16. Ты слишком много на себя взял, братец.
«Мистер Х»
Голова после вчерашнего трещала так, будто по ней прошлись отбойным молотком, но ярость глушила всю похмельную боль.
Я рывком сел на кровати, тяжело дыша и сжимая кулаки до побеления костяшек.
Память рваными кусками выхватывала события вчерашнего вечера: алкоголь, Корнелия, моё право взять то, что и так принадлежит мне... и этот святоша Джер, который вырвал её из моих рук и увел.
Какого чёрта?!
Я резко поднялся, проигнорировав «вертолёты» перед глазами, и со всей силы пнул подвернувшийся под ногу стул. Тот с грохотом отлетел в стену.
Она — моя вещь. Моя собственность, которая должна сидеть в клетке и не высовываться без спроса! Как эта сучка вообще посмела выйти? Кто позволил ей открыть замок? И ладно бы просто сбежала, но уйти с моим братом... выбрать Джера?! Она решила, что он её защитит? Надеялась, что этот правильный мальчик станет её спасением?
— Ну уж нет, — прорычал я сквозь зубы, хватая со стула куртку.
Глаза заливала слепая ярость. Изнутри всё горело от уязвленного эго и собственничества. Джер ответит за то, что сунул нос не в своё дело, но Корнелия... Корнелия пожалеет дважды. Она усвоит урок раз и навсегда. Я найду их, даже если придется перевернуть этот чертов дом вверх дном, а потом и весь город.
Я с грохотом распахнул дверь своей комнаты и вылетел в коридор, высматривая следы этой парочки.
— Корнелия! Джер! — мой голос эхом разнесся по стенам, больше похожий на рык. — Живьем закопаю обоих, если сейчас же не выйдете ко мне!
Из конца коридора со скрипом отворилась дверь, и на пороге показался Джер.
Взъерошенный, в помятой футболке, он щурился от тусклого света, лениво потирая глаза. На его лице не было и капли того страха, который я рассчитывал увидеть — только глухое раздражение.
— Чего ты орешь, придурок? Пять утра, — процедил он сиплым спросонья голосом, даже не пытаясь скрыть презрение.
Его спокойный, заспанный вид подействовал на меня как красная тряпка. Внутри всё вспыхнуло с новой силой. Я в три широких шага сократил расстояние до предела и практически навис над ним. Похмельная боль окончательно отступила перед чистым адреналином.
— Где она?! — рявкнул я ему прямо в лицо, едва сдерживаясь, чтобы не схватить брата за грудки. — Где Корнелия?!
Я заглянул через его плечо вглубь полутемной комнаты, пытаясь разглядеть девчонку. Кулаки чесались так, что пальцы сводило.
— Не прикидывайся дураком, Джер! Вчера ты увел мою вещь. Куда ты её прячешь? Отвечай, пока я из тебя всю дурь не выбил! Она сбежала из клетки, и ты ей в этом помог.
Живо говори, где эта сучка, или этот рассвет станет для тебя очень паршивым!
— Я тут... — раздался тихий, совсем слабый голос моего тигренка.
Этот звук мгновенно заставил меня заткнуться. Я вытянул шею, пытаясь увидеть её, но за огромной спиной Джера мало что можно было разглядеть. Эта скотина загораживала мне весь обзор.
Наконец, Корнелия сделала шаг вперед. Она подошла ближе к двери, все еще сонная, переминаясь с ноги на ногу. На ней висела огромная черная футболка брата, а из-под коротких рукавов белели свежие бинты, но мне было плевать. Главное — в её поведении не было и следа вчерашнего бунта.
Никакого оскала, никаких попыток спрятаться за Джера. Она шла абсолютно послушно, как побитая собачонка, пряча глаза в пол и покорно ожидая, что будет дальше.
Внутри меня тут же разлилось сладкое, сытое торжество. Моё эго, уязвленное ночным обломом, буквально замурлыкало от удовольствия, а по венам разлился приятный холодок контроля.
Ну надо же! Посмотрите-ка на неё. Мой маленький, дикий тигренок наконец-то сломался. Хватило всего одной ночи, чтобы до её девичьих мозгов дошло, кто её хозяин и чьи правила тут главные. Она знает, что виновата. Сама вышла на мой рык, притихшая и сломленная. Дрессировка сработала как надо.
Джер, судя по его физиономии, вообще не понимал, что происходит. Его сонная маска слетела, уступая место полному недоумению.
Он переводил взгляд с меня — бешенного и тяжело дышащего — на Корнелию, которая послушно замерла чуть позади него. Брат явно не мог взять в толк, почему она ведет себя так, будто совершила преступление, и почему я так легко одерживаю верх.
— Так, я не понял... — нахмурился он. — Ты какого чёрта перед ним извиняешься? И почему ты вообще...
— Отошел от неё, Джер, — перебил я, нагло шагая вперед и протягивая руку. — Поиграл в спасателя и хватит. Моя девочка вернулась к хозяину. Иди сюда, мелкая. Быстро.
Она послушно сделала шаг ко мне, но перед этим обернулась вглубь полутемной комнаты.
— Всё будет хорошо, Лотт. Ты только не переживай, — тихо, но твердо сказала она кому-то в темноте.
Лотта?! Меня перекосило от приступа ярости. Мало того, что она шляется по чужим комнатам, так они еще и притон устроили у моего брата!
Но этот покорный шаг Корнелии сработал как команда. Мои пальцы мертвой хваткой сомкнулись на её тонком, забинтованном запястье. Я рванул её на себя так, что она едва не впечаталась в мою грудь.
Ощущение её кожи под пальцами вернуло пьянящее чувство власти. Моя. Снова моя, притихшая и подконтрольная.
Я злорадно оскалился, глядя на опешившего брата, а затем перевел взгляд на девчонку.
— Надо же, какая послушная девочка проснулась, — процедил я ей в лицо, больно сжимая руку. — Вчера ты была куда смелее, сучка. А теперь, значит, «всё будет хорошо»? Правильно, Лотта пусть не переживает, ей-то ничего не грозит. А вот у нас с тобой сейчас будет очень долгий и неприятный разговор.
Я развернулся, волоча Корнелию за собой по коридору обратно к клетке, и напоследок бросил Джеру:
— А с тобой, братец, мы позже разберемся. Не лезь сюда больше.
Я тащил её по темному коридору, не заботясь, успевает ли она за моими широкими шагами.
Корнелия спотыкалась, её босые ноги шлепали по холодному полу, но она не кричала, не упиралась и даже не пыталась вырваться. Эта внезапная покорность после вчерашнего бунта одновременно тешила самолюбие и злила еще сильнее. Знает ведь, чья она. Знает, под кем должна ходить.
— Больно... — донеслось сзади.
Она едва заметно дернула рукой. Этот жест заставил меня взглянуть на её запястье. Под наспех намотанными бинтами, которые я сжал с излишней силой, скрывалось то самое разодранное в мясо место. Бинты тут же начали темнеть, пропитываясь свежей кровью.
В груди кольнуло — сухой остаток хмельного угара, смешанный с мимолетной жалостью. Но я тут же заглушил это чувство. Сама виновата. Нечего было строить из себя дикую кошку и сбегать к Джеру.
Я не отпустил её, но хватку ослабил, переместив пальцы чуть выше, на предплечье, где не было ран.
— Больно? — я резко остановился, дернув её так, чтобы лицо оказалось в паре сантиметров от моего. — А мне каково было видеть, как моя вещь сбегает с моим же братом? О боли она заговорила... Терпи, тигренок. Ты сама это заслужила. И это только начало твоего наказания за вчерашний цирк.
Я снова развернулся и потащил её дальше.
Мы спустились по крутой лестнице в сырую прохладу подвала. В её комнате-клетке пахло пылью и металлом — идеальная атмосфера, чтобы остудить пыл.
Я грубо толкнул Корнелию внутрь: она едва не влетела в стену, но удержалась на ногах, послушно замерев у кровати.
Я запер решётку, и этот сочный, металлический щелчок наконец-то вернул мне душевное равновесие. Всё встало на свои места.
Прежде чем начать выговаривать этой сучке всё, что я о ней думаю, я окинул комнату беглым, хозяйским взглядом. И тут мой взор зацепился за тумбочку. Миска была пуста. Рядом лежала чистая ложка.
Она съела бульон, который я принёс вчера, перед тем как я накидался в хлам. Похвально.
Значит, инстинкт самосохранения у моего тигрёнка работает как надо, и голодовку она устраивать не собирается. Гордость гордостью, а жрать хочется всегда. Этот факт знатно подлечил моё уязвлённое эго.
Я медленно подошёл ближе, засунул руки в карманы брюк и смерил её ледяным взглядом.
— Смотри-ка, супчик ты мой подчистила, — на губах появилась ехидная, сытая ухмылка. — Молодец, послушная девочка. Силы восстанавливала? А теперь ответь, Корнелия... Какого хера эти силы пошли на то, чтобы свалить к Джеру? Позавтракала за мой счёт, а греться пошла в чужую постель? Выкладывай, как открыла замок, пока я не вспомнил, где у меня лежит плеть.
— Ты сам оставил её открытой, — тихо сказала она, опустив голову.
Слова повисли в сыром воздухе, оборвав мою усмешку на полуслове.
— Что ты сказала? — переспросил я, прищурившись. Голос опасно упал на несколько тонов.
— Ты сам оставил её открытой, — повторила она, не поднимая глаз. Её взгляд был прикован к собственным пальцам, а футболка Джера слегка подрагивала от прерывистого дыхания. — Вчера... когда принёс суп. Ты был слишком пьян и забыл провернуть ключ. Я просто толкнула дверь, и она открылась.
Внутри что-то оборвалось, а следом накатила удушливая волна стыда вперемешку со злостью. На самого себя.
Я судорожно попытался восстановить в памяти вчерашний вечер. Картинки всплывали рваными, размытыми кусками: вот я злой варю этот чёртов бульон, швыряю ей миску, ору... А потом — в глазах темнеет от алкоголя, я поднимаюсь к бутылке бурбона, а замок... замок я действительно не помню. Я был настолько в говно, что просто хлопнул решёткой, будучи уверенным, что механизм сработал сам.
Значит, она не крала ключи. Не взламывала систему. Я сам, своими собственными руками, оставил клетку открытой. Дал ей свободу по собственной тупости.
Осознание ударило по самолюбию сильнее, чем вчерашний удар. Весь мой пафос, все угрозы про плеть теперь выглядели просто жалко — я облажался как сопляк.
В подвале стало невыносимо тесно. Злость на неё, которая еще секунду назад была понятной и острой, превратилась в свинцовую тяжесть. Я не мог признать, что это моя вина, но и игнорировать этот факт было невозможно. Моя собственная ошибка сделала меня уязвимым в её глазах, и это было самым страшным.
Я резко подался вперёд, впиваясь взглядом в её лицо, пытаясь найти там торжество или насмешку, которая дала бы мне повод сорваться и просто уничтожить её — хоть словом, хоть делом. Но она всё так же смотрела в пол. И это было ещё хуже.
Стена между нами — эти гребаные прутья, которые секунду назад дарили мне ложное чувство контроля, вдруг показались глупым препятствием. Мне нужно было подобраться ближе. Нужно было заставить её прочувствовать всю мою злость, а не прятаться за опущенной головой на другом конце камеры.
Я снова достал из кармана связку, с сухим, яростным металлическим звоном отыскал нужный ключ и с силой вогнал его в замочную скважину. Повернул дважды.
Тяжелая решетчатая дверь со скрипом отворилась, и я переступил порог, заходя внутрь её клетки.
Прохладный, сырой воздух подвала словно стал еще гуще. Я намеренно сделал несколько медленных, тяжелых шагов, сокращая расстояние, пока не оказался в паре сантиметров от неё. Навис над ней всей своей массой, заставляя её почувствовать мою тень.
— Посмотри на меня, — процедил я сквозь зубы.
Корнелия вздрогнула, но послушно, медленно подняла на меня глаза. В них не было прежней дерзости, только бесконечная, тупая усталость и страх. И эта её новая, непривычная покорность сейчас почему-то разозлила меня еще больше.
Я протянул руку, грубо подцепил пальцами её подбородок и с силой вздернул вверх, вынуждая удерживать мой ледяной взгляд.
— Думаешь, самая умная, да? — прорычал я, чувствуя, как её челюсть мелко дрожит под моими пальцами. — Воспользовалась тем, что я отключился? И куда ты пошла, а? К моему святому братцу под крылышко? Думала, он тебя прикроет?
Она промолчала, лишь крепче сжала зубы, и эта тишина начала давить на мозги. Мне хотелось, чтобы она закричала, начала оправдываться, швырнула в меня этой пустой миской — вернула мне того дикого тигренка, с которым я знал, как воевать. А эта понурая кукла в чужой футболке просто выбивала у меня почву из-под ног.
Я разжал пальцы, грубо толкнув её лицо в сторону. Корнелия качнулась, но устояла, тут же вернувшись в прежнюю позу — голова опущена, руки послушно сложены перед собой. На её подбородке остались красные пятна от моих пальцев, но она даже не подняла руку, чтобы потереть кожу.
Эта мёртвая тишина подвала сводила меня с ума.
Я сделал шаг назад, засунул руки в карманы куртки и принялся мерить комнату тяжелыми шагами, то и дело бросая на неё косые взгляды. Мысль о том, что мой правильный братец трогал её, обрабатывал эти раны, пока я валялся в отключке, жгла грудь каленым железом.
— Значит так, — остановился я прямо перед ней, заставив её снова сжаться. — Раз уж ты у нас стала такой понимающей, усвой еще одно правило. Дверь открыта, закрыта — мне плевать. Твоё место здесь. Шаг за порог без моего ведома — и я найду способ сделать так, чтобы ты вообще ходить разучилась. Ты меня поняла?
— Да, поняла, — тихо, почти беззвучно выдохнула она.
Никакого «пошел ты», никакого яда. Просто сухое, покорное согласие. Меня аж передернуло от этого «да». Внутри закипело бешеное разочарование: хотелось разнести всё вокруг. Где её зубы? Где та дерзость, которая ещё вчера заставляла меня закипать?
Теперь она казалась пустой оболочкой, и это раздражало меня куда больше, чем её сопротивление.
Я подошел вплотную, так, что наши грудные клетки почти соприкасались. Наклонился к самому её уху, вдыхая холодный, затхлый воздух подвала, и чувствуя, как внутри всё клокочет от бессилия.
— Мне не нравится, как ты молчишь, — прошипел я, запуская пальцы в её волосы на затылке и резко оттягивая голову назад, чтобы она была вынуждена смотреть мне в глаза. — Ты думаешь, если станешь тихой и послушной, я забуду, что ты натворила? Думаешь, я выпущу тебя, если будешь просто смотреть в пол?
Она не ответила. Её взгляд был расфокусирован, будто она пыталась спрятаться где-то глубоко внутри себя, куда я не мог дотянуться. Это безразличие было хуже любой пощечины.
— Ты моя, — отчеканил я, и мой голос упал до опасного рыка. — И если ты не хочешь говорить, я найду способ напомнить тебе, что именно ты принадлежишь мне, а не кому-то другому.
Я провел ладонью по её шее, медленно опускаясь пальцами к ключицам, чувствуя, как она вся напрягается, словно струна.
Огромная футболка Джера, наброшенная на её плечи, всё ещё хранила запах его парфюма, и этот древесный аромат, смешанный с её собственным, бил в нос, отравляя воздух. Каждое прикосновение к ткани его вещи на ней вызывало у меня приступ глухой, собственнической ярости, но я лишь сильнее впился пальцами в её кожу, помечая её своей властью.
— Запомни это состояние, тигренок. Запомни, как ты дрожишь, когда я рядом. И не вздумай искать спасения в других. Его здесь нет. Есть только я и этот подвал.
Я с силой сжал её подбородок, заставляя губы приоткрыться, и посмотрел на неё так, словно хотел выжечь на её сетчатке свой образ.
— Надеюсь, ты поняла: всё, что было до меня — мертво. А то, что будет после — зависит только от того, насколько хорошо ты научишься слушаться.
Я отпустил её так резко, что она чуть не потеряла равновесие.
Развернувшись на каблуках, я направился к лестнице. Мне нужно было подняться наверх, вдохнуть свежего воздуха и решить, как именно я заставлю Джера пожалеть, что он вообще узнал о существовании этой девушки.
Пусть она сидит в темноте и осознает: её «герой» не придет, потому что в этом доме мои законы — единственные, которые имеют значение.
Ощущение полного контроля вернулось, приятно разливаясь по венам и вытесняя остатки похмельной злости. Замок на решётке закрылся с коротким, глухим щелчком.
Повернувшись к ней лицом, я привалился плечом к холодным прутьям двери и напоследок смерил Корнелию долгим, оценивающим взглядом. Она так и осталась стоять у кровати — маленькая фигурка в огромной футболке, послушная, притихшая, с опущенной головой. Идеальная пленница.
— Сиди тихо, — ровно произнес я, уже без прежнего рыка. — Приду попозже. И если к моему возвращению ты решишь снова вспомнить про свои когти... пеняй на себя.
Корнелия едва заметно кивнула, даже не сделав попытки посмотреть мне вслед.
Удовлетворенный этой картиной, я стал медленно подниматься по крутой лестнице из подвала. С каждым шагом похмелье напоминало о себе противным стуком в висках, но адреналин и триумф глушили боль. Девчонка сломлена. Она признала, кто здесь главный.
Я толкнул тяжелую дверь и вышел в коридор первого этажа. Наверху было тихо, но этот покой казался обманчивым. Запах кофе, потянувшийся со стороны кухни, красноречиво говорил о том, что дом уже не спит.
Мой братец на ногах. Судя по тому, как нагло он вёл себя ещё пару десятков минут назад, он всё ещё уверен в своей правоте.
Я на ходу расправил плечи, хрустнул шеей и зашагал в сторону кухни, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. С девчонкой я разобрался, её покорность была у меня в кармане. Но Джереми... Джереми слишком много на себя взял этой ночью.
Пора было напомнить ему, чья это игра и кто здесь устанавливает правила.
Когда я переступил порог кухни, он стоял спиной ко мне возле плиты. На нём была чистая одежда, а в воздухе плыл горьковатый аромат свежесваренного кофе. Он даже не повернулся на звук моих шагов, продолжая медленно помешивать что-то в кружке. Эта показная независимость взбесила меня с порога.
— Ты слишком много на себя взял, братец, — вместо приветствия процедил я, останавливаясь у стола и опираясь на него ладонями. — Какого хера ты вообще полез к ней? Ты не имел права трогать мою вещь.
Джереми замер. Он медленно положил ложку на блюдце, и этот тихий металлический стук прозвучал в тишине кухни как выстрел. Наконец он повернулся, и в его карих глазах я увидел то самое глухое, леденящее презрение, от которого всегда чесались кулаки.
— Она не вещь, придурок, — ровно, почти без эмоций отозвался он, но в сиплом голосе опасно звенела сталь. — Она живой человек. И то, что ты устроил ночью, называется свинством. Ты едва не сорвал нам всё дело из-за своей похоти.
— Ой, да неужели?! — я издевательски расхохотался, подаваясь вперед. Похмельная злость требовала выхода. — Запел, святоша! Права человека вспомнил? Не строй из себя благородного рыцаря, Джер. Мы оба по уши в этом дерьме. Она — моя собственность, я её добыл, я её привёл. И если я захочу взять её прямо на полу этой кухни, ты закроешь рот и не посмеешь вмешаться!
Джереми молчал, но я видел, как под его помятой футболкой натянулись мышцы плеч, а кулаки сжались. Его глухое сопротивление только раззадоривало меня, заставляя бить по самому больному.
— А знаешь что? — на моих губах появилась мерзкая, провокационная ухмылка. Я прищурился, глядя ему прямо в глаза. — Раз уж мы заговорили о «вещах»... Как насчет твоей кудрявой? Давай я трахну твою тёлку, а? Давай прямо сейчас поднимусь наверх и заберу её. Посмотрим, как ты запоёшь, когда я буду брать её на твоей кровати, пока ты...
Договорить я не успел.
Воздух со свистом рассекся, и в следующую секунду мне в челюсть прилетел тяжёлый, зубодробительный удар справа.
Голова мотнулась, я отлетел назад, снося спиной стул, и с грохотом повалился на пол. В глазах на мгновение полыхнуло белым, а во рту разлился солоноватый вкус крови — я знатно прикусил язык.
Не успел я толком прийти в себя, как Джереми уже тяжело навис надо мной.
Лицо брата исказилось от ярости, какой я не видел у него уже давно. Он схватил меня за грудки, рванул вверх и припечатал спиной к кухонному гарнитуру, едва не отрывая мои ноги от пола.
— Ты и пальцем её не тронешь, понял?! — прорычал он прямо в лицо. От былой сонливости и спокойствия не осталось и следа. Его трясло от бешенства. — Ты к Шарлотте даже на шаг не подойдёшь!
Я сплюнул кровь на пол и хрипло, злобно рассмеялся, несмотря на дикую боль в челюсти.
— А чего ты так разволновался, братуха? — прохрипел я, пытаясь перехватить его жесткие запястья. — Вспомни старые добрые времена. Раньше для нас было абсолютной нормой делить одну девку на двоих. Чего ты теперь строишь из себя девственницу на выданье?
Джереми еще сильнее вдавил меня спиной в шкаф, так что дерево жалобно треснуло. Его взгляд буквально прожигал во мне дыру.
— Раньше было раньше, — отрывисто, сквозь зубы процедил он, и его голос упал до зловещего, хриплого шепота. — Но сейчас, когда ты относишься к девушкам как к куску мяса... даже не думай смотреть в сторону Шарлотты. Если я замечу хотя бы один твой поганый взгляд на ней, я забуду, что мы одной крови. Я тебя уничтожу. Ты меня услышал?
Я смотрел на него сквозь пелену подступающей ярости. Кровь из разбитой губы стекала по подбородку, капая на мою голую грудь, прямо на татуированные узоры. Наше прошлое — то самое грязное, извращенное прошлое, где у нас была одна машина, одна хата и девки, которых мы трахали по очереди, не задавая вопросов — сейчас стояло между нами глухой стеной. Его одержимость Шарлоттой сломала наши старые законы.
— Уничтожишь? Меня? Из-за бабы? — я выдавил из себя бешеный, уродливый оскал.
Резким, коротким ударом снизу вверх я сбил его руки со своего ворота. Джер пошатнулся, отступая на шаг назад, но я не дал ему опомниться. Шагнув вперед, я со всей силы толкнул его в грудь, впечатывая широкую спину в обеденный стол. Кружка с кофе жалобно звякнула, перевернулась, и темная жидкость лениво потекла по скатерти, но нам обоим было плевать.
— Забыл, кто мы такие, Джер? — прорычал я, наступая на него и вдавливая своим телом в край стола. Изнутри выжигала похмельная ярость и обида на то, что единственный человек, который всегда был на моей стороне, теперь скалится на меня из-за девки. — Ты решил переписать нашу историю? Вспомни те притоны на окраине, вспомни, как мы швыряли им баксы в лицо и брали по очереди прямо на заднем сиденье нашего старого шевроле! Ты тогда не кричал про живых людей, сука! Тебе всё нравилось!
Джереми перехватил мои запястья; его пальцы впились в кожу с такой силой, что ногти побелели. Дыхание было тяжелым, рваным, а на лбу вздулась вена. В его глазах на мгновение промелькнула тень того самого грязного, голодного прошлого, которое мы делили напополам.
Он помнил каждую из тех ночей. Помнил, как наши тела работали как один слаженный механизм, подчиняя себе любую, кто соглашался на наши правила.
— Тогда они сами этого хотели, брат! — выплюнул он мне в лицо, и его сиплый голос сорвался на хрип. — Они знали, к кому прыгают в постель. А то, что ты творишь в подвале с Корнелией — это не наши правила. Это твоя личная, поехавшая шиза! Ты ломаешь её просто потому, что твоё сраное эго не может пережить отказ!
— Да мне плевать! — рявкнул я, вырывая руки и снова хватая его за грудки, заставляя дерево стола под его весом жалобно хрустнуть. — Моя шиза или нет, но ты в неё полез! Ты притащил её к себе, ты нацепил на неё свою шмотку! Ты нарушил главный закон, Джер: ты взял чужой трофей без спроса.
Мы стояли так близко, что я видел каждое пятнышко на его радужке. Мы были как два бешеных пса, запертых в одной клетке. Злость между нами была настолько осязаемой, что воздух, казалось, вибрировал. Джер смотрел на мою разбитую губу, с которой всё ещё капала кровь, а я смотрел на его тяжело вздымающуюся грудь.
И как бы он ни пытался сейчас строить из себя праведника, защищая Шарлотту, в глубине его зрачков всё равно сидело то же самое извращенное, тёмное начало. Тот же инстинкт собственника и хищника, который заставлял его прятать свою блондинку наверху. Он не был лучше меня. Он просто выбрал другую добычу.
Джереми медленно, контролируя каждый вздох, убрал мои руки от своего воротника. На этот раз без ударов, но с такой силой, что мои пальцы сами разжались. Он выпрямился, не отводя от меня тяжёлого, леденящего взгляда, и вытер рукавом капли моей крови, попавшие ему на подбородок.
— Я сказал всё, что хотел, — тихо, с какой-то жуткой, финальной интонацией произнёс он. — Границы расставлены. Твоя девка — в подвале, делай с ней что хочешь, развлекайся со своей послушной куклой. Но Шарлотту ты не тронешь. Если я увижу тебя на пороге моей комнаты, этот дом станет для одного из нас могилой. Усёк?
Джереми уже дошёл до дверного проёма, когда внезапно замер на пороге. Он стоял спиной ко мне, его широкие плечи под чёрным худи тяжело вздымались после потасовки.
Я думал, он просто уйдёт, оставив последнее слово за собой, но брат медленно повернул голову. В его карих глазах не осталось и следа от недавней ярости — теперь там застыл холодный, профессиональный расчёт.
— Чуть не забыл, — сухо, без тени эмоций произнёс он, и его сиплый голос прозвучал в разгромленной кухне как обух по голове.
— Нам прислали новый заказ. Координаты и личное дело уже на базе. Нужно убрать одного зажравшегося чиновника из министерства, который слишком много о себе возомнил. Выезжаем через час.
Внутри меня от этих слов словно детонатор сработал, но теперь — в правильную сторону. Вся накопленная с утра похмельная злость, обида на брата и унижение из-за того, что я сам облажался с замком Корнелии, мгновенно перегорели, уступая место бешеному, дикому азарту.
Новое дело. Настоящая, чистая работа.
На моих губах сама собой появилась широкая, хищная ухмылка. Я сплюнул кровь из разбитой губы на кафель и хрустнул шеей, чувствуя, как по венам вместо алкогольного угара разливается концентрированный адреналин. Это было именно то, что нужно.
Идеальный способ выпустить пар, размять кулаки и смыть с себя утреннюю суету чужой кровью. Работа всегда лечила меня лучше любого похмелья.
— Через час? Ну наконец-то хоть одна хорошая новость за это утро, — хрипло рассмеялся я, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. — А то я уже начал думать, что мы тут окончательно заплесневеем в этом доме с девками и соплями. Чиновник, говоришь? Отлично. Обожаю заносчивых ублюдков.
Джереми медленно повернулся ко мне всем телом. Видя, как мгновенно переменилось моё настроение, он лишь понимающе хмыкнул, и на его лицо вернулась привычная ледяная маска напарника.
Напряжение, едва не доведшее нас до смертоубийства, испарилось. К чёрту баб, к чёрту подвалы — когда пахло порохом, мы снова становились идеальным механизмом.
— Рад, что ты пришёл в себя, брат, — ровно ответил он, отступая в коридор. — На сборы тридцать минут. Одевайся, бери стволы, жду тебя в машине. Пора работать.
— Не опоздаю, — оскалился я в ответ.
Джер развернулся и быстрыми шагами направился к выходу, а я, больше не теряя ни секунды, вылетел из кухни и помчался вверх по лестнице в свою комнату.
Мысль о Корнелии, послушно запертой на дне подвала, приятно грела изнутри, но сейчас все мысли занимал предстоящий заказ. Пусть сидит в темноте и ждёт. Я вернусь взвинченный, злой, пахнущий порохом — и вот тогда мы устроим по-настоящему долгий разговор. А пока... пора пойти и выпустить зверя наружу.