13. Долго вы еще тут сопли на кулак наматывать будете?
«Мистер Х»
Вернувшись в свою комнату, я сдернул балаклаву и швырнул ее на комод, даже не глядя. Лицо под ней так вспотело, что дышать было тяжело.
Я подошел к зеркалу. Из отражения на меня смотрел злой, измотанный парень с опухшим, посиневшим носом. Усмехнувшись своему виду, я аккуратно коснулся переносицы — боль тут же прошила лоб острой иглой.
«Ничего», — подумал я. — «Зато девка в подвале сейчас платит по счетам. Сполна».
Я рухнул на кровать прямо в одежде и обуви, закинув руки за голову. Монотонный, глухой стук дождя по стеклу за окном медленно затягивал в сон, убаюкивая и смывая дневной адреналин.
Перед глазами еще стояло бледное, трясущееся от холода лицо моей заложницы, но усталость взяла свое, и я провалился в глубокий, тяжелый сон без сновидений.
Проснулся я от того, что в комнате стало слишком тихо. Дождь за окном прекратился, уступив место серому, сырому утру. Я резко сел на кровати, сбрасывая остатки дремоты.
Голова гудела, а нос забился и ныл так, словно по нему ударили еще раз, пока я спал.
Я взглянул на часы на стене — проспал часа четыре. Самое время проверить, как там дела у нашего благородного семейства по соседству и подействовал ли холод на моего «тигренка» внизу.
Выйдя в коридор, я сразу уловил отчетливый запах крепкого кофе. Дверь в комнату Джереми была приоткрыта. Я заглянул внутрь.
Сам Джер, с темными кругами под глазами, уныло собирал разлетевшиеся страницы, держа в одной руке дымящуюся кружку.
На кровати, с головой укутанная в одеяло, неподвижно спала кудрявая девчонка. Тихо так спала, даже не шевелилась — снотворное все еще держало ее мертвой хваткой.
Я облокотился о косяк двери, скрестив руки на груди, и с издевкой выдал:
— Ну что, золушка, как продвигается уборка? Вижу, твоя принцесса оценила гостеприимство.
Джер вздрогнул от моего голоса и резко повернул голову. На секунду в его глазах мелькнула привычная злость, но он тут же опасливо покосился на спящую под одеялом девчонку и лишь процедил сквозь зубы:
— Заткнись. Иди к чёрту со своими шуточками. Пожалуйста, она только-только заснула.
Он поднялся на ноги, аккуратно поставил кружку с кофе на уцелевший край тумбочки и швырнул собранную стопку книг на кресло.
Вид у него был помятый, джинсы в пыли, а на запястье я заметил свежую глубокую царапину — след от ногтей его «тихони».
— Да ладно тебе, я же любя. Просто любуюсь плодами твоей хваленой дипломатии, — я беззвучно рассмеялся, проходя внутрь комнаты и бесцеремонно пиная носком ботинка валявшийся на полу осколок зеркала.
Подкатил ближе к кровати, разглядывая пушистую копну волос, торчащую из-под одеяла.
— Смотри-ка, притихла. Может, тебе её вообще из искусственной комы не выводить? Так от неё проблем меньше.
— Она не вещь, — глухо, но твердо отрезал брат, вставая между мной и кроватью. Было видно, как за напускной суровостью скрывается глухая тревога. — Ей нужно было время, чтобы прийти в себя. В следующий раз я буду готов. А вот тебе лучше заняться своей.
Джер смерил меня тяжелым взглядом, задержавшись на моем распухшем носе, который к утру налился сочным фиолетовым оттенком, и его голос внезапно потерял всю жесткость, став тихим и сокрушенным.
—Брат, это уже не смешно. Ты запер Лию в подвале, а ночью такой ливень хлынул... Там же стены насквозь промерзли, сырость дикая, изо рта пар идет. Она же девушка, нельзя так. Условия там вообще никакие, она там загнется за сутки в этом бетонном мешке! Если она подхватит пневмонию, мы её просто не выходим в этой глуши. Тебе её вообще не жалко? Спустись к ней, отнеси хотя бы теплое одеяло. Не хватало еще, чтобы нам пришлось закапывать её раньше времени из-за твоих методов.
Моя ухмылка тут же сползла с лица. Нос болезненно дернуло.
Джереми так пекся о ней, даже не подозревая, что его драгоценная пленница мало того что сидит на ледяном бетоне, так еще и до нитки мокрая после моего ночного «душа».
Его сопливая жалость, как всегда, резанула по ушам, но мысль о том, в каком состоянии сейчас девчонка, разожгла внутри знакомый азарт.
— Вот и отлично, — лаконично бросил я, разворачиваясь к выходу. — Пойду посмотрю, насколько её хватит в сухом остатке. А одеяло я ей так и быть захвачу. Не из жалости, Джер. Просто мне не нужен хладный труп в подвале. С живой львицей играть куда интереснее.
Я вышел из комнаты брата, прихватив из кладовки старый колючий плед.
Утреннее раздражение приятной волной адреналина разливалось по венам, сонливость как рукой сняло. Я направился прямиком к лестнице в подвал, предвкушая вторую часть нашего марлезонского балета.
Тяжелая металлическая дверь подвала встретила меня привычным холодом. Я остановился на верхней ступеньке, натягивая на лицо балаклаву.
Ткань неприятно коснулась разбитого носа, отозвавшись тупой болью, но это лишь подстегнуло мой интерес. Перекинув колючий шерстяной плед через плечо, я начал медленно спускаться вниз.
С каждым шагом воздух становился всё более сырым и тяжелым. Джер был прав — ночной ливень превратил этот бетонный мешок в настоящий склеп. Но он даже не догадывался
, насколько сильно я усугубил ситуацию.
Я повернул ключ в замке, и скрежет железа эхом разнесся по пустому коридору. Толкнув дверь, я зашел внутрь.
Лия сидела в том же углу, где я её и оставил.
Вот только сейчас она выглядела ещё хуже. Её тело беспрестанно била крупная, конвульсивная дрожь. Промокшая насквозь одежда до сих пор не высохла и теперь буквально липла к бледной коже, вытягивая последние капли тепла.
Она дышала тяжело, прерывисто, и в тусклом свете подвальной лампы было отчетливо видно, как от её губ отделяются слабые облачка пара.
При моем появлении она попыталась вскинуть голову, но сил почти не осталось — движение вышло рваным и слабым. Её упрямые глаза затуманились от подступающей лихорадки, но стоило ей разглядеть черную маску, как в них снова вспыхнула слабая, отчаянная искра ненависти.
Я подошел ближе и бросил плед прямо к её ногам. Тяжелая шерсть глухо шлепнулась на мокрый бетон.
— Гляди-ка, всё ещё живая, — лаконично протянул я, садясь перед ней на корточки и скрестив руки на коленях. — Мой братец там наверху извелся весь. Переживал, что его благородное сердце не выдержит, если ты тут замерзнешь. На, держи. Грейся.
Лия перевела взгляд с меня на колючее одеяло. Её челюсти были сжаты так крепко, что зубы ходили ходуном, а синие губы дрожали.
Она протянула замерзшую, онемевшую руку, но вместо того, чтобы закутаться, она из последних сил толкнула плед в сторону, пачкая его в грязной подвальной жиже.
— П-подавись... — хрипло, едва разборчиво вытолкнула она сквозь стучащие зубы, упрямо глядя мне прямо в прорези маски.
Я лишь тихо хмыкнул, качая головой. Мой разбитый нос снова заныл, но эта её глупая, суицидальная гордость вызывала у меня только дикий азарт. Она была на грани обморока, но всё ещё пыталась показывать мне зубы.
— Знаешь, куколка, — я протянул руку и бесцеремонно схватил её за мокрый воротник кофты, притягивая к себе ближе. — Твоей подружке наверху повезло больше. Она сейчас спит в теплой постели. А ты здесь сдохнешь от воспаления легких, если не прекратишь строить из себя героиню.
Она просто отвернула голову, наотрез отказываясь смотреть на меня. Этот жест, такой бессильный и одновременно упрямый, стал последней каплей.
Я чертыхнулся сквозь зубы. Моё терпение лопнуло.
— Да пошла ты, — зло бросил я, резко поднялся, а затем снова присел перед ней на корточки.
Хватит этих игр. Не дожидаясь, пока она выдавит ещё одно проклятье, я бесцеремонно просунул руки под её обмякшее, ледяное тело и поднял её на руки. Она весила как пушинка, а её кожа была такой холодной, что этот холод передался мне даже сквозь куртку.
Лия попыталась слабо дернуться, что-то хрипя, но у неё просто не осталось сил сопротивляться — она лишь тяжело уткнулась лбом мне в плечо, продолжая крупно дрожать.
Я развернулся, донёс её до старой железной кровати, стоявшей у стены, и аккуратно переложил на матрас.
Схватив с пола колючий шерстяной плед, я принялся грубо, но на удивление тщательно укутывать её с ног до головы. Подоткнул края под её ледяные ступни, замотал промокшие плечи, превращая её в плотный кокон, из которого торчала только бледная голова с растрепанными волосами.
Какое-то время я просто стоял над ней, тяжело дыша и наблюдая, как её синие губы медленно судорожно втягивают воздух, а под одеялом вовсю ходит ходуном её хрупкое тело.
— Не вздумай сдохнуть здесь, куколка, — тихо процедил я, поправляя сползшую балаклаву. — Ты мне живой нужна.
Я развернулся и быстрыми шагами вышел из камеры, с грохотом заперев за собой дверь. В голове уже зрел новый план — девчонку нужно было срочно переодевать в сухое, иначе Джереми окажется прав, и мы действительно получим труп.
Я вышел из подвала, захлопнув за собой тяжелую стальную дверь, и скрежещущий звук засова до сих пор стоял в ушах.
Проклятье. Настроение стремительно катилось к чёрту. Утреннее раздражение мешалось с пониманием, что девка действительно на грани. Джер был прав в одном: труп в подвале мне не нужен. Её нужно было срочно переодевать в сухое, иначе мы получим пневмонию со смертельным исходом.
Я шагал по коридору первого этажа, на ходу стягивая балаклаву, и лихорадочно соображал, где взять шмотки.
Мы приехали сюда налегке, Контора снабдила нас только самым необходимым, а девчонок мы брали прямо с трассы, в чем были. Никаких бабских вещей в этом заброшенном доме не было и в помине.
«Придется отдать что-то своё», — с досадой подумал я, поднимаясь по лестнице на второй этаж.
Зайдя в свою комнату, я подошел к шкафу и распахнул дверцы. М-да, задачка. Разница в размерах у нас с этой пигалицей была просто колоссальной.
Я со своими плечами и ростом под два метра и этот мелкий, тощий тигренок, который весит как пушинка.
Любая моя футболка будет на ней смотреться как парашют, а штаны просто свалятся с её бедер.
Я начал раздраженно перебирать свои вещи. На глаза попались серые спортивные штаны из плотного хлопка — у них хотя бы был шнурок на поясе, можно затянуть, чтобы не потеряла по дороге.
К ним в пару я выудил черное худи оверсайз. Плотное, теплое, с начесом. В нем она точно не замерзнет, пускай и утонет в нем с головой, превратившись в бесформенный кокон.
Прихватив еще чистую футболку, я перекинул эту охапку через плечо и направился обратно к выходу.
Спускаясь в подвал, я уже мысленно настраивался на то, как буду возиться с этой упрямой дурой, но стоило мне дойти до конца подземного коридора и завернуть за угол, как я буквально застыл на месте.
Дверь моей камеры была распахнута настежь.
Изнутри доносился сдавленный, яростный шепот, который тут же перерос в громкий, злой вскрик. Я ускорил шаг и ворвался в серую бетонную коробку.
Там стоял Джереми. Наш благородный рыцарь всё-таки пришел проверить, как дела у заложницы, и теперь застыл посреди камеры, в ужасе глядя на матрас. Он держал в руках край промокшего колючего пледа.
Лия лежала на боку, свернувшись калачиком, её беспрестанно била дикая, конвульсивная дрожь, а бледное лицо было мокрым не то от пота, не то от той самой воды.
При моем появлении Джер резко развернулся. Его карие глаза буквально налились кровью, лицо перекосило от бешеной, неконтролируемой ярости. Он швырнул мокрый плед на пол и быстрыми шагами пошел прямо на меня, тяжело дыша.
— Ты что, совсем больной?! — заорал он мне прямо в лицо, сорвавшись на хриплый, оглушительный крик, от которого зазвенело в ушах.
Звукоизоляция бункера поглотила этот звук, но накал был такой, что воздух, казалось, заискрился.
—Брат, ты в своем уме?! Из нее пар идет! Одежда ледяная, насквозь промокшая! Какого хера здесь происходит?! Ты довел её до чертового обморока! Зачем ты облил её водой, психопат недоделанный?!
Он толкнул меня в грудь, но я даже не пошатнулся, лишь крепче перехватил охапку своих вещей.
Мой распухший фиолетовый нос неприятно заныл от резкого движения, а ухмылка сама собой полезла на лицо, хотя внутри меня уже тоже начинала закипать злость от его криков.
— Её срочно нужно в комнату отнести! Там тепло! — Джер снова рявкнул, почти задыхаясь от злости, и попытался оттолкнуть меня в сторону, чтобы протиснуться к кровати. — Она здесь загнется за пару часов, ты что, не видишь?! Я забираю её наверх.
— Нет, — я жестко перехватил его за предплечье, осаживая на месте. Мой голос упал до ледяного, опасного шепота. — Она останется здесь.
Брат рванул руку на себя, но я держал намертво. Наши взгляды скрестились — его, полный яростного, благородного возмущения, и мой — абсолютно холодный.
— Ты рехнулся?! — Джереми попытался перекричать мою глухую стену упрямства, кивая в сторону девки. — Посмотри на неё! Её колотит так, что зубы сейчас повылетают! Какая к чёрту разница, кто у нас в заложниках, если ты труп из подвала выносить будешь? Контора за это по головке не погладит!
— Слушай меня сюда, дипломат хренов, — я сделал шаг вперед, практически вдавливая его в стену коридора. — Твоя девка наверху — это твоя забота. Ты её облизываешь, ты с ней нянчишься, делай что хочешь. А эта — моя. Она останется в этой камере, потому что если я выпущу её наверх, эта дикая сука найдет способ вскрыть нам глотки, пока мы спим.
Она не твоя комнатная тихоня.
Я брезгливо разжал пальцы, отпуская его руку, и продемонстрировал охапку своих вещей, которую до сих пор держал на плече.
— Я принес сухую одежду. Переоденем её, завернем в нормальное сухое одеяло из кладовки, и никуда она не денется. Сидела в холоде — посидит в тепле, но под замком.
— Раз приперся — помоги, — грубо оборвал я его, перекидывая сухие шмотки через плечо. — Дуй наверх, принеси таз с горячей водой и аптечку из кладовки. Быстро, каждая минута на счету. А я пока сниму с неё это мокрое тряпье и переодену, чтобы она окончательно дуба не врезала.
Джер еще секунду буравил меня бешеным взглядом, тяжело дыша, но вид трясущейся Лии заставил его наступить на горло собственной гордости. Он зло сплюнул под ноги, развернулся и быстрыми шагами выскочил из камеры, побежав вверх по лестнице.
Оставшись один, я подошел к койке. Девка лежала неподвижно, свернувшись калачиком.
Достав из кармана тактический нож, я наклонился к её рукам. Скованные пластиковым хомутом запястья были спрятаны под мокрой тканью толстовки.
Я подцепил лезвием плотный пластик, собираясь срезать его одним движением, но стоило мне приглядеться, как нож замер в моей руке.
— Мать твою... — тихо, сквозь зубы процедил я.
Внутри всё мгновенно перевернулось от глухой, обжигающей злости. Хомут был почти полностью размочален и перерезан, держась буквально на соплях. А её запястья... кожа была содрана до самого мяса, превратившись в сплошное кровавое месиво. Бетон вокруг трубы под койкой тоже был в бурых пятнах.
Эта сука... эта мелкая, замерзающая дрянь всю ночь, херачила руками по зазубренному металлу. Если бы она не отрубилась от холода, утром подвал был бы пуст. Настоящая дикая тварь. Злость на её упрямство смешалась с каким-то диким, извращенным азартом.
Я резким движением перерезал остатки пластика. Хомут с тихим щелчком разлетелся.
— Ну и дура, — пробормотал я, хватаясь за край её промокшей толстовки. Срезать её было быстрее, чем снимать через голову. Нож легко пополз вверх по ткани, обнажая бледную кожу.
Когда мокрая одежда полетела на пол, я на секунду замер, бесцеремонно разглядывая её.
Под грубой, бесформенной кофтой скрывалось чертовски ладное, изящное тело. Острые ключицы, тонкая талия, плоский живот, покрытый сейчас гусиной кожей от холода, и упругая, подтянутая грудь под мокрым бельем.
— А ты у нас, оказывается, фигуристая, куколка, — цинично ухмыльнулся я под маской, оценивающе скользнув взглядом ниже, к её бедрам. — Да и жопа что надо. Жаль, характер сучий.
Лия, до этого едва дышавшая, вдруг слабо шевельнула бледными губами. Сквозь полузабытье и стук зубов до меня донеслось тихое, хриплое:
— Уб... ублюдок... п-пошел... ты...
Я лишь хмыкнул. Надо же, даже в отключке огрызается.
Я взял свою сухую футболку, собираясь натянуть её на девку, но перед этим нужно было полностью избавить её от мокрого белья. Я потянулся пальцами к застежке лифчика, намереваясь закончить с этим побыстрее.
Но стоило моим пальцам коснуться её кожи, как меченая, словно от удара током, распахнула безумные, лихорадочно блестящие глаза. Вся её слабость куда-то испарилась — сработал чистый животный инстинкт.
Извернувшись всем телом, она с дикой, неожиданной силой толкнула меня обеими руками прямо в грудь, заставив отшатнуться на шаг от койки.
— Отойди, мразь, — прошептала она, тяжело и прерывисто дыша.
Её руки, покрытые ссадинами и запекшейся кровью, мелко дрожали, но она упрямо держала их перед собой, пытаясь прикрыться и защититься от меня.
В её глазах, несмотря на лихорадочный блеск и слабость, горела такая чистая, концентрированная ненависть, что это только сильнее разжигало во мне азарт. Она едва держалась на ногах, но всё равно пыталась показывать зубы.
Я лишь искренне, во весь голос рассмеялся, качая головой. Шагнул обратно к кровати, бесцеремонно пиная валявшуюся под ногами мокрую тряпку, которая еще полчаса назад была её кофтой, и навис над ней всей своей массой.
— Да чё ты стесняешься? — цинично выдал я, ухмыляясь под маской и заставляя свой голос звучать максимально издевательски. — Уже как родные, разве нет? Я твой ночной душ организовывал, я твои художества на трубе оценивал. Думаешь, после всего этого меня можно чем-то удивить?
Я резко перехватил её за тонкие, ледяные запястья, аккуратно, но намертво фиксируя их одной рукой, чтобы она больше не вздумала махать кулаками, а второй потянулся за сухим худи.
— Сиди смирно, тигрица. Если не хочешь, чтобы я досмотрел это шоу до конца, не дергайся и дай мне натянуть на тебя эти шмотки, пока твой защитник не вернулся со своей лекцией о гуманизме.
Я бесцеремонно натянул на нее свою черную футболку. На ее хрупком теле она смотрелась, мягко говоря, своеобразно — плечевые швы сползли чуть ли не до локтей, а подол полностью закрывал бедра, превращая вещь в какое-то подобие бесформенного ночного платья.
Она сидела на краю койки, укутанная в эту огромную ткань, продолжая мелко дрожать. И выглядела в этот момент одновременно мило и бесяче.
Мило — потому что в моих огромных шмотках этот дикий тигренок казался совсем крошечным, беззащитным и каким-то домашним. От ее утренней спеси не осталось и следа, этот оверсайз буквально поглотил ее.
А бесяче — потому что даже сквозь пелену лихорадки и этот нелепый вид она умудрялась смотреть на меня волком. Стоило мне на секунду ослабить хватку на ее руках, как она тут же попыталась посильнее натянуть ткань вниз, пряча свои окровавленные запястья и сверля меня взглядом, в котором не было ни капли благодарности. Только чистый, упрямый протест.
— Рано расслабляться, куколка. Это только верх, — цинично хмыкнул я, потянувшись к серым спортивным штанам, которые притащил из комнаты. — Давай свои ноги, будем упаковывать тебя дальше.
Как раз в тот момент, когда я затянул шнурок на её поясе, чтобы мои огромные серые штаны окончательно не свалились с её узких бедер, в подвальный коридор ворвался Джереми. Тяжелая дверь с грохотом отлетела к стене, и брат буквально влетел в камеру, тяжело дыша.
В руках он умудрялся удерживать целый арсенал: дымящийся таз с горячей водой, большую кружку я так предполагаю что с чаем, тарелку с парой бутербродов, а под мышкой у него была зажата пластиковая аптечка.
Джер резко остановился, переводя взгляд с меня на Лию. Его глаза округлились, когда он увидел девку, полностью упакованную в мои вещи. Моя футболка и плотные штаны поглотили её так, что она выглядела как испуганный подросток, которого по ошибке одели во взрослую одежду. Она сидела на койке, сжавшись в комок, и всё ещё продолжала мелко, конвульсивно дрожать, но теперь хотя бы не была ледяной.
— Успел, — выдохнул брат, аккуратно опуская таз и тарелку на пол у кровати, а кружку с чаем ставя на край койки.
Я лениво выпрямился, смерил взглядом этот шведский стол и раздраженно побурчал:
— Чай? Бутерброды? Джер, ты серьёзно? Ты бы ей ещё кальян притащил и меню из ресторана. Это заложница, а не гость в пятизвездочном отеле. Зачем этот цирк? Это абсолютно не обязательно. Сидела на воде — и дальше бы посидела.
Джер резко выпрямился, его лицо перекосило от злости, а карие глаза полыхнули искренней ненавистью. Он шагнул ко мне вплотную и процедил сквозь зубы:
— Иди к чёрту! Просто закрой рот и иди к чёрту со своими методами. У неё истощение и дикое переохлаждение, ей нужны глюкоза и тепло, понятливо тебе, оперативник хренов? Если ты не хочешь, чтобы она впала в кому, проглоти свое мнение и не мешай мне!
Я лишь пренебрежительно фыркнул, делая шаг назад и лениво облокачиваясь о холодную бетонную стену. Наш семейный доктор включил режим спасателя на полную мощность. Ладно, пускай развлекается.
Я скрестил руки на груди, с издевкой наблюдая за тем, как Джер открывает аптечку и тянется к перекиси водорода. Посмотрим, как наш тигренок оценит эту заботу.
Джер аккуратно присел на край койки, стараясь не делать резких движений, чтобы снова не напугать девку. Когда он потянулся к её рукам, Лия дернулась назад, вжимаясь спиной в стену, и слабо, но яростно огрызнулась:
— Не трогай меня... ублюдок... уходи...
— Тише, тише, Лия, — ласково, почти шёпотом произнес Джереми, и его голос в этой сырой камере прозвучал удивительно тепло. Он не отпрянул, а лишь протянул ладони открытыми вверх. — Я не причиню тебе вреда. Я принес чай. Тебе нужно согреться, слышишь? Дай мне помочь.
Она тяжело дышала, глядя на него из-под растрепанной светлой челки диким, загнанным зверьком. Джер осторожно взял с койки кружку, от которой шел густой пар, и протянул ей.
Лия упрямо попыталась взять её сама, чтобы доказать, что справляется, но её изувеченные, стертые в мясо пальцы просто не слушались. Кружка едва не выскочила из её окровавленных рук, и горячая жидкость плеснула на серую ткань моих штанов.
— Эй, аккуратно, — Джер вовремя перехватил кружку, не дав ей разбиться. Он мягко обхватил её ледяные пальцы своими широкими, теплыми ладонями. — Давай я. Сама ты сейчас всё прольешь. Из рук всё валится, глупенькая.
Он придвинулся ближе, придерживая её за плечо, и аккуратно поднес край кружки к её синим, потрескавшимся губам. Лия еще секунду колебалась, бросая полные ненависти взгляды в мою сторону, но дикая жажда и озноб взяли верх.
Она сделала первый судорожный глоток, затем второй, блаженно прикрывая глаза от разливающегося по телу тепла. Джер терпеливо ждал, шепча ей какие-то успокаивающие, глупые слова, и бережно вытирал большим пальцем капли чая, стекавшие по её подбородку.
И в этот момент между ними возникло какое-то странное, интимное доверие. Лия заметно расслабилась в его руках. Она больше не сжималась, не пыталась ударить. Она смотрела на Джереми уже без той слепой ярости — в её взгляде появилось что-то похожее на слабую, измученную благодарность. Она принимала его заботу, позволяя ему быть рядом.
Я стоял у стены, и у меня внутри от этой идиллической картины вдруг завертелся тяжелый, темный комок. Зубы свело от непонятной, злой судороги.
Какого чёрта?
Эта девка еще пять минут назад готова была перегрызть мне горло, плевалась ядом, толкала меня в грудь и выла как раненый зверь, стоило мне просто коснуться застежки её белья. А теперь она послушно, как ручная, пьет из рук моего брата, льнет к его теплу и смотрит на него своими огромными глазами так, будто он её личный спаситель.
Мои шмотки. На ней сейчас были надеты черт возьми мои футболка и штаны, она пахла моим парфюмом, но сидела в объятиях Джереми.
В груди обожгло дикой, уродливой ревностью — злой, собственнической и совершенно нерациональной. Она — моя пленная. Мой трофей. Моя дикая кошка, которую ломать должен был я. И видеть, как она тает от ласки другого, пусть даже моего брата, было невыносимо.
Я резко оттолкнулся от стены, стальные набойки моих ботинок громко звякнули по бетону.
— Долго вы еще тут сопли на кулак наматывать будете? — грубо и слишком громко рявкнул я, шагнув к кровати и буквально силой разрывая их визуальный контакт. Мой голос прозвучал как удар хлыста.
— Джер, ты её лечить пришел или свидание тут устроил? Хватит возиться, заливай её перекисью и пошли отсюда. У нас дела наверху.
— Ты придурок брат ?! — Джер резко повернул голову, и его лицо от ярости пошло красными пятнами. Он даже не кричал, он буквально шипел мне в лицо, боясь снова напугать девку, которая при моих словах опять сжалась в комок.
— Какое, блять, свидание?! Я исправляю то, что ты тут натворил, скотина ты безмозглая! Если бы не твои дебильные методы, она бы сейчас не тряслась тут как осиновый лист! Пошел вон отсюда, если помогать не собираешься!
Его слова хлестнули по ушам, но меня больше взбесило то, как Лия в этот момент отреагировала на его защиту. Она чуть заметно, робко потянула рукав моей же огромной футболки, словно ища у Джереми спасения от меня, чудовища из её ночных кошмаров. И этот её жест, эта внезапная слабость перед моим братом окончательно сорвали мне резьбу.
Я сделал еще один шаг вперед, нависая над ними обоими, и вцепился пальцами в спинку железной койки так, что металл жалобно хрустнул.
— Слышь, лекарь хренов, — выдавил я сквозь зубы, чувствуя, как внутри всё клокочет от бешеного, ядовитого коктейля из злости и ревности. — Еще раз ты на меня голос повысишь при ней — и таз с этой горячей водой окажется у тебя на башке. Обрабатывай раны. Живо. И рот свой правильный прикрой.
Я никуда не ушел. Назло им обоим я остался стоять прямо над душой, буравя девку тяжелым, обещающим все муки ада взглядом.
Она сидела в моих вещах, согретая чаем, который принес мой брат, и я всем своим нутром проклинал ту секунду, когда решил проявить к ней хоть каплю гребаной жалости. Ничего, куколка. Джер уйдет. А ты останешься здесь. Со мной.
Джер глубоко, шумно вздохнул через нос, пытаясь взять себя в руки. Он понял, что препираться со мной сейчас бесполезно — я не сдвинусь с места. Повернувшись обратно к Лие, он открыл пластиковую аптечку и достал коричневый флакон перекиси и стерильные салфетки.
— Будет щипать, Лия. Потерпи немного, ладно? — его голос снова переключился на этот приторно-ласковый, заботливый тон, который заставлял мои кулаки сжиматься сами собой.
Брат аккуратно взял её за правое запястье. Когда он плеснул на содранную кожу антисептик, перекись мгновенно зашипела, покрываясь белой пеной. Лия резко вскрикнула, дернувшись всем телом, и зажмурилась так сильно, что на её ресницах выступили слезы.
Но вместо того, чтобы брыкаться, она свободной рукой мертвой хваткой вцепилась в предплечье Джереми, ища у него поддержки.
— Тш-ш-ш... всё, всё, самое худшее позади, — тихо приговаривал Джер, аккуратно промакивая пену и начиная быстрыми, профессиональными движениями накладывать марлевый бинт.
А я стоял рядом, и меня буквально выворачивало наизнанку от этой картины.
Внутри всё горело от какой-то непонятной хуйни. Мой взгляд буравил её пальцы, которые сжимали куртку моего брата. Эта сука нашла себе защитника.
Она смотрела на него сквозь слезы, как на единственное спасение в этом гребаном мире, полностью игнорируя мое присутствие. Для неё меня как будто не существовало — я был просто бездушной тенью у стены.
Моя футболка, которая была ей велика раза в три, сползла с одного плеча, обнажая бледную, покрытую мурашками кожу. Она пахла мной, сидела в моей одежде, но всё её существо тянулось к Джереми. От этой несправедливости у меня в голове пульсировала дикая, темная злость.
Мне хотелось рявкнуть, оттащить брата за шиворот от этой кровати и лично встряхнуть эту девку, чтобы она вспомнила, кто здесь главный. Кто её поймал. Кому она принадлежит.
Когда Джер закончил завязывать бинт на её втором запястье, Лия совсем обессилела.
Глаза её слипались от слабости и действия горячего чая, голова тяжело опустилась Джереми на плечо. Она доверчиво прикрыла глаза, тихо и прерывисто вздыхая.
Брат аккуратно уложил её обратно на матрас, натянул до самого подбородка сухое одеяло, которое я притащил, и только после этого поднялся на ноги. Он взял пустой таз, кружку и закрыл аптечку.
— Пошли, — глухо бросил он мне, направляясь к выходу. — Ей нужно спать. И не смей сюда возвращаться, пока она не придет в себя. Ей нужен покой.
Я ничего не ответил. Лишь бросил последний, тяжелый взгляд на девку, которая теперь мирно спала, уткнувшись носом в воротник моей футболки.
«Спи, куколка», — подумал я, разворачиваясь вслед за братом и чувствуя, как внутри разгорается самый опасный пожар. — «Джер не будет сидеть здесь вечно. И когда он уйдет, мы вернемся к нашему разговору. И тогда ты будешь смотреть только на меня».