11.Мне нужно выйти отсюда. Быстрее.
«Корнелия»
Тяжелый щелчок замка прозвучал в сырой темноте как выстрел в упор. Затем — глухой, вибрирующий лязг железного засова. Шаги этого ублюдка начали медленно удаляться по бетонному коридору, пока окончательно не затихли где-то наверху.
Я осталась одна. В полной, удушающей и гробовой тишине.
Вся моя напускная стойкость, которую я так отчаянно выдавливала из себя перед ним, осыпалась в ту же секунду.
Тело пробила такая крупная, неуправляемая дрожь, что зубы застучали друг о друга.
Я попыталась отползти назад, инстинктивно вжавшись спиной в холодную, покрытую склизким конденсатом стену, но тяжелая стальная цепь, пристегнутая к хомуту между моими запястьями, с мерзким металлическим скрежетом потянулась за мной по полу.
Пластиковые стяжки, стягивающие руки перед грудью, натянулись, еще глубже разрезая кожу.
Лицо горело огнем. Там, куда пришелся удар его тяжелой ладони, кожа пульсировала тупой, разрывающей болью.
Тварь. Какая же садистская тварь.
Я зажмурилась, пытаясь восстановить дыхание. Единственное, что я успела запомнить перед тем, как этот немец затолкнул меня в машину, и когда нависал надо мной на этой гребаной койке, — это его глаза.
Холодные, льдисто-голубые, абсолютно пустые. В них не было ни капли человеческого, только чистый, извращенный азарт хищника, который упивается чужой беспомощностью.
И этот голос... Низкий, хрипловатый, ровный, с едва уловимым, жестким немецким акцентом, от которого по коже продирал мороз. Он говорил о моих мучениях так спокойно, словно обсуждал прогноз погоды. Внутри всё сжалось от подступившей к горлу тошноты.
В камере стояла звенящая тишина, прерываемая лишь моим собственным рваным, свистящим дыханием.
«Лотта...» — мысленный крик отозвался тупой болью в висках. Что этот второй делает с ней прямо сейчас на втором этаже? Он понес её в свою спальню. От одной этой мысли мне хотелось выть, рвать зубами матрас, бросаться на железную дверь, пока не вышибу её вместе с петлями.
Ей нужны были лекарства, ей нужен был покой, а она заперта в логове у чудовищ. И я ничем, абсолютно ничем не могу ей помочь, привязанная, как собака, на длинную цепь к основанию тяжелой койки в этом вонючем склепе.
Я осторожно пошевелила кистями. Хомуты затянуты так туго, что пальцы начали бледнеть, превращаясь в холодные, немеющие деревяшки. Еще немного — и я потеряю чувствительность в руках.
«Нет. Не смей ломаться, Корнелия. Не смей», — я до крови прикусила изнутри щеку, чтобы жесткая вспышка боли привела меня в чувство.
Слезы бессилия, катившиеся по лицу, тускло блестели в темноте, смешиваясь с грязью и солью на разбитой губе. Он сказал, что сломает меня. Обещал, что я буду молить о воде.
Я попыталась сориентироваться. Свет из коридора, пробивающийся сквозь щели двери, тускло очерчивал мое заточение. Я нащупала то, что было под рукой: ножка койки у стыка оказалась старой, шероховатой, с наплывами ржавчины и грубым сварочным швом, похожим на зазубренное лезвие.
Я глубоко вдохнула. Тьма пугала, но этот металл мог стать моим единственным оружием.
— Ну уж нет... — прохрипела я в пустоту, и мой собственный голос показался мне чужим и жалким. — Ты не сломаешь меня, ублюдок. Подавишься.
Я изо всех сил рванула руки, пытаясь разорвать звенья. Цепь оглушительно зазвенела, причиняя дикую боль, но даже не дрогнула. Я бессильно уронила голову на колени.
Лотта была где-то наверху, в руках сумасшедшего ликвидатора, а я сидела на цепи в сыром бетоне, и никто в этом чертовом мире не знал, где нас искать.
— Да и кому нас искать? — горько прошептала я, и этот вопрос мертвым грузом осел у меня в груди.
Никому. Абсолютно некому. Я — бракованная сирота, девка со шрамом и дурным характером, за которую некому заступиться. А родители Лотты? Они на другом конце Америки, даже не подозревают, в какой ад попала их тихая, домашняя дочь.
Они думают, что она учится, сдает сессию, пишет свои коды... Мы остались абсолютно одни. Помощи ждать неоткуда. Нас никто не спасет, кроме нас самих. Нам нужно выбраться. Любой ценой.
Я сделала глубокий вдох, пыталась унять дрожь в коленях. Из глубины души, пробиваясь сквозь страх и боль от удара этого голубоглазого садиста, начала подниматься старая, хорошо знакомая мне злость. Та самая злость, которая помогала мне выживать на улицах.
Среди безнадежности было лишь одно слабое утешение: тот второй, что прижимал Лотту к себе. Он не даст ей сдохнуть от лихорадки. Она в тепле, она дышит. Это главное.
А я? Что я?
Я сжала зубы так, что челюсть свело от боли, и сильнее уперлась спиной в мокрый бетон.
Пусть этот голубоглазый считает себя богом. Пусть думает, что запер меня, как собаку, и сможет сломать. Хрен ему. Я выдержу. Чего бы мне это ни стоило, сколько бы дней в этой сырости без воды мне ни пришлось провести — я не согнусь перед ним.
Время шло, но в этой бетонной коробке оно словно заживо сгнило вместе с воздухом. Сколько я уже здесь сидела? Час? Пять? Сутки? Без окон и часов темнота казалась бесконечной, липкой жижей, которая постепенно затекала мне в легкие.
Сырость пробиралась под одежду. Пальцы, скованные хомутом, давно онемели — пластик перекрыл кровоток. Горло драло, словно туда засыпали битое стекло. Я вспомнила его слова: «Захочешь пить — будешь лизать конденсат со стен».
— Тварь, — хрипло выплюнула я в темноту.
Кирпичная стена за спиной действительно была покрыта мелкими каплями холодной влаги, но я скорее сдохну здесь от жажды, чем сделаю то, что этот голубоглазый придурок мне приказал. Я не доставлю ему такого удовольствия.
Вдруг где-то наверху, за пределами моей изоляции, глухо бахнула тяжелая входная дверь.
Мое сердце мгновенно подпрыгнуло к самому горлу и заколотилось как сумасшедшее. Весь мой боевой настрой на секунду испарился, уступая место чистому животному страху. Послышались шаги. Тяжелые, размеренные. Они приближались к лестнице подвала.
Бум. Бум. Бум.
Шаги приближались со страшной, неотвратимой неспешностью. Каждый удар подошвы о бетонные ступени эхом отдавался в моей грудной клетке.
Я опустила голову, пряча лицо в тени волос и утыкаясь подбородком в колени. Сердце колотилось о ребра с такой силой, что казалось, этот немец услышит его стук еще до того, как переступит порог. Я изо всех сил сжала зубы, готовясь к новой порции издевательств.
«Только не показывай ему свой страх, Лиа... Корнелия, держись. Не смей смотреть ему в глаза».
Засов скрежетнул с оглушительным лязгом. Ключ повернулся трижды. Медленно, со стоном петель, дверь поползла внутрь, впуская в камеру мертвенно-белый свет.
Внутрь шагнул силуэт. Крупный, высокий. Я не поднимала головы, глядя лишь на его армейские ботинки в грязных разводах.
Ждала, когда он сделает еще шаг, когда снова начнет ломать мою гордость. Но вместо резкого издевательского тона голубоглазого ублюдка, в тишине подвала раздался сухой шелест бумажного пакета, а следом — глухой, ровный голос с тем же твердым немецким акцентом:
— Подними голову, — скомандовал он. В его тоне не было азарта, только тяжелая собранность.
Я приподняла подбородок, превозмогая боль в затекшей шее. На этот раз брата рядом не было. Огромный кареглазый громила стоял один, держа бутылку воды и пакет с медикаментами.
Заметив, в каком положении меня оставили — прикованную к койке, со сбитыми в кровь запястьями, — он замер. В прорезях маски опасно сузились темные глаза.
— Ублюдок... — глухо, едва слышно прошипел кареглазый по-немецки, а затем повторил на английском, глядя на то, как звенья цепи тянутся к моим израненным рукам. Было очевидно, что это ругательство предназначалось не мне, а его бешеному брату.
Он шагнул ближе, его тень накрыла меня, заслоняя свет. Мысль о Лотте оказалась сильнее страха. Плевать на боль.
— Лотта... — мой голос сорвался на хриплый свист. Я рванулась вперед, насколько позволяла цепь, и впилась взглядом в его глаза. — Как она?! Что ты с ней сделал?! Говори, мразь!
Громила остановился в шаге от меня, сверху вниз глядя на мою безумную, отчаянную попытку защитить ту, кто сейчас была в их полной власти. Он не замахнулся, не рассмеялся, как его полоумный брат. Вместо этого он медленно опустился на одно колено, чтобы оказаться со мной на одном уровне.
— Лотта в порядке. Спит, — глухо, но удивительно спокойно ответил он, и этот ровный тон против моей воли заставил меня замереть. — Лекарства начали действовать. Лихорадка спадает.
Он протянул руку к моему плечу. Я дернулась, ожидая удара, но он лишь жестко, без лишней жестокости, зафиксировал меня на месте. Его рука в кожаной перчатке потянулась к бутылке с водой. С тихим хрустом он открутил крышку и поднес горлышко к моим разбитым губам.
— Пей, — коротко скомандовал он.
Я секунду колебалась, дико глядя на него, но животная жажда взяла верх. Горло горело так сильно, что я жадно припала к бутылке, ловя каждый ледяной глоток. Вода обжигала пищевод, стекала по подбородку, смывая запекшуюся кровь, но это было лучшим чувством в мире. Когда бутылка опустела наполовину, он убрал её и аккуратно поставил на пол у моих ног.
Я сидела, тяжело дыша, и во все глаза смотрела на этого огромного парня в балаклаве. Внутри меня бушевал настоящий шторм из дикого шока и непонимания. Какая же чудовищная, нереальная пропасть была между этими двумя немцами!
Один — конченый психопат с льдистыми глазами, который упивался моей болью, душил меня в грязи, избивал и обещал сгноить в сырости.
И второй — этот кареглазый громила, который только что лечил мою Лотту, а теперь спустился в этот ад, чтобы просто напоить меня водой. От этого сумасшедшего контраста у меня кружилась голова.
Мужчина поднялся во весь рост, снова превращаясь в огромную, опасную тень, и сурово посмотрел на меня сверху вниз через прорези маски.
— Не говори брату, что я приходил сюда, — глухо, но веско произнес он, и в его голосе звякнула сталь. — Поняла меня? Молчи. Я попробую договориться с ним о твоем комфорте. Попробую перевести тебя наверх. Но для этого ты должна прекратить огрызаться.
Я замерла, ошарашенно глядя на него снизу вверх. Договориться? Перевести меня из этого склепа наверх, поближе к Лотте? Это казалось безумием, сном, но его темные глаза были абсолютно серьезны.
Прежде чем я успела выдавить из себя хоть слово, он развернулся и тяжелыми шагами направился к выходу, оставляя меня наедине с этой спасительной бутылкой воды и полным хаосом в голове.
Он вышел из камеры, аккуратно прикрыв за собой тяжелую стальную дверь. Засов снаружи встал на место с тихим, почти бережным щелчком.
Подвал снова погрузился в тишину, но теперь мне было капельку теплее. Лотта была в порядке, а значит, у меня была причина держаться дальше.
Внутри, прямо под ребрами, разлилось слабое, но упрямое тепло.
Лотта жива. Лотте лучше. Этот кареглазый громила держит слово — он не дал ей сгореть от лихорадки.
Я сглотнула оставшуюся на губах влагу, чувствуя, как ледяная вода приятно охлаждает горящее горло. Тело по-прежнему ломило от сырости, суставы скованных рук ныли, но мозг наконец-то заработал на полную мощность, отбросив панику.
«Но для этого ты должна прекратить огрызаться» — вспомнила я его глуховатый голос.
— Ну уж нет, — тихо шепнула я, криво ухмыльнувшись в темноту разбитыми губами. — Сидеть тихо я не умею.
Если кареглазый пришел втайне от своего отмороженного брата, значит, между этими двумя нет идеального согласия. Это была зацепка.
Крошечная трещина в их монолитной, пугающей системе. И я собиралась этой трещиной воспользоваться.
Тот, голубоглазый, думает, что запер меня на цепь, как собаку, и лишил всего. Но он забыл, что я всю жизнь выживала там, где домашние девочки вроде Лотты даже боялись ходить.
Я пододвинулась ближе к основанию койки, стараясь не слишком шуметь звеньями цепи.
Стяжки на запястьях врезались в кожу до крови, но онемевшие пальцы всё еще могли двигаться. Я ощупала карабин прямо перед собой. Прочный, сука. Защелкнут намертво на пластиковом хомуте. Зубами не дотянуться, руками не разжать.
Я скользнула пальцами по тяжелой железной ножке койки, к которой крепилась цепь. Старый каркас, покрытый слоями облупившейся краски. В одном месте, прямо под креплением, краска сошла острым пластом, обнажив зазубренный край железа.
В голове щелкнул тумблер.
Хомуты — не сталь. Теперь, когда руки связаны спереди, я могла видеть и контролировать каждое движение. Если долго тереть пластик об острый край ржавчины, он начнет истончаться.
Да, на это уйдут часы, может, дни. Да, я сожру свои запястья в кровь и буду выть от боли. Но это шанс. Мой единственный гребаный шанс.
Я уперлась ногами в пол, наклонилась к основанию койки и прижала плотный пластик стяжки к острому сколу.
Вжих.
Звук в тишине показался оглушительным, а запястья обожгло такой дикой, режущей болью, что я едва не прикусила язык, чтобы не закричать. Потерпеть. Мне нужно просто потерпеть. Ради Лотты. Ради того, чтобы стереть эту издевательскую ухмылку с лица голубоглазого ублюдка, когда он обнаружит пустую камеру.
Я перевела дыхание, зажала зубами воротник собственной толстовки и снова двинула руками вперед и вниз. Вжих. Вжих. Игра началась, мальчики. И я не собираюсь проигрывать.
Вжих. Вжих.
Каждое движение отдавалось в плечах, а запястья горели так, будто их окунули в кипящее масло. Пластик поддавался неохотно, зазубрина то и дело соскальзывала, сдирая мою кожу. Я чувствовала, как по пальцам течет горячая кровь. Цепь тихо звякала при каждом рывке, и этот звук казался мне самым громким во вселенной.
«Еще немного. Еще чуть-чуть», — твердила я себе, задыхаясь от боли и сильнее сжимая зубами воротник толстовки.
Но силы таяли быстрее, чем истончался этот проклятый пластик. Измученный за последние сутки организм, оставшийся без еды и нормального отдыха, просто начал сдавать.
Голова закружилась, перед глазами поплыли темные пятна, а боль в руках стала настолько невыносимой, что я на секунду замерла, не в силах сделать больше ни одного движения.
Я решила перевести дух. Всего на пару минут.
Я отползла на длину цепи в угол и опустила голову на колени. Свинцовая усталость навалилась мгновенно, и я провалилась в тяжелый, липкий сон.
ХЛЫЩ! ХЛЫЩ!
Ледяная, пахнущая ржавчиной вода обрушилась мне прямо в лицо, мгновенно забивая рот и нос. Я резко вздернула голову, дико закашлявшись и захлебываясь от неожиданного шока. Сон испарился в ту же секунду, сменившись животным, паническим страхом.
Режущий свет ламп безжалостно ударил по воспаленным глазам, выжимая слезы. Вода ледяными струями стекала под толстовку, заставляя тело содрогаться от жуткого озноба. Она смывала грязь, пот и свежую кровь с моих израненных рук.
Надо мной, едва не касаясь головой бетонного потолка, возвышалась знакомая фигура.
Голубоглазый ублюдок небрежно держал в руке пустое пластиковое ведро.
Ткань маски чуть колыхалась от его ровного дыхания, а в прорезях — в этих льдистых глазах — плясало сытое садистское удовольствие.
— Надо же, тигренок спит, — его низкий, бархатный голос с резким акцентом прозвучал как скрежет металла по стеклу.
Он лениво швырнул ведро в угол камеры, и оно с грохотом покатилось по полу.
Немец сделал шаг вперед, и носок его тяжелого ботинка остановился в сантиметре от моего колена.
Внутри всё похолодело. Если он посмотрит на мои руки... если заметит раздробленные, наполовину перетертые стяжки — мне конец.
Он убьет меня прямо здесь.
Я из последних сил сжала зубы и тесно прижала связанные спереди ладони к животу, инстинктивно сгибаясь и пряча их под изгибом коленей.
— А я-то думал, ты будешь выть от одиночества и развлекать меня, — немец медленно наклонился, упираясь ладонями в свои колени, чтобы его скрытое маской лицо оказалось прямо напротив моего.
От него пахло дорогим парфюмом, сигаретным дымом и опасностью.
— Но ты, я вижу, слишком быстро обжилась. Ну что, куколка, пить еще не захотелось?
Я заставила себя замереть, превратившись в натянутую струну. Капли ледяной воды продолжали стекать по ресницам, но я даже не моргала, не смея отвести взгляд от его пустых, льдисто-голубых глаз.
Сердце колотилось так бешено, что казалось, он услышит стук. Кровь из содранных запястий ползла по пальцам, и я до ужаса боялась, что он заметит пятна на джинсах.
— Ничуть, — хрипло, сорванным голосом выплюнула я ему прямо в маску, из последних сил удерживая дерзкую ухмылку на разбитых губах. — Твой душ меня отлично освежил. Хочешь сломать меня этим? Попробуй что-нибудь получше, кусок дерьма.
Под черной тканью его маски на секунду обозначилось движение — он явно оскалился.
Моя наглость не взбесила его, а лишь раззадорила, как хищника, которому нравится, что добыча еще брыкается.
— Язык у тебя всё такой же длинный, тигрица, — тихо, почти ласково протянул он, и от этого тона у меня поползли мурашки по спине.
Он вдруг выпрямился, и в его руке откуда-то из-за пояса показался тяжелый армейский нож с матовым черным лезвием.
Металл сухо звякнул, когда он лениво крутанул его в пальцах. У меня внутри всё заледенело. Неужели заметил? Неужели сейчас проверит стяжки прямо у меня на руках?
Он сделал шаг в сторону, обходя койку. Я зажмурилась, прощаясь со всем, готовая к удару. Но вместо него услышала сухой свист лезвия.
Нож с силой вошел в деревянное изголовье, в паре сантиметров от моего уха, обдав лицо щепками.
— Мне нравится твоя спесь, Корнелия. Правда, — он навалился сзади, упираясь рукой в матрас. Горячее дыхание сквозь ткань маски опалило шею. — Но упрямство хорошо на воле. А здесь оно лишь затягивает мучения. Твоя заучка наверху пришла в себя. Орала, звала тебя. Моему брату пришлось применить силу, чтобы её приструнить.
— Не трогайте её! — я рванулась вперед так яростно, что стальная цепь рванула хомут на запястьях, едва не вывернув мне суставы.
Пластик с новой силой впился в открытые раны, но я не почувствовала боли — только слепую, дикую панику за Лотту.
— Не смейте к ней прикасаться, ублюдки!
Голубоглазый хрипло рассмеялся, выдергивая нож из дерева со скрипом.
— Ну вот, теперь я вижу те эмоции, которые хотел, — цинично бросил он. — Хочешь, чтобы она была в порядке? Сиди смирно. Молись, чтобы мой брат не потерял к ней интерес. А я пойду. У меня много планов на твой счет.
Он развернулся и, не торопясь, пошел к выходу. Его тяжелые ботинки хлюпали по разлитой на полу воде.
С тяжелым грохотом стальная дверь захлопнулась, и ключ трижды провернулся в замке. Задвинулся засов.
Я осталась сидеть под слепящим, безжалостным светом ламп, содрогаясь от холода и бьющей тело дрожи.
Как только шаги немца затихли, я судорожно выдохнула и посмотрела на свои руки.
Пронесло. Он так и не заставил меня вытянуть их вперед и не проверил крепление карабина.
Но его слова о Лотте... «Орала, звала тебя... Брату пришлось применить силу...» В голове завертелись страшные картинки.
Кареглазый соврал мне ночью? Или этот просто блефует, чтобы поиграть на моих нервах?
Я сжала зубы, чувствуя, как слезы злости закипают в глазах, пододвинулась обратно к металлическому каркасу койки и снова с силой прижала окровавленный пластик стяжек к зазубренному краю ржавого железа прямо перед собой.
Вжих. Вжих.
Мне нужно выйти отсюда. Быстрее. Чего бы это ни стоило.