10. Ты будешь умолять меня о каждом глотке воздуха.
«Корнелия»
— Ну вот и всё, Корнелия, — этот ледяной, бархатный шёпот над самым ухом заставил волоски на теле встать дыбом.
Я смотрела снизу вверх в его проклятые льдисто-голубые глаза, видневшиеся сквозь прорезь черной балаклавы. В них не было ничего человеческого — только пугающий, извращенный азарт хищника, поймавшего добычу.
Кислород заканчивался. Он медленно, с наслаждением сдавливал мое горло. Я отчетливо чувствовала, как под его тяжелой ладонью отчаянно и быстро бьется мой собственный пульс, совершая свои последние толчки.
Мир стремительно темнел, сужаясь до двух блестящих голубых точек над моим лицом. Лицо горело, наливаясь багровой тяжестью, я хрипела, судорожно пытаясь вдохнуть хоть крошечную порцию воздуха.
Мои пальцы, сбитые в кровь о щебень пустыря, беспомощно царапали его перчатки из плотной кожи. Я видела по его глазам: он был в шаге от того, чтобы просто сломать мне шею и оставить догнивать в этой грязи.
Задыхаясь под его весом, я мысленно прощалась с жизнью.
«Простите...» — билась в затухающем сознании единственная четкая мысль, обращенная к родителям. — «Мама, папа, я не смогла. Я не справилась. Не сберегла себя и не могу спасти Лотту...»
Свинцовая слабость навалилась всей своей тяжестью, и я уже готова была отпустить эту реальность.
И вдруг в его поведении что-то изменилось.
Немец замер, пристально вглядываясь в мое лицо, искаженное судорогой. В его зрачках вспыхнула новая, еще более жуткая волна извращенного удовольствия. Он словно передумал.
Он резко разжал пальцы. Я жадно втянула в себя сырой ночной воздух, заходясь в глухом, разрывающем грудь кашле.
Синяки от его пальцев уже наливались багровым. Я попыталась отползти, но он жестко перехватил меня за волосы, с силой дернув голову назад, и наклонился к самому уху. Ткань маски коснулась моей щеки.
— Знаешь что, тигрица? — прошептал он с издевательской ухмылкой. Его низкий голос заставил всё внутри заледенеть. — Наверху решили, что ты должна сдохнуть. Но я передумал. Убить тебя — слишком скучно. Ты ведь так любишь бороться, да? Вот и поборешься со мной. Теперь ты принадлежишь мне. Каждая твоя мысль, каждое движение. Я сделаю из тебя то, что захочу, и ты будешь лизать мои ботинки, чтобы получить глоток воды.
Прежде чем я успела хоть что-то сообразить или плюнуть в его закрытое маской лицо, раздался резкий треск. Он затянул на моих запястьях тяжелые пластиковые стяжки. Я вскрикнула от вспышки дикой боли в суставах.
Немец вздернул меня на ноги за воротник разорванной толстовки. Мир перед глазами плыл, ноги подкашивались, но я из последних сил удерживала в глазах остаток своей ненависти.
— Пошли, куколка. Твой новый дом ждет.
Я устроила ему ад на каждом метре этой паршивой промзоны. Даже со связанными руками я превратилась в разъяренную кошку: орала ему прямо в ухо, срывая голосовые связки, извивалась и пыталась заехать коленями по почкам. В какой-то момент, поймав равновесие, я со всей силы боднула его затылком в переносицу.
Под тканью балаклавы хлынула темная кровь. На секунду мне показалось, что он пристрелит меня прямо здесь, но немец лишь глухо зарычал, сжимая руки еще сильнее, почти ломая мне ребра.
— Пусти, мразь! Сдохни! Лотта! Лотта! — визжала я, выплевывая кровь на его черную маску.
Он молча пер меня напролом через кусты, и я кожей чувствовала, как его ярость смешивается с больной радостью от моего сопротивления.
Наконец мы вывалились к дороге, где в темноте тускло мерцали габариты огромного черного автомобиля. Задняя дверь была распахнута.
Мой взгляд выхватил то, от чего сердце сжалось в тиски: на заднем сиденье сидел второй похититель, огромный дылда в такой же маске. Он намертво, собственнически вцепившись, держал обмякшую, тяжело дышащую Лотту.
По его напряженным глазам в прорезях маски было ясно: он никого к ней не подпустит.
Голубоглазый дотащил меня до багажника и свободной рукой нажал на кнопку. Крышка с тихим щелчком поползла вверх, обнажая черную пустоту.
— Твое новое место, куколка. Залезай, — процедил он, собираясь швырнуть меня внутрь.
Поняв, куда меня пихают, я закричала с новой силой. Страх замкнутого пространства придал сил: я уперлась ногами в бампер, выкручиваясь из его рук, едва не вывихивая плечи.
И тут из салона донесся глухой, ледяной голос его кареглазого напарника:
— Нет. Сажай её в салон. Назад.
Мой мучитель замер, недовольно повернув голову. Они перешли на резкий, гортанный немецкий, звучавший как серия выстрелов.
Голубоглазый жестко отрезал что-то в ответ, сильнее прижимая меня к крылу машины и хлопая по крышке багажника — он явно не хотел везти «бешеную суку» в салоне.
Но второй рявкнул еще жестче, и в его тоне звякнул металл. Он не собирался спорить. Ему нужно было, чтобы его кудрявая заложница была спокойна, а мое присутствие рядом — единственный способ удержать Лотту от паники.
Голубоглазый злобно выдохнул, его горячее дыхание увлажнило ткань маски, и он с силой захлопнул багажник.
— Повезло тебе, тигрица, — рыкнул он, рванул ручку задней двери и впечатал меня на сиденье, прямо к ногам напарника и Лотты.
Извернувшись, он с силой перехватил меня ремнем безопасности, намертво зафиксировав тело, и с грохотом захлопнул дверь. Машина сорвалась с места, унося нас в сырую темноту хайвея.
В салоне воцарился ад. Даже пристегнутая, я не затыкалась ни на секунду. Меня бросало из стороны в сторону на поворотах, связанные за спиной руки пронзало болью от каждого толчка, но я продолжала беситься, пытаясь дотянуться ногами до спинки водительского сиденья.
— Лотта! Очнись! Твари, что вы с ней сделали?! — мой голос срывался на свистящий хрип. Я елозила запястьями, пытаясь разорвать пластиковые стяжки, пока их жесткие края не начали резать кожу до крови.
Лотта лишь слабо пошевелилась. Она лежала, беспомощно уткнувшись лицом в куртку кареглазого, кудри разметались по его коленям. Из груди вырывался тяжелый, свистящий кашель, а на лбу выступил холодный пот. Она была в бреду, инстинктивно жаясь к чужому теплу.
Кареглазый сидел, обняв её одной рукой, словно каменное изваяние. Вторую руку он вдруг жестко опустил на мое плечо, вмуровывая в сиденье.
— Заткнись, — процедил он сквозь маску. Его голос прозвучал так зловеще, что я подавилась криком. — Будешь орать — сделаю хуже. Ей нужен покой.
— Да пошел ты! — выплюнула я, пытаясь боднуть его плечом. — Отпусти её! Ей врач нужен, она задыхается!
Водитель бросил быстрый взгляд в зеркало. Лицо под маской явно горело от моих царапин, из носа сочилась кровь. Мои крики действовали ему на нервы.
— Эй, брат, — жестко окликнул он, обгоняя редкие ночные машины. — Утихомирь свою бабу. Если эта меченая сучка продолжит орать, я остановлю тачку и засуну её в багажник. Мне плевать на твои обещания.
Кареглазый ничего не ответил напрямую, но его пальцы на моем плече сжались с такой силой, что ткань толстовки затрещала, а кости едва не хрустнули.
— Она будет молчать, брат, — отрезал он в затылок водителю.
Затем он наклонился ко мне. Лица не было видно, но темные карие глаза в прорезях маски светились обещанием расправы.
— Слушай меня, тигрица, — прошептал он тихо, почти ласково. — Если не закроешь рот прямо сейчас, я заклею его скотчем. А потом выкину твои таблетки в окно. И твоя подружка загнется от лихорадки прямо здесь. Ты этого хочешь?
Я резко замерла. Грудь высоко вздымалась от яростного, прерывистого дыхания. Переведя взгляд с бледного, почти прозрачного лица Лотты на огромную фигуру рядом, я осознала: он не шутит. Ради неё мне пришлось наступить на горло собственной гордости.
— Мрази... — прошептала я, чувствуя, как по щекам катятся слезы бессильной злобы. Я откинула голову на подголовник, не сводя с них своего испепеляющего взгляда.
Водитель в зеркале цинично ухмыльнулся, и машина прибавила газу. В салоне повисла наэлектризованная тишина, прерываемая лишь мерным шорохом шин. Я больше не орала, но дышала так часто, словно готова была перегрызть зубами этот проклятый ремень.
Лотта снова надрывно закашлялась. Её тело била крупная дрожь. Она попыталась пошевелиться, но лишь слабее прижалась к плечу похитителя, жадно хватая ртом воздух.
Мой сосед шевельнулся. Не выпуская Лотту из рук, он свободной рукой выудил из кармана помятый бумажный пакет — тот самый, который я с таким боем добывала в аптеке Уайт-Плейнс.
Раздался сухой шелест блистера. Я дернулась вперед, насколько позволял ремень:
— Что ты... что ты ей даешь?! — сорвавшимся шепотом выдохнула я.
Кареглазый не повернул головы:
— То, за чем ты ходила.
Он аккуратно выдавил таблетки в ладонь, обтянутую черной кожей перчатки. Его рука бережно коснулась горящей щеки Лотты, заставляя её приподнять голову. Она слабо приоткрыла глаза — мутные, блуждающие, неспособные сфокусироваться в темноте.
— Пей, — скомандовал он. Тон был пугающе мягким, совсем не похожим на те угрозы, что он шептал мне секунду назад.
Он достал из подстаканника бутылку воды, зубами сорвал крышку прямо через прорезь маски и приставил горлышко к посиневшим губам Лотты, придерживая её за затылок. Она инстинктивно сглотнула лекарство и снова бессильно опустила голову ему на грудь. Дыхание постепенно выравнивалось.
Я наблюдала за этим, сжимая зубы от бессилия. Голубоглазый за рулем, косясь в зеркало, не выдержал:
— Ну надо же, какой сервис, брат. Может, ей еще подушечку взбить? Ты её лечишь так, словно завтра нам не придется прятать их от половины штата.
Кареглазый поднял на него тяжелый взгляд. В прорезях его маски сверкнула тьма.
— Веди машину. Её здоровье — моя забота.
После его слов в салоне снова воцарилась давящая тишина. Подействовало ли лекарство, или Лотту сморил бред, но она затихла, лишь изредка вздрагивая, когда машина подпрыгивала на выбоинах старого шоссе.
Я смотрела только на неё. Господи, это бледное лицо... Сердце разрывалось от каждого её тяжелого вздоха. «Держись, маленькая, пожалуйста, держись», — молила я, чувствуя, как внутри закипает первобытная решимость.
Я вытащу нас отсюда. Чего бы мне это ни стоило.
Я зубами готова была грызть эту проклятую землю, пройти через любой ад, лишь бы ей стало легче. Я вытащу нас отсюда, чего бы мне это ни стоило. Даже если это станет последним, что я сделаю в жизни.
— Не смотри ты на неё так, дыру прожжёшь. Будет она в порядке, — вдруг раздался с переднего сиденья насмешливый голос водителя.
Голубоглазый снова разглядывал меня в зеркало заднего вида, и его неприкрытая ухмылка под маской бесила до дрожи. Я резко вскинула голову, встречаясь с ним взглядом. Страх испарился — осталась только чистая, концентрированная ярость.
— Куда хочу, туда и смотрю! — выплюнула я в его сторону. — Или вы умеете заклеивать мне не только рот?
Немец на секунду замолчал от такой наглости, а потом низко, хрипло рассмеялся. Этот смех был жутким, сытым, словно я только что сделала ему отличный подарок.
— Надо же, брат, — протянул он, обращаясь к кареглазому громиле, который всё так же неподвижно держал Лотту. — Интересно, твоя подружка на цепи будет так же огрызаться? Мне это, блять, чертовски нравится.
Я сжала зубы так, что заболели скулы, и откинулась на спинку, стараясь не выдать, как сильно резануло это слово. На цепи.
Спустя время автомобиль затормозил, колеса глухо хрустнули по гравию. За окнами внедорожника стояла кромешная тьма. Едва угадывались лишь очертания небольшого особняка, затерянного в глухом, диком лесу.
Ни единого огонька, ни намека на цивилизацию. Только мертвая чаща.
Первым зашевелился кареглазый. Аккуратно, стараясь не тревожить Лотту, он выбрался наружу, неся её на руках так легко, словно она ничего не весила.
— Лотта!.. — вырвалось у меня.
Увидев, что её уносят в этот пугающий дом, я инстинктивно рванулась следом, позабыв обо всем. Но ремень безопасности с резким щелчком натянулся, намертво удерживая меня на месте. Рывок был такой силы, что лента до боли врезалась в грудь, выбивая воздух.
Я бессильно забилась в путах, отчаянно дергая скованными за спиной руками, но пластиковые стяжки лишь глубже впивались в искусанные запястья. В этот момент передняя дверь водителя захлопнулась с тяжелым, глухим стуком.
Шаги раздались совсем рядом. Дверь распахнулась с резким лязгом, и в салон ворвался ледяной, пронизывающий воздух. На пороге стоял он — с льдисто-голубыми глазами, которые с издевкой скользнули по моей фигуре.
— Ну что, куколка, приехали, — его бархатный шепот прозвучал как смертный приговор.
Одним движением он нажал на кнопку замка. Ремень отскочил, но прежде чем я успела сгруппироваться, его рука в кожаной перчатке вцепилась в воротник моей толстовки. С дикой силой он выдернул меня из салона.
Я не удержалась. Колени подогнулись, ноги скользнули по влажной траве, и я с размаху полетела в грязь. Только его мертвая хватка на плече не дала мне растянуться в полный рост. Запястья за спиной обожгло вспышкой боли от резкого рывка, а перед глазами на мгновение поплыло.
Мы вошли в коридор, пахнущий деревом и железом. Кареглазый шел впереди, уверенно неся свою ношу. Мой взгляд был прикован к Лотте, но когда они поравнялись с тяжелой стальной дверью, ведущей в подвал, он даже не повернул туда, направляясь к лестнице на второй этаж.
Голубоглазый резко замер у подножия ступеней. Пальцы, впившиеся в мое плечо, напряглись.
— Эй, брат, ты куда её прешь? — резко окликнул он, кивая на Лотту. В его голосе послышалось отчетливое недовольство.
— Подвал в другой стороне. У нас там оборудованные боксы. Забылся?
Кареглазый остановился на третьей ступени и медленно повернул голову. Его взгляд, направленный на брата, был стальным и леденящим.
— Она идет со мной. В мою комнату.
— Ты с ума сошел? — вспыхнул мой мучитель, делая шаг вперед. Он буквально закипал.
— Это заложницы! Свидетели! Нас Контора живьем сожрет, если они выкинут какой-нибудь фокус. Какая спальня? Ей место под замком, вместе с этой бешеной блондинкой!
— Я сказал — она будет в моей комнате, — голос кареглазого опустился до опасного, утробного рыка. — Она больна. В подвале сыро, она загнется там за пару дней. Я сам за ней присмотрю. И она никуда не сбежит, пока я рядом. Вопросы есть?
Несколько секунд они буравили друг друга взглядами сквозь прорези масок. Воздух стал тяжелым, наэлектризованным. Голубоглазый тяжело дышал, внутри него клокотала ярость, но перечить напарнику он не рискнул.
Он раздраженно выдохнул и наконец отступил, разжимая пальцы на моем плече.
— Ладно, хрен с тобой. Забирай свою куклу, развлекайся. Но если она устроит пожар или вскроет логи — пеняй на себя. Я предупредил.
Кареглазый ничего не ответил. Он просто развернулся и скрылся в темноте второго этажа, унося мою Лотту всё дальше.
Вид её безжизненно свисающей руки лишил меня остатков самообладания. Забыв о боли и стяжках, я рванулась вперед, сорвавшись на отчаянный, полный слез шепот:
— Лотта!.. Куда ты её...
— А ну стоять! — среагировал мой мучитель.
Он жестко дернул меня назад, заламывая скованные руки чуть ли не до хруста в плечах.
Я вскрикнула, но он лишь сильнее прижал меня спиной к своей груди. Я не видела лица, но кожей чувствовала, как сквозь ткань балаклавы проступает хищная улыбка. Пора было переходить к его части веселья.
— Твоя подружка теперь на особом положении, куколка, — прошептал он в затылок, и горячее дыхание обожгло мою шею. — А вот у нас с тобой — классическая программа.
Он поволок меня к железной двери. Замок поддался со скрежетом, и ублюдок грубо швырнул меня вперед.
Я полетела вниз по бетонным ступеням, в сырую темноту подземного яруса. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом старой извести, плесени и оружейного масла.
Кроссовки скользили по влажному бетону, ноги подкашивались, но я зубами цеплялась за равновесие — не хотела доставлять ему удовольствие видеть мое падение.
— Иди ровнее, тигрица, — раздался сзади издевательский хмык, и сильный удар в спину едва не сбил меня с ног. — Здесь высоко лететь. Переломаешь ноги раньше времени — мне будет скучно.
Мы спустились на самый нижний уровень. Раздался щелчок, и под потолком с гулом замигали люминесцентные лампы.
Мертвенно-белый свет залил коридор с герметичными дверями. Место напоминало заброшенный бункер — звукоизоляция здесь была идеальной. Наверху никто и звука не услышит.
Он дотащил меня до самой дальней камеры, рванул тяжелый засов и швырнул меня внутрь. Я ударилась плечом о холодную кладку и резко развернулась, тяжело дыша.
В бетонной коробке не было окон.
Из «удобств» — лишь вмурованная в пол железная койка с пыльным матрасом да тусклая лампа за стальной решеткой. Ни единого шанса на спасение.
— Ну вот мы и дома, — он закрыл за собой массивную дверь, оставаясь со мной наедине»
Щелчок внутреннего замка прозвучал в тишине как выстрел. Я медленно отступила назад, пока поясница не уперлась в холодный железный каркас койки.
Руки затекли, пальцы онемели, волосы спутались, а на щеке запеклась полоса грязи и крови. Но я заставила себя поднять голову. Я смотрела на него исподлобья, изо всех сил стараясь скрыть дрожь в коленях.
— Чего ты ждешь? — процедила я, вызывающе вскидывая подбородок и сглатывая соленую кровь. — Убей меня. Ты же этого хотел на трассе. Давай, заканчивай свою работу!
Он медленно сокращал расстояние. Ткань маски скрывала лицо, но по льдистому, голодному блеску глаз я чувствовала: он упивается моим страхом.
— Убить? — он остановился в шаге.
Его рука в перчатке поднялась и медленно, издевательски провела кончиками пальцев по моей щеке, прямо по старому шраму. Я дернулась вперед, пытаясь зубами вцепиться в его пальцы, но он лишь рассмеялся.
В следующую секунду его ладонь взметнулась вверх, и хлесткий удар отбросил меня на грязный матрас. Разбитая губа снова лопнула, во рту разлился металлический привкус.
Прежде чем я успела вздохнуть, он навалился сверху, впечатав колено мне в живот. Я выдохнула с болезненным стоном, когда он вцепился в мои волосы, задирая голову назад.
В его руке блеснуло лезвие ножа. Я зажмурилась, готовая к худшему, но вместо удара услышала сухой хруст: он срезал хомут.
Пальцы мгновенно закололо от хлынувшей крови. Однако, не успела я пошевелиться, как он перехватил мои запястья, вывернул их вперед и скрестил на груди. Новый хомут впился в кожу, намертво фиксируя руки спереди.
— Нет, куколка. Смерть — это слишком легкий выход для тебя, — прошептал он прямо в губы, обдавая горячим дыханием.
— Ты ведь так отчаянно дралась за свою подружку. Было бы преступлением просто оборвать твою жизнь.
Раздался металлический лязг. Не выпуская моих волос, он заставил меня смотреть в свои пустые, безумные глаза. Карабин застегнулся прямо на пластиковом хомуте. Второй конец тяжелой цепи он зафиксировал на трубе у основания койки. Она змеей растянулась по бетону — длины хватало лишь на то, чтобы перемещаться по камере, не дотягиваясь до двери.
Немец поднялся, брезгливо отряхивая перчатки. Я судорожно задышала, отползая к дальней стене; цепь с глухим стуком волочилась следом.
— Ты останешься здесь, — холодно произнес он, глядя на меня как на пойманного зверя.
— Никакой еды. Никакой воды. Ты будешь сидеть в этой сырости, пока гордость не сгниет окончательно, а в этих диких глазах не останется ничего, кроме покорности. Я сломаю тебя, Корнелия. Ты будешь умолять меня о каждом глотке воздуха. Я стану твоим единственным хозяином.
Он вышел. Грохот стальной двери, три поворота ключа, засов.
Я осталась одна в ледяной тишине. Обхватив колени свободными руками, я наконец дала волю беззвучным слезам. Тонкий пластик хомута медленно превращался в сплошной очаг ноющей боли.