сквозь меня, словно я был пустотой.
— Ты пришел, — тихо, без интонаций произнесла она. Голос был хриплым от долгого молчания, но в нем не дрожала ни одна нотка. — Я ждала.
Я невольно отшатнулся, словно меня ударило током. Её спокойствие в сочетании с этими словами прозвучало как издевательство.
— Ждала? — переспросил я, чувствуя, как привычное удовлетворение сменяется подозрительным, липким холодом. — Ты ждала меня?
Она медленно кивнула. Это было настолько не похоже на ту Корнелию, что недавно бросалась в драку, что внутри вскипела ярость.
Эта «покорность» внезапно показалась мне насмешкой. Я замер, чувствуя, как что-то внутри опасно щелкнуло. Мой взгляд опустился на черную ткань, которая всё еще сидела на ней. В воздухе отчетливо ощущался его парфюм — древесный, резкий, въедливый.
Джереми.
Эта тварь не просто сунулась на мою территорию — он позволил ей носить свою одежду. Прикасаться к своему миру. Ярость, острая, как лезвие, ударила в виски, заставляя мир вокруг сузиться до размеров этой комнаты.
Одно дело — сломать её, подчинить своей воле. Другое — делить этот «трофей» с братом. Я физически ощущал, как его присутствие всё ещё витает вокруг неё, как будто он оставил на её коже невидимую, мерзкую метку.
— Снимай, — прорычал я. В этом звуке не осталось ничего человеческого, только голый, животный рык. — Прямо сейчас. Снимай эту чертову тряпку! Живо, пока я не содрал её с тебя вместе с кожей!
Корнелия дернулась, как от пощечины. В глазах, где секунду назад светилась покорность, вспыхнула растерянность. Она вцепилась в подол футболки, отступая к стене, и я увидел, как у неё перехватило дыхание.
— Но... я не могу... — прошептала она с искренним недоумением. — У меня нет ничего другого.
Она осеклась, осознав всю нелепость своего положения. Я чертыхнулся, с силой ударив кулаком по холодной бетонной стене рядом с её головой. Звук эхом разнесся по подвалу.
— Мне плевать, в чем ты останешься! — рявкнул я, теряя остатки самообладания. — Я не собираюсь терпеть на тебе его запах!
Я с рывком расстегнул пояс брюк, скинул тяжелую кожаную куртку и резким движением стянул с себя темную рубашку, обнажая торс, покрытый шрамами от старых драк и свежими царапинами. Швырнув ткань ей в лицо, я навис над ней, чувствуя, как тело горит от адреналина и ревности.
Рубашка приземлилась ей на колени, но Корнелия не спешила её надевать.
Она замерла, глядя на мой обнаженный торс и напряженные мышцы, подрагивающие от ярости. Её взгляд, до этого пустой, резко сфокусировался на моем левом боку.
Там, прямо над нижними ребрами, кожа была рассечена — след от ножа того ублюдка, что решил поиграть в героя. В пылу охоты я не заметил, как зацепил край стола, и рана, хоть и была поверхностной, снова открылась.
Тонкая струйка запекшейся крови смешивалась со свежей, медленно стекая к поясу.
Я не чувствовал боли — только жгучее раздражение на неё и на самого себя.
Корнелия сделала судорожный вдох. Её пальцы, сжимавшие край рубашки, побелели.
— У тебя... кровь, — прошептала она. В голосе промелькнуло что-то совсем не похожее на равнодушие. Она смотрела на рану с той смесью ужаса и болезненного любопытства, с которой смотрят на оголенный провод. — Ты ранен.
Я усмехнулся, хотя внутри клокотало бешенство.
— Заметила? — я перехватил её подбородок, заставляя поднять голову. Она была такой бледной и хрупкой, что на секунду захотелось сжать её сильнее, чтобы она перестала быть такой «правильной». — Это всего лишь царапина, тигрёнок. Не стоит твоего внимания.
Она не отвела взгляд.
— Это кровоточит, — упрямо повторила она, и в её глазах начала пробиваться жизнь, которую я так тщетно искал. — Она не затянется сама, если ты будешь так двигаться.
Я не ответил. Лишь оскалился — хищно, обнажая зубы в кривой ухмылке, от которой у любого другого по спине побежал бы мороз.
«Подручная игрушка», — промелькнула в голове холодная, расчетливая мысль. — «Почему нет? Это даже удобнее. Пусть видит мою кровь, пусть думает, что ей позволено к ней прикасаться. Так она быстрее забудет, что у неё есть собственная воля».
Рана неприятно саднила, но я проигнорировал это, сфокусировавшись на ней. Она смотрела на меня с тихой растерянностью, которая больше не бесила, а разжигала азарт.
Я не стал дожидаться, пока она сама сообразит, что делать. Резко, почти грубо, схватил её за запястье — рука оказалась пугающе тонкой под тканью моей рубашки — и рванул на себя, заставляя подняться с матраса. Она охнула, не успев даже накинуть рубашку на плечи, и споткнулась, едва не упав мне под ноги.
— Раз ты так печешься о моей крови, — прошипел я ей прямо в лицо, чувствуя исходящий от неё запах страха и пыли, — то будешь лечить её там, где есть нормальный свет и антисептик. В подвале слишком грязно, чтобы ты могла коснуться меня.
Я не дал ей ни секунды на возражения. Развернувшись, я потащил её за собой к выходу, волоча по бетонному полу, как провинившегося щенка.
Она едва успевала перебирать ногами, спотыкаясь о края рубашки, но я не сбавлял темпа. Мне было плевать, больно ей или удобно. Сейчас в голове билась только одна мысль: она покидает подвал. Она поднимается в мою крепость, где я буду хозяином каждого её вдоха, каждой капли медикамента, которую она нанесёт на мою кожу.
Мы вылетели в прохладу коридоров базы. Каждый её шаг отдавался эхом, а я чувствовал себя так, будто веду на поводке самое ценное, что у меня было.
— Не отставай, — бросил я, не оборачиваясь, и с силой толкнул дверь, ведущую на лестницу в мои личные покои.
Дверь спальни захлопнулась, отрезая нас от остальной части базы. В комнате было темно, лишь тусклый свет луны очерчивал контуры мебели.
— Ну вот, и наши хоромы, тигрёнок, — бросил я с издевкой, не оборачиваясь.
Я прошел вглубь, чувствуя, как рана на боку пульсирует в такт бешеному сердцу. В этой комнате всё принадлежало мне, и теперь она была здесь, в самом сердце моего пространства. Я не стал включать свет — мне нравился этот полумрак, в котором её лицо казалось еще бледнее.
Направившись в ванную, я с грохотом распахнул дверцу шкафчика. Аптечка была на месте. Выудив перекись, бинты и щипцы, я на секунду задержался у зеркала. В отражении — взвинченный, с горящими глазами, покрытый кровавыми разводами.
Я швырнул аптечку на кровать — пластик глухо ударился о матрас. Сам, не дожидаясь её реакции, повалился на спину. Потолок плыл перед глазами, а рана ныла всё неприятнее.
— Чего застыла? — рявкнул я, не открывая глаз. — Или мне самому себя обрабатывать? Шевелись, пока я не передумал.
Я услышал её шаги — тихие, осторожные. Она подошла к краю кровати. Слышалось шуршание упаковки, открытие крышки антисептика. Я приоткрыл один глаз и с раздражением наблюдал за ней.
Она стояла у края, нависая над кроватью, но дистанция была неподходящей. Кровать была слишком широкой, а она — слишком робкой, чтобы просто забраться на неё.
Лия тянулась к моему боку, неуклюже перегибаясь через постель, но её пальцы, сжимавшие ватный диск, едва доставали до края моего торса. Она замерла, не зная, как подступиться, боясь то ли упасть, то ли коснуться меня «не так».
Меня взбесила эта нелепость. Эта крошечность, эта глупая попытка дотянуться через пропасть широкого матраса.
— Черт бы тебя побрал... — прорычал я.
Одним резким рывком я поднялся, проигнорировав вспышку боли, и перехватил её под локти. Она была почти невесомой. Я в одно движение подтянул её к себе, подхватил и усадил прямо на колени, лицом к своей ране.
Сам я откинулся на подушки, раскинув руки так, чтобы она оказалась в ловушке между ними. Моё дыхание стало тяжелым, а сердце, разгоряченное недавним «делом» и этой сводящей с ума близостью, колотилось в груди, как пойманный зверь.
— Вот так, — прошипел я, глядя, как она растерянно хлопает глазами, оказавшись в моих объятиях. — Теперь ты достаточно близко. Можешь даже не тянуться. Обрабатывай. И попробуй только сделать мне больно — я не ручаюсь за то, что сделаю с тобой в ответ.
От этого контакта, когда она опустилась прямо на меня, внизу живота всё мгновенно вспыхнуло. Черт бы тебя побрал, я сам себе вырыл яму.
Её близость, тепло её тела, просачивающееся сквозь тонкую ткань, — это было испытание, к которому я оказался совершенно не готов.
Когда она дрожащими пальцами прижала ватный диск, пропитанный антисептиком, к рваной коже, резкое жжение прошило меня насквозь. Я невольно зашипел, а мои пальцы, не в силах сдержать инстинкт, впились в её талию.
Я сжал её крепко, реагируя не столько на боль, сколько на то, как её бедра, ерзая, настойчиво терлись о самое чувствительное место. Каждое её случайное движение отдавалось в паху тяжелой, пульсирующей тягой.
Мой член, мгновенно налившийся каменной тяжестью, уперся в её живот, не оставляя сомнений в том, во что превратилось моё «спокойствие». Я был готов сорваться, и этот пожар внутри требовал немедленного выхода.
— Прости, прости... — зачастила она.
Я тяжело выдохнул, чувствуя, как пульс бешено колотится в висках. Мои руки чуть ослабили хватку, но я не отпустил её. Напротив, я рывком притянул её ближе, чувствуя, как она всем весом наваливается на мой пах.
— Аккуратней, тигрёнок, — прохрипел я, глядя ей прямо в глаза. Мой голос опустился до низкого, опасного рыка. — Ты же хотела помочь? Делай это так, чтобы я не захотел содрать с тебя эту чертову рубашку прямо здесь.
Я подался бедрами вперед, втираясь в неё, и почувствовал, как она судорожно выдохнула, осознав, что именно она ощущает сквозь тонкую ткань моих штанов. Это была пытка, но я не собирался её прекращать. Наоборот, я хотел, чтобы она поняла, во что превратилась эта «медицинская помощь».
— Продолжай, — приказал я, наблюдая, как её зрачки расширяются. — Не смей отстраняться. Ты теперь мой личный хирург. И раз уж ты так старательно касаешься моей кожи... давай, доведи дело до конца. Я никуда не тороплюсь.
Её пальцы были пугающе холодными, и этот контраст с жаром моего тела, который я даже не пытался скрыть, заставлял меня сжимать зубы. Она работала старательно, но каждое её прикосновение было пропитано страхом, смешанным с моим возбуждением, превращая воздух в комнате в липкую, удушающую смесь.
Когда она наконец залепила рану, то попыталась отпрянуть, но я удержал её, накрыв ладонью её бедро и не давая разорвать контакт.
— Всё, — выпалила она, задыхаясь. — Я... я закончила.
Я всё еще держал руки на её талии. Под ладонями чувствовал, как бешено колотится её сердце, как часто и поверхностно она дышит. В этот момент я мог бы притянуть её обратно, заставить остаться, но вместо этого позволил пальцам медленно соскользнуть с кожи.
Стоило разжать хватку, как она сорвалась с места, словно её ударило током. Отпрыгнула, как от раскаленного железа, и в одно мгновение оказалась на другом краю кровати, вжавшись в спинку.
Я медленно сел, чувствуя, как мышцы пресса напряглись, а внизу живота всё ещё пульсировало тягучее, болезненное напряжение. Я посмотрел на неё — загнанную, готовую в любую секунду сорваться с места — и в груди шевельнулась горькая усмешка.
— Ты чего так пугаешься, тигрёнок? — я негромко рассмеялся, и этот звук в тишине прозвучал угрожающе. — Ты меня вылечила, должна радоваться. Или думала, что я примусь за тебя, как только перестанешь касаться моего бока?
Я откинулся назад, опираясь на локти, и не сводил с неё глаз, наблюдая, как мелко дрожат её плечи.
— Иди мойся, — бросил я в сторону ванной, не скрывая брезгливости. — От тебя всё ещё воняет этой подвальной сыростью и безнадёгой. Марш в душ. И не вздумай закрываться — выломаю дверь вместе с петлями. Мне не нужны никакие секреты за замками.
Она вздрогнула, но спорить не стала.
— Хорошо, — тихо отозвалась она.
Я не сводил с неё глаз, пока она не скрылась за дверью. Как только раздался шорох её движений за приоткрытой створкой, я с силой откинул одеяло и сел на край кровати.
В комнате стало пусто и неправильно тихо.
Я откинул голову, чувствуя, как адреналин уступает место ноющей усталости. Рана, заклеенная её холодными пальцами, пульсировала, но внутри всё равно горело пламя. Звук воды, начавшей бить по плитке, раздражал.
«Слишком покорная», — подумал я. — «Слишком быстрая. Слишком испуганная».
Я слушал, как она моется. Тихие всплески воды, шорох ткани — обычные звуки в моей «крепости» казались чем-то чужеродным. Я представил её там, под струями, пытающуюся смыть с себя запах подвала, запах моего брата... и мой запах тоже. Эта мысль резанула по нервам.
— Эй! — крикнул я, не меняя позы. Голос эхом отразился от стен. — Не затягивай! Я не собираюсь ждать вечность. У меня нет терпения на твои раздумья.
Я лежал, вперив взгляд в приоткрытую дверь ванной. С каждой секундой тишина становилась тяжелее, пропитанная влажным паром.
Наконец дверь скрипнула.
Она вышла — маленькая, зябко кутающаяся в огромное полотенце, которое казалось на ней безразмерным. Мокрые пряди волос прилипли к плечам, с них на пол падали капли. Она выглядела такой хрупкой, почти нереальной, и этот контраст с её недавним «тигриным» оскалом бил по нервам сильнее любого алкоголя.
— Ооо, вот это подход. Мне нравится, — процедил я, не сводя с неё глаз.
Внутри всё мгновенно воспламенилось.
Желание рывком сорвать с неё этот единственный слой ткани и взять её прямо здесь, на простынях, было почти невыносимым. Я чувствовал, как в паху всё наливается тяжестью, как напрягается каждый нерв. Не сейчас. Нужно ещё немного надавить, сломать её сопротивление, чтобы она не просто терпела, а начала умолять, чтобы я избавил её от этого зудящего напряжения.
Она замялась на пороге, вцепившись в край полотенца так, что костяшки пальцев побелели.
— Во что можно переодеться? — тихо спросила она, не решаясь поднять взгляд.
Я медленно поднялся с кровати, чувствуя, как натянулась кожа под пластырем. Мой взгляд прошёлся по ней сверху вниз, намеренно задерживаясь на каждом изгибе, который угадывался под влажной тканью.
Я сделал шаг вперёд, вторгаясь в её пространство, чувствуя жар, исходящий от её разгорячённого тела. Она инстинктивно отступила, врезавшись в косяк.
— Переодеться? — я хмыкнул, сокращая дистанцию до минимума. — Ты думаешь, мне есть дело до твоего гардероба, тигрёнок?
Я протянул руку и кончиком пальца коснулся мокрой пряди волос, медленно ведя вниз, мимо дрожащей щеки, к самому краю полотенца, заправленного между грудей.
Я чувствовал, как от неё пахнет гелем для душа и страхом — этот аромат возбуждал сильнее, чем что-либо другое.
— В моём шкафу полно вещей, — прошептал я ей прямо в лицо. — Выбирай что хочешь. Но помни: всё, что ты наденешь, я с тебя всё равно сниму. И, скорее всего, очень скоро. Так что не утруждай себя выбором — бери любую футболку, какая попадётся под руку. А потом... — я понизил голос до вкрадчивого рыка, едва задев пальцем её сосок, проступивший под влажной тканью,
— возвращайся сюда.
Она выбрала одну из моих футболок — та оказалась ей до колен, скрывая всё, что я хотел бы видеть, но её покорные движения, когда она просовывала голову в горловину, стоили того, чтобы подождать. Она торопливо натянула вещь, и ткань мгновенно пропиталась ароматом моего парфюма.
Я дождался, пока она закончит, и, чувствуя, как внутри закипает собственническое желание, постучал ладонью по матрасу прямо рядом с собой.
— Сюда, — коротко бросил я.
Она подошла, глядя на меня с затаённым ужасом. Когда она оказалась в радиусе досягаемости, я, не теряя ни секунды, перехватил её за запястье.
— Руку, — негромко, но непреклонно приказал я.
— Нет... пожалуйста, не надо... — со слезами в голосе прошептала она и попыталась отползти к противоположному краю кровати, вжимаясь в матрас.
Я среагировал мгновенно. Дёрнул её на себя, лишая малейшего шанса на сопротивление. Раздался резкий, сочный щелчок — стальное кольцо намертво обхватило её запястье.
Второй конец наручников я с сухим металлическим стуком зафиксировал на массивном кованом изголовье кровати.
Корнелия дёрнулась, цепь натянулась, ограничивая её движения длиной коротких звеньев. Она оказалась намертво привязана к моей постели. На щеку снова покатилась слеза, мазнув по шраму, но она быстро отвернулась, утыкаясь носом в подушку и глухо всхлипывая.
Я потянулся к выключателю, и комнату поглотила ночная тьма, нарушаемая лишь тусклым светом луны. Я лёг поудобнее, прикрыл глаза и, чувствуя, как рядом мелко дрожит её тело, тихо, с ленивой усмешкой произнёс в темноту:
— Спать неудобно, зато надёжно.