14. Тебе страшно, куколка.
«Корнелия»
Я проснулась от собственного хриплого вздоха. Глаза открылись не сразу — веки казались чугунными, а в голове глухо и мерно бухал тяжелый молот.
Первое, что я осознала — мне не холодно. Больше не было того леденящего, высасывающего жизнь подвального сквозняка. Я лежала на матрасе, укутанная в плотное, сухое одеяло, а по телу разливалось непривычное, глухое тепло.
Я попыталась опереться на локти и сесть, но тут же беззвучно застонала и рухнула обратно. Каждую кость ломило так, будто по мне проехался грузовик. Мышцы налились свинцом, а в горле словно поселился еж — стоило сделать глубокий вдох, как его обожгло дикой, сухой болью. Из груди вырвался надсадный, тихий кашель.
Опустив взгляд, я наткнулась на свои руки. Запястья были туго и аккуратно замотаны чистыми белыми бинтами, сквозь которые едва заметно проступали желтоватые пятна от мази.
Но самое странное — на мне была чужая одежда. Огромная, грубая черная футболка, в которой я буквально утонула, и плотные серые спортивные штаны, шнурок которых был затянут на моей талии намертво, чтобы они не слетели.
В голове, сменяя друг друга, как в сломанном калейдоскопе, начали вспыхивать обрывки воспоминаний. Лоскуты туманных, лихорадочных кадров из ночного бреда.
Вот резкий рывок молнии вниз. Ледяная, промокшая ткань толстовки, сползающая с моих плеч. Чужие, огромные, но на удивление уверенные руки, которые бесцеремонно меняли на мне одежду.
Сквозь полузабытье всплыли резкие, холодные, как лед, голубые глаза над черной маской. Он что-то говорил... его низкий, издевательский голос доносился будто из-под воды.
А потом картинка менялась. Вспыхивал другой кадр — теплый, спасительный. Кружка с дымящимся чаем. Карие, полные искренней тревоги глаза немца. Мои руки не держали металл, всё валилось, и он бережно, придерживая меня за плечо, поил меня сладкой горячей жидкостью с ложечки, аккуратно вытирая капли с моего подбородка и ласково шепча, что всё позади.
Я лежала, глядя в серый потолок подвала, и судорожно сжимала пальцами край огромного подола. Меня переодели. Меня согрели.
Два моих похитителя — один, вызывающий лишь глухую ярость и леденящий ужас, и второй, к которому вопреки всему примешивалось чувство уязвимой, вынужденной благодарности.
Дверь в камеру со скрипом приоткрылась, заставив меня вздрогнуть и мгновенно подобрать под себя ноги.
В проеме показался силуэт. Высокий, широкоплечий, заслоняющий собой тусклый свет из коридора. Сердце испуганно екнуло и забилось где-то в самом горле, отзываясь сухой, режущей болью.
Это был он. Голубоглазый. На лице по-прежнему была натянута черная маска, из-под которой виднелся лишь мой ночной «подарок» — распухший, наливающийся фиолетовым нос. Но его ясные, ледяные глаза смотрели в упор, лениво и тяжело, как на пойманную добычу.
Он неторопливо вошел, пнул ногой дверь, закрывая её за собой с глухим стуком, и подошел к койке. В руке он держал миску с какой-то едой, от которой шел пар.
Я инстинктивно вжалась спиной в холодную бетонную стену, подтягивая колени к груди. Огромные серые штаны собрались складками, а подол его футболки натянулся, напоминая мне, в чьих вещах я нахожусь.
— Очнулась, тигрица, — низким, хрипловатым из-за ткани маски голосом произнес он. Он присел на край железной кровати — слишком близко, так, что я почувствовала тепло его тела.
— Смотрю, краска в лицо вернулась. Уже не дохнешь.
Он протянул мне миску, но я даже руки не подняла. Отворотила лицо в сторону, упрямо сжав губы и всем видом показывая, что ничего из его рук не возьму.
Голубоглазый тихо, опасно хмыкнул и бесцеремонно грохнул миску на хроно-ящик у кровати.
— Жрать захочешь — будешь есть, — отрезал он, и в его голосе проскользнули ледяные нотки. — Ломаться передо мной не надо, здесь не ресторан.
Затем он залез в карман брюк, достал оттуда круглую белую таблетку и протянул её мне на своей широкой ладони.
— На. Глотай. Твой доктор оставил, сказал, у тебя жаропонижающее по часам.
Я посмотрела на таблетку, затем на него. Горло дико драло, но я пересилила боль и хрипло, едва слышно выдавила:
— Н-нет... пошел... ты...
— Твою мать, как же ты меня бесишь, — процедил он сквозь зубы.
В следующее мгновение его огромная ладонь жестко перехватила мое лицо, пальцы больно вдавились в щеки, вынуждая меня раскрыть рот.
Я попыталась дернуться, забиться, но он навалился сверху, полностью блокируя мои движения своим тяжелым телом. Пальцем второй руки он бесцеремонно и глубоко затолкал таблетку мне прямо в глотку, а затем зажал мне рот и нос, заставляя сделать глотательное движение.
Я судорожно сглотнула, чувствуя, как горькое лекарство проваливается внутрь, и закашлялась, когда он наконец отпустил меня. Из глаз брызнули слезы, я тяжело дышала, утирая рот тыльной стороной перебинтованной руки и содрогаясь от ненависти.
Голубоглазый поднялся на ноги, сверху вниз глядя на то, как я кашляю, и поправил маску на лице.
— Рано тебе еще умирать, куколка, — цинично выдал он, разворачиваясь к выходу. — Ты мне еще должок за мой нос не вернула. Так что сиди тихо и лечись.
— Мразь... — хрипло, едва слышно выплюнула я ему в спину.
Этот звук едва продрался сквозь замученное, иссушенное горло, больше похожий на змеиное шипение, но в пустой камере он прозвучал отчетливо.
Я содрогалась от отвращения, чувствуя на губах мерзкий, горький привкус насильно впихнутой таблетки. Кожу на щеках, куда только что давили его грубые пальцы, жгло, словно от клейма.
Голубоглазый замер у самой двери. Его широкие плечи на секунду напряглись под курткой. Я приготовилась к худшему — зажмурилась, ожидая, что сейчас он развернется и силой заставит меня замолчать за длинный язык.
На секунду в подвале воцарилась такая звенящая тишина, что было слышно, как гудят трубы где-то под потолком.
Но вместо того, чтобы уйти, он медленно повернулся. Из-под черной прорези маски сверкнул ледяной, насмешливый взгляд. Моё бессильное бешенство его не пугало — оно его, кажется, забавляло.
Он сделал два неторопливых шага обратно к койке, вытащил из-за пазухи массивный складной нож и, глухо щелкнув лезвием, принялся лениво крутить его в руках.
Затем бесцеремонно сел на край хроно-ящика, прямо напротив меня, вытянув свои длинные ноги в тяжелых ботинках.
— Мразь, значит? — протянул он, и в его низком голосе послышалась опасная, тягучая ухмылка. — Какая избирательная у тебя благодарность, куколка. Когда мой братец возился с твоими соплями, ты чуть ли не мурчала. А как я пришел — сразу зубы скалишь. Чем я хуже? Одежду тебе сухую нашел? Нашел. Еду тебе принес? Принес. А ты всё плюешься.
Я сильнее прижала колени к груди, утыкаясь подбородком в воротник его футболки, которая до сих пор пахла горьким табаком. Горло нещадно драло, но сидеть молча под его тяжелым, раздевающим взглядом было невыносимо.
— Ты.. животное, — хрипло, с трудом пересиливая боль в связках, выдавила я. Каждое слово давалось с трудом, голос срывался на шепот. — Ты заставил меня... замерзать. Он другой. Он человек. А ты... животное.
Голубоглазый резко перестал крутить нож. Лезвие замерло в паре сантиметров от его пальцев. В его ясных глазах на секунду промелькнуло что-то острое, темное, похожее на глухую, уродливую ревность, которую он тут же попытался скрыть за цинизмом.
— Человек, говоришь? — он подался вперед, опираясь локтями о колени, так близко, что я снова почувствовала исходящее от него опасное тепло. — Наш добрый доктор. Ну надо же. Разочарую тебя, кошечка: мы в этой Конторе одним делом занимаемся.
Он глухо, жестоко усмехнулся под маской, и его ледяные глаза сузились, вонзаясь в меня как два лезвия.
— Твой «человек» прямо сейчас положил глаз на твою подружку Лотту, — выплюнул он, и у меня внутри всё похолодело. — И ты реально думаешь, что он с ней там в любовь играть будет? Цветочки дарить? Раскрой глаза, дура. Он будет ломать её. Ломать её же собственным доверием, пока она, как и ты, заглядывает ему в рот и считает спасителем.
И после этого ты называешь его человеком?
Его слова ударили наотмашь, вышибая из легких остатки воздуха. Лотта... Моя девочка. Перед глазами всё поплыло, а сердце заколотилось в бешеном, паническом ритме.
Ломать её доверием... Нет, он врет, этот ублюдок просто врет, чтобы сделать мне больно! Но в глубине души, в этой звенящей подвальной тишине, его слова прозвучали слишком пугающе, слишком правдоподобно для этого проклятого места.
Я отвернулась к стене, судорожно сжимая зубы, чтобы не разрыдаться от бессилия.
Горло перехватило спазмом, а из глаз, вопреки воле, брызнули горячие слезы, быстро впитываясь в жесткий воротник его огромной черной футболки.
В его словах была горькая правда, которую мне не хотелось признавать. Они оба — мои похитители. Оба — враги. Но этот голубоглазый оперативник вызывал во мне такую бурю противоречивых чувств, что я путалась в них. Я боялась его до дрожи, ненавидела за каждую секунду боли, но сейчас, когда он сидел рядом, его пугающее присутствие парадоксальным образом дарило телу то самое тепло, которое я отчаянно искала после ночного холода.
— Уходи... — едва слышно, разбито прохрипела я, утыкаясь носом в колени.
— Просто уходи.
Я чувствовала, как таблетка начинает действовать, и по телу разливается тяжелая, сонная слабость, смешанная с глухим отчаянием.
Голубоглазый молча наблюдал за тем, как мои плечи мелко вздрагивают от беззвучных слез. Он медленно убрал нож обратно в карман. Его огромная ладонь потянулась к моей голове, и я инстинктивно дернулась, но у меня просто не осталось сил отпрянуть.
К моему удивлению, он не сделал ничего плохого — лишь грубовато, но аккуратно заправил за ухо прядь моих ратрепанных светлых волос. Его пальцы на секунду задержались на моей горячей от жара щеке, стирая одну из слезинок.
— Спи, Лия, — глухо отозвался он, поднимаясь на ноги и натягивая одеяло мне до самого подбородка. — Бульон не тронешь — лично через воронку в тебя залью, усекла? Мне нужна живая заложница, а не труп.
Он развернулся и пошел к выходу. Дверь закрылась, щелкнул замок, а я осталась лежать в полумраке, согретая его одеялом и убаюканная горьким лекарством, пока в моей голове набатом стучала одна и та же мысль: я должна выжить, чтобы спасти Лотту от них обоих.
Сон пришел тяжелый, душный, полный кошмаров. Мне снилась Лотта, которая улыбалась кареглазому немцу, протягивала ему руки, а за ее спиной из темноты медленно вырастала огромная тень голубоглазого оперативника с ножом в руках.
Я пыталась закричать, предупредить ее, но из горла вылетал лишь беззвучный, сиплый хрип.
Когда я снова открыла глаза, в камере стало заметно темнее. Лихорадка немного отступила — таблетка, которую этот ублюдок силой затолкнул мне в горло, действительно сбила жар. Одежда на мне была влажной от пота, но кости ломило уже не так сильно.
В подвале стояла мертвая тишина, нарушаемая только тихим тиканьем часов где-то в коридоре.
Я повернула голову. На хроно-ящике всё так же стояла миску с бульоном. На его поверхности уже застыла тонкая жирная пленка — остыл.
Рядом лежал чистый кусок марли и бутылка с чистой водой. Наверное, немец оставил, пока я спала... или он.
Слова голубоглазого о Лотте до сих пор стояли у меня в ушах, выжигая изнутри всё живое. «Он будет ломать её ее же собственным доверием».
От этой мысли по спине пробегал мороз. Я не могла позволить себе слабость. Не могла разваливаться на части и плакать в углу, пока моя подруга в опасности. Если эти твари думают, что я сломаюсь, они плохо меня знают.
Превозмогая слабость и режущую боль в горле, я медленно спустила ноги с койки.
Плотные серые штаны шуршали по матрасу. Ступни коснулись ледяного бетона, и я невольно поморщилась, но упрямо поднялась на ноги. Шаг, еще один. Голова кружилась, но я удержала равновесие, оперевшись перебинтованной рукой о стену.
Я подошла к ящику, взяла бутылку с водой и жадно, давясь, сделала несколько крупных глотков. Вода обожгла воспаленное горло, но принесла дикое облегчение. Затем я посмотрела на холодный бульон.
Мне было противно принимать от них хоть что-то, но его угроза «залить через воронку» отчетливо всплыла в памяти. Этот психопат сделает, даже не поморщится. А мне нужны силы. Чтобы сбежать. Чтобы вытащить Лотту.
Я взяла ложку и, пересиливая тошноту, заставила себя съесть несколько ложек.
Вдруг за дверью раздались шаги. Тяжелые, уверенные, чеканные. Этот шаг я бы теперь узнала из тысячи. Голубоглазый возвращался.
Я мгновенно отшвырнула ложку, которая с глухим звоном упала в миску, и отступила назад, к стене, занимая оборонительную позицию и натягивая рукава его огромной футболки на разбитые запястья. Замок щелкнул, и тяжелая дверь медленно поползла внутрь.
Дверь отворилась, и в узком проеме снова выросла его массивная фигура. Черная маска, те же ледяные, пронизывающие насквозь голубые глаза. Он зашел небрежно, держа руки в карманах тактических брюк, но его взгляд мгновенно, как сканер, прошелся по камере.
Он сразу заметил брошенную ложку, круги на остывшем бульоне и бутылку воды, которую я переставила. Под маской послышался короткий, довольный смешок.
— Надо же, какая послушная девочка, — протянул он, делая шаг ко мне. — Значит, угрозы с воронкой работает лучше, чем уговоры братца. Приятно знать.
Я промолчала, сильнее прижимаясь лопатками к бетонной стене. Дыхание перехватило, но я заставила себя смотреть прямо в его прорези для глаз, не опуская головы.
По телу всё еще прокатывались слабые волны лихорадочного тепла, смешанного с адреналином. Его шмотки на мне казались слишком тяжелыми, чужими, но они согревали, и от этого противоречия внутри всё переворачивалось.
— Чего ты пришел? — хрипло спросила я. Голос после воды звучал чуть тверже, хотя горло всё еще нещадно царапало.
— Проверить, не сдохла ли я?
Голубоглазый остановился буквально в полушаге от меня. И тут до моего носа долетел новый, тяжелый шлейф. К привычной уличной прохладе, запаху сырости и горькому табаку примешивался отчетливый, терпкий аромат дорогого бурбона.
Вот почему его движения были чуть более ленивыми, а в голосе сквозила эта несвойственная ему, размягченная вальяжность.
Он медленно вытащил одну руку из кармана и оперся ладонью о стену прямо над моей головой, фактически зажимая меня в ловушку.
— И это тоже, — тихо, почти интимно произнес он. Из-за близости резкий, согревающий запах алкоголя и древесных нот парфюма стал еще ощутимее. Он наклонился так низко, что я видела, как расширяются его зрачки.
— А еще пришел сказать, что твой доктор уехал до самого утра. Так что сегодня ночью мы здесь только вдвоем,тигренок.
Он опустил взгляд на воротник футболки, который съехал в сторону, обнажая мою ключицу, и его пальцы на стене заметно напряглись.
В ледяных глазах, подернутых хмельной дымкой, снова вспыхнуло то самое темное, собственническое пламя, от которого у меня подкашивались ноги.
— А Лотта где?.. Где она? — мой голос сорвался на панический, прерывистый шепот.
Я попыталась дернуться в сторону, уйти из-под его руки, но он даже не шелохнулся, намертво блокируя мне любой путь к отступлению. Упоминание подруги заставило мое сердце зайтись в бешеном ритме.
Он лениво опустил голову, глядя на то, как судорожно вздымается моя грудь под его огромной футболкой. Взгляд парня подернулся жестокой, сытой ухищренностью.
— Переживаешь? — вкрадчиво, с явной издевкой протянул он, и его горячее, пахнущее крепким алкоголем дыхание обожгло мою шею сквозь ткань маски. — Не дергайся, сидит твоя заучка наверху. В спальне. Заперли мы ее, чтобы под ногами не путалась, пока мой брат вокруг нее свои праведные танцы устраивает.
Он на секунду замолчал, и его пальцы, упертые в бетон, медленно скользнули вниз, едва касаясь моих светлых волос. Бурбон затушевал его обычную резкость, делая эти прикосновения почти плавными, пугающе мягкими.
— Дверь там крепкая, дубовая. Изнутри не откроешь, так что можешь не дергаться — до утра она точно никуда не денется. И никто к ней не придет. Он на базе Конторы, а я... — он сделал паузу, и его потемневший взгляд пригвоздил меня к месту, — я здесь. С тобой. И если ты будешь вести себя тихо, куколка, возможно, я даже разрешу тебе завтра узнать, как у нее дела.
Его палец, шершавый и грубый от оружия, медленно опустился ниже и невесомо коснулся лица, очерчивая контур моего шрама на щеке.
От этого интимного, хмельного жеста меня словно током ударило.
Я резко, со всей силы отвернула голову в сторону, вжимаясь ухом в холодный бетон, лишь бы разорвать этот контакт. Сердце в груди заколотилось как сумасшедшее.
Этот шрам был моим личным, болезненным напоминанием о прошлом, и я не собиралась позволять пьяному чудовищу в маске осквернять его своими прикосновениями.
Под маской раздался тихий, недовольный рык. Мой резкий отпор явно пришелся ему не по вкусу — бурбон сделал его вальяжным, но не лишил привычки полностью контролировать свою добычу. Его ладонь, секунду назад казавшаяся почти мягкой, мгновенно напряглась, готовая пресечь любую новую попытку бунта.
Он не убрал руку. Напротив — его пальцы жестко перехватили мой подбородок, вынуждая вернуть голову в прежнее положение и посмотреть ему прямо в глаза.
Сила, с которой он держал меня, была трезвой и непреклонной, несмотря на весь тот алкоголь, что от него исходил.
— Не крути головой, когда я с тобой разговариваю, — тихо, с ленивой угрозой процедил он.
Его большой палец снова намеренно, медленно надавил на шрам, словно заставляя меня почувствовать каждый миллиметр этой отметины.
— Думаешь, спрячешься от меня? В моем подвале, в моих шмотках... Ты вся принадлежишь этой комнате, Лия. Смирись уже.
Его ледяной взгляд скользнул по моим губам, а затем снова поднялся выше. Хмель делал его дыхание тяжелым, а присутствие — удушающе близким.
Я чувствовала, как внутри меня паника борется с глухой, бессильной яростью. Мне хотелось плюнуть ему в лицо, ударить по его сломанному носу, но перебинтованные руки, скованные слабостью, беспомощно висели вдоль тела.
— Пусти... — задушенно прохрипела я, пытаясь разжать его пальцы на своем подбородке. — Отвали от меня.
Голубоглазый лишь ухмыльнулся под маской. Мое сопротивление, судя по всему, только разжигало его пьяный азарт. Он наклонился еще ближе, так, что кончик его маски почти коснулся моего носа.
— Не пущу, — шепнул он, и в его голосе проскользнуло что-то пугающе собственническое. — Ты ведь сама ищешь тепла, куколка. Дрожишь вся. Так почему не взять его у меня?
Я упрямо замолчала, судорожно сжав зубы и буравя его взглядом, полным яростной беспомощности. То, что он читал меня как открытую книгу, злило больше всего.
Моё тело действительно предательски дрожало — и от остатков лихорадки, и от этой удушающей, пьяной близости. Его футболка до сих пор колола кожу, согревая, но в то же время ощущаясь как капкан.
— Ты мне противен, — выдавила я сквозь зубы, хотя голос предательски дрогнул.
Голубоглазый тихо, утробно рассмеялся. Звук его смеха, глухой из-за ткани маски, завибрировал где-то у меня в груди.
— Врешь, — лениво выдохнул он прямо мне в губы. — Тебе страшно, куколка. Но тебе тепло. И ты зубами готова за это тепло держаться, лишь бы снова не сдохнуть на том холодном полу.
Его пальцы на моем подбородке чуть ослабили хватку, но не исчезли, а медленно переместились на шею, едва ощутимо надавливая на бьющуюся жилку. Хмельной, тяжелый взгляд скользнул по моей фигуре, словно он заново оценивал масштабы своей власти надо мной в отсутствие брата.
На секунду мне показалось, что он перейдет черту. Что алкоголь толкнет его на то, от чего меня уже никто в этом подвале не защитит.
Но вдруг он резко отстранился. Ловушка захлопнулась так же внезапно, как и открылась.
Голубоглазый сделал шаг назад, заставив меня судорожно глотнуть прохладный воздух подвала. Он поправил воротник своей куртки, пахнущей табаком, и снова спрятал руки в карманы брюк, возвращая себе привычную, холодную осанку. Только ясные глаза, подернутые хмельной дымкой, выдавали его состояние.
— Сиди тихо, Лия, — глухо бросил он, разворачиваясь к выходу. — Бульон доешь. Приду утром — проверю. И если тарелка будет полной, пеняй на себя.
Тяжелая дверь с грохотом закрылась, и лязг замка эхом разнесся по пустой камере, оставляя меня наедине с бешено колотящимся сердцем и стойким запахом бурбона, который еще долго не выветривался из сырого воздуха.
Кошечки, подписывайтесь на мой тгк romelia_books! 🤍
Буду очень рада видеть вас там. Мы общаемся, обсуждаем героев и главы, а ещё я регулярно выкладываю спойлеры, фотографии героев и разные интересности по историям. 🫶🐾