Глава 38
Весть о дерзком побеге наемника, мгновенно облетела весь дворец, вызвав настоящий переполох. Стража, не зная покоя, обыскивала каждый уголок, каждую тень, каждую щель в тщетных попытках найти беглеца. Слух о происшествии, добрался даже до самого фараона, когда Яфеу, облаченный в строгие одежды, появился в тронном зале в сопровождении нескольких стражников. Все наследники, чьи лица были освещены пламенем огненных чаш, призванных разогнать ночную мглу, собрались там.
- Яфеу! - повелитель произнес имя сына с ледяными нотками в голосе, которые, казалось, могли заморозить само время. Пространство вокруг него буквально затрещало от исходящего холода, а недовольный, пронзительный взор впился в лицо сына, будто пытаясь выжечь из него правду. Яфеу, однако, никак не отреагировал внешне, хоть и ощутил невероятное давление со стороны отца.
Шадир, стоявший чуть поодаль, скрестив руки на груди, молчал, глядя куда-то в сторону, словно он наблюдал за невидимой игрой теней. Нэахим, казалось, боялся издать даже звук, удерживая плечи в привычном напряжении. Лишь Каир, старший и самый вспыльчивый из наследников, сделав шаг вперед, окинул брата таким же холодным и разочарованным взором, будто копируя отцовский, полный упрека. Помимо принцев и самого фараона, в зале присутствовали джати, главный советник повелителя, чье лицо было непроницаемо, но чьи глаза внимательно следили за каждым движением, и Дисай, личный слуга фараона, чья бледность выдавала его волнение.
- Ты разочаровал меня сын! - произнес фараон низким и рокочущим голосом, с нескрываемым недовольством, которое, казалось, сотрясало стены тронного зала.
- Чем же, повелитель? - спросил Яфеу в своей привычной, пугающе безэмоциональной манере.
- Каир сказал, ты освободил наёмника. Не скажешь мне почему? - спросил фараон, и его взгляд стал еще более пристальным.
- Старший брат заблуждается. Я не причастен к побегу пленника, - спокойно отозвался Яфеу. Но как только они слетели с его губ, Каир, не выдержав, с рыком бросил на мраморный пол фибулу. Металлическая застежка, украшенная искусной резьбой, со звоном прокатилась по гладкому камню, привлекая внимание всех присутствующих, и остановилась прямо у ног младшего брата, как обвинительный перст.
- А это ты как объяснишь? - с рыком спросил Каир, указывая на фибулу, на ложь, произнесенную Яфеу. На мгновение младший из братьев, словно в замедленной съемке, вспомнил свой последний визит в темницу, холодные стены, запах сырости и отчаяния. Он вспомнил руки наемника, что коснулись его, их неожиданный жар, их похоть, и даже невероятную ловкость, с которой мужчина, незаметно снял эту застежку. Но вместо объяснений, Яфеу лишь смиренно принял обвинения, его взгляд опустился, решив, что лучше умолчать о той ситуации, дабы не вызвать лишних вопросов и не раскрыть то, что должно остаться тайной.
- Мне не чего сказать, - произнес Яфеу, Эти слова заставили напрячься не только Нэахима, чье лицо побледнело еще сильнее, но и Шадира, чьи глаза на мгновение сузились, словно оценивая новую, еще более опасную грань ситуации. Хоть братья и продолжали молчать, их взгляды, обмениваясь короткими, но красноречивыми сигналами, оценивая развивающиеся события. Каждый из них понимал, что подобный проступок, подобное неповиновение, фараон просто не спустит, и им оставалось лишь ждать его завершающего слова, которое могло стать приговором.
- Твои действия ставят под сомнения моё правление, - заговорил фараон. - Ты - сын фараона, наследник великого Ра, но то, что ты сделал, недостойно царской крови.
- Прошу отец, будьте снисходительны, - машинально вмешался Нэахим, стараясь обратить на себя внимание повелителя. Выйдя вперед, парень, хоть и понимал, что мало что может изменить, все же решил сделать попытку. - Яфеу еще юн, уверен, у него не было злого умысла навредить династии.
- Помочь тому кто пытался убить двух наследников, это сродни измене, - напомнил Каир, не сдерживая своего гнева, направленного на младшего брата.
- Каир... - начал было Нэахим, но его прервал неожиданный голос.
- Он прав! - вдруг ошарашил Яфеу, его слова прозвучали как гром среди ясного неба, заставляя братьев замолчать, а внимание стражи, до этого сосредоточенное на стенах, полностью переключиться на него. - Я предал ваше доверие. Предал царскую кровь, и, как вы сказали, разочаровал вас, отец.
Все замерли, не смея даже возразить, словно боясь спугнуть это внезапное откровение. Яфеу говорил спокойно, открыто и не скрывая собственной вины, его голос был ровным, лишенным всяких эмоций, будто он читал заранее написанный текст. Джати, главный советник повелителя, напрягся, его пальцы незаметно сжались в кулак, и даже слуга, стоящий рядом с фараоном, ощутил странный, неприятный ком, осевший где-то внутри, словно предчувствие чего-то неизбежного.
- Я признаю свою вину!
- Яфеу? - изумился Нэахим, он хотел остановить младшего брата, но слово уже было сказано, и фараон, подняв ладонь, призвал всех к молчанию. В тронном зале вновь воцарилась тишина, но куда более тяжелая, чем ранее. Правитель смерил сына долгим, пронзительным взглядом, будто желая увидеть что-то в его лице, хоть капельку лжи, хоть намек на обман. Но ничего, что могло бы указать на это, не было. Лишь холод, с которым Яфеу признавал собственные действия, холод, который, казалось, исходил из самой его души.
- Тогда у меня нет выбора Яфеу, - произнес правитель с тяжелым вздохом. - С завтрашнего дня, ты отправишься в храм, больше я не желаю видеть тебя во дворце.
- Вы не изгоните меня? - изумился Яфеу, сжав руки в кулаки.
- Я лишаю тебя права на трон. Отныне ты будешь учиться и жить у жрецов, - приказал фараон. - По мере своего обучения ты получишь должность в храме, таковым будет моё решение.
Озвученный приговор не подлежал оспариванию, и Яфеу, заставив себя склонить голову, принял его как следуют. С завтрашнего дня он больше не был наследником фараона, не носил титул великолепного сына, и не имел никакого отношения к царской крови, которая текла в его жилах, теперь казалось, с привкусом горечи. Можно было посчитать это изгнанием, но Яфеу просто заперли в другую клетку - не золотую, сверкающую и символизирующую его прежний статус, а железную, грубую и холодную. Стража увела принца, и вместе с ним покинула тронный зал, оставив после себя лишь ощущение тяжкого присутствия.
- Это не правильно, - выдавил Нэахим, тише обычного, не желая мириться с этим несправедливым решением.
- Каир! - вдруг раздался голос отца, резкий и властный, призывающий всех обратить на себя внимание. Благой сын вышел вперед, встретив взор фараона, такой же холодный и недовольный, каким тот ранее смотрел на Яфеу.
- Ты снова меня подвёл, - заметил повелитель. Но Каир не смел опровергнуть сказанное. Да, это была его ошибка, его оплошность, что он позволил наёмнику уйти, оставив след в его репутации. Каир винил себя за эту промашку, но в его положении даже маленькая ошибка имела слишком большие последствия.
- С этого момента, я передаю право первого наследника на трон, Нэахиму.
- Отец?! - изумился Нэахим дрогнув от неожиданности, пытаясь возразить, но жестом руки фараон призвал сына молчать.
- Моё решение не обсуждается, и это меньшее, что я могу сделать за твою ошибку.
- Как прикажете! - выдавил Каир сквозь стиснутые зубы, сжав руки до побелевших костяшек. Право первого наследника считалось не просто титулом или обязанностью, которой фараон наделял старшего сына, а прямым указанием того, кто получит полное право на трон. Обычно, когда заранее был выбран первый претендент, рассмотрение других кандидатур не имело значения. Но сейчас воля фараона была изменчива, и оспорить это решение не мог никто, даже Каир, некогда уверенный в своем будущем, потерял право голоса.
На этом принцы покинули тронный зал, каждый со своим багажом эмоций: кто-то кипел от негодования, а кто-то пребывал в полном недоумении. Двери за ними с глухим стуком захлопнулись, и только тогда, когда их тяжелые створки окончательно скрыли удаляющиеся фигуры, фараон смог наконец выдохнуть, освободившись от невидимого, но ощутимого груза принятых решений. Из горла вырвался сухой, надсадный кашель, эхом прокатившийся по опустевшему, величественному залу, но правитель не обратил на него внимания, всё ещё пытаясь привести мысли в порядок.
- Повелитель, вы сделали то, что должны были, - произнес джати, ровно и спокойно, словно пытаясь поддержать владыку, придать ему уверенности в принятом решении.
- Тебе удалось узнать, кто из слуг, был связан с этим наёмником?
- Уверен, что да, - пояснил джати. По знаку правителя, который был едва заметным движением руки, советник подал сигнал двум стражникам. Те, получив немое указание, вместе с джати удалились, чтобы привести нужного человека. Фараон остался ждать в почти опустевшем зале, где тишина теперь казалась оглушительной. Единственным, кто остался рядом, был Дисай, уже протянувший правителю кубок с каким-то напитком.
- Что это? - спросил фараон, с подозрением покосившись на белую, слегка дымящуюся жидкость, которая казалась чужеродной в этом царственном окружении.
- Вы кашляете, а теплое молоко, может смягчить боль и убрать дискомфорт, - спокойно ответил Дисай, словно обращаясь не к самому фараону, а к кому-то другому. Такая учтивость слуги была похвальна, и правитель с лёгким, мимолетным интересом окинул его взглядом. Но ничего не сказав, фараон взял кубок и сделал несколько глотков. Неприятный, царапающий ком в горле начал медленно смягчаться, принося облегчение. На мгновение мужчине показалось, что во вкусе напитка есть что-то странное, неуловимое, какой-то едва уловимый знакомый привкус, который он никак не мог определить. Но даже тогда, когда ощущение странности усилилось, он промолчал, ожидая открытия дверей. Вскоре, спустя не так много времени, двери тронного зала с тихим скрипом отворились, и стража в сопровождении джати привела юношу, который, склонив голову, предстал перед великим ликом повелителя.
Наим не поднимая головы, опустился на колени, ощущая холод полированного камня под своими коленями. Слуга прекрасно знал, зачем его привели столь поздней ночью, когда звезды уже давно зажглись на бархатном небе Египта. Каждый шаг стражников, каждый шорох их тяжелых одежд, каждый отблеск факелов на золотых украшениях зала - все указывало лишь на одно: побег Сифира. Обвинят ли его, бросят ли в темницу, уже не имело значения. Возможно, наказание будет суровей, чем Наим мог себе представить, но он уже знал, что Сифир сбежал, а значит, больше ему ничего не бояться.
- Ты уже дважды оказываешься здесь, - произнес фараон, его голос, подобный рокоту далекого грома, пронесся по залу, заставляя дрожать даже самые древние колонны. - Ранее никто из слуг не смел пересекать порог тронного зала более одного раза. Расскажи мне о наёмнике.
- Повелитель... - выдавил Наим будто не зная с чего начать. Стоило его голосу повиснуть в тишине тронного зала, как Дисай тут же его узнал, и сам того не ожидая изумился появлению Наима. - Этот человек пришёл за мной, и у него не было умысла вредить Шадиру... то есть украшению двора.
- Зачем ему ты? - уже с холодом спросил и джати.
- Он заменил мне семью, - неохотно признался Наим, вспоминая события того дня, когда его забрали. - И когда меня увели, я думал его убили.
- У тебя был умысел помочь ему в побеге? - вновь спросил джати, с нескрываемым презрением. Но Наим не знал, как ему ответить на этот вопрос. Признаться - значит обречь себя на неминуемое наказание. Молчать - значит лгать, и слуга до боли прикусил губу, понимая, что просто не сможет признаться в этом.
- Почему ты не ушёл с ним? - внезапно спросил фараон заставив юношу вздрогнуть всем телом. Он поднял глаза на правителя, и в этот момент увидел в его взгляде нечто большее, чем просто гнев или подозрение.
- Я не смог, - признался тот, глядя прямо на фараона. - Не смог, из-за Шадира...
- Шадира? - фараон хмыкнул, и его губы изогнулись в легкой, едва заметной усмешке. Мужчина уже более пристально оглядел юнца, словно впервые замечая его. Только сейчас его взгляд остановился на тонкой шее Наима, где туго затягивался галштук - не просто украшение, а символ подчинения, собачий ошейник, подавляющий волю слуги. На мгновение тот призадумался, будто выбирая наказание, которому желал подвергнуть слугу. Но за что? За связь с неуловимым наемником, или за преданность сыну фараона, тому самому Шадиру, чье имя было произнесено с такой странной интонацией?
- Когда-то я сказал тебе, что за спасение моей лошади можешь просить чего душе угодно, - намекнул фараон, призывая Наима вновь посмотреть на себя. В его глазах, обычно скрытых за маской величия, мелькнула легкая, уставшая искорка, которую юноша, несмотря на расстояние, приметил сразу.
- Я от своих слов не отказываюсь, поэтому моё снисхождение к тебе и станет тем самым подаренным желанием.
- Как прикажете! - машинально произнес Наим, вновь склонив голову.
- Как только великий Ра подарит нам свет, ты станешь прислуживать Шадиру, - вдруг ошарашил его фараон. На мгновение Наим дрогнул всем своим телом, не веря в услышанное. - Галштук вещь изысканная, и надевший его все цело отдает и тело и душу, тому кто даровал сие украшение.
- Тогда я распоряжусь, - с поклоном проговорил джати, поняв, что фараон, в своей мудрости и, возможно, в своем собственном понимании справедливости, даровал Наиму не наказание, а шанс. Кивнув, фараон вновь подал жест, и один из стражников, с лицом, не выражающим никаких эмоций, взял слугу под руку и потянул его от пола. Наим поднялся, все так же не веря в услышанное, но сразу же поклонился, чувствуя, дрожь в собственных коленях. Он не стал благодарить фараона за так называемое милосердие, и в сопровождении мужчин слуга покинул тронный зал.
***
Ранним утром, когда первые бледные лучи солнца ещё не успели проникнуть сквозь тяжёлые занавеси дворцовых окон, дворец пробуждался от сумрака. Воздух был прохладным и свежим, напоённым ароматом ладана и пыли древних каменных стен. Первые из появившихся слуг, получили неожиданный и странный приказ - собрать вещи молодого наследника и подготовить его к отъезду.
В просторных покоях Яфеу царил хаос: сундуки стояли раскрытыми, в них аккуратно укладывали дорогие ткани, свитки с записями и личные вещи юноши.
Тем временем во дворе, залитом мягким светом рассвета, уже была подготовлена лошадь - стройная и выносливая, с блестящей чёрной гривой, украшенной золотыми лентами. Вокруг неё стояла стража, а по копытами шуршал песок пустыни, ещё холодный после прошедшей ночи.
Храмы, где служили жрецы, простирались далеко за пределы дворца, разбросанные по бескрайним песчаным просторам пустыни. Решение фараона гласило, чтобы Яфеу не появлялся во дворце, и юноша, не желая ослушаться, выбрал самое дальнее место в пустыне, где служили жрецы. Это решение отца, конечно, не радовало многих, в том числе Нэахима. Стоя во дворе, он с большим разочарованием глядел на запряженную лошадь, ожидая, когда же появится младший из братьев.
Но была и отрада этому дню, его недовольство заполонило присутствие Шадира, что так же отказывался принимать решение повелителя. Скрестив руки на груди, и устремив взгляд куда-то вдаль, тот в отличие от Нэахима, старался не выставлять напоказ свои эмоции.
- Это не правильно, - произнес Нэахим, не стесняясь собственного разочарования.
- А, что ты можешь сделать первый наследничек? - усмехнулся Шадир, не скрывая собственного раздражения. Его слова, произнесённые с лёгкой иронией, были направлены не столько на то, чтобы задеть Нэахима, сколько на то, чтобы выразить своё собственное бессилие перед волей отца. Они конечно, не задели Нэахима глубоко, но неприятный осадок всё же появился, от упоминания о его новом статусе, который казался ему скорее бременем, чем привилегией.
- Каир не придёт?
- Сходи и спроси, мне до этого придурка нет дела, - пояснил Шадир всё так же колко, отводя взгляд. Успев это проговорить, он сразу заметил Яфеу, что не спеша покинул дворец, и уже облачившись в плотную накидку, направился к ним. Сказать, что юноша был расстроен или разгневан, было невозможно. Всё та же привычная маска безразличия, тот же холод и отстраненность, всё это не изменилось даже после случившегося.
- Яфеу! - с тяжестью в горле позвал Нэахим, двигаясь к младшему брату. Стоило ему приблизиться, как он замер, глядя прямо на юношу, что не желал даже смотреть в его сторону. Взгляд Яфеу был направлен на горизонт, на бескрайние пески, которые манили его своей свободой и одиночеством уже долгое время.
- Мне жаль! - произнёс Нэахим, чувствуя себя виноватым, словно он был причиной этого отъезда.
- Не стоит, решение фараона - закон и вам лучше меня это известно, сын любимый отцом, - проговорил Яфеу с холодными нотками в голосе. Но внезапная, почти неуловимая перемена в тоне Яфеу, заставила Нэахима протянуть руку. Теплая, мягкая ладонь, коснулась темных, непослушных прядей волос брата. Легкая, искренняя улыбка, подобная первому лучу рассвета, озарила лицо Нэахима, ведь, несмотря на блеск титулов и тяжесть короны, они братья, связанные кровью и общими воспоминаниями.
- Не имеет значение какой теперь у меня титул, ты мой брат, не стоит обращаться ко мне подобным образом, - попросил он с нескрываемой нежностью. Однако слова Нэахима, сказанные с такой нескрываемой нежностью, заставили Яфеу напрячься. Его взгляд, обычно спокойный и задумчивый, метнулся к Шадиру, который, казалось, намеренно затягивал прощание, будто пытаясь удержать ускользающее время. Яфеу сам двинулся к брату, полностью завладев его вниманием, и стоило ему приблизиться, как раздраженный взор Шадира, обычно полный озорства и тепла, опустился на него, но губы, привыкшие к легкой, дразнящей улыбке, остались сомкнутыми.
- Служение в храме, будет долгим, скорее всего это наша последняя встреча, - пояснил Яфеу ровно, но с ноткой неизбежности в голосе.
- Нет, не последняя! - машинально ответил Шадир, и протянул руку к лицу брата. Его пальцы, теплые и сильные, коснулись шелковистой щеки, и Яфеу сразу ощутил, как они напряглись, словно желая сжать его лицо с невероятной силой, удержать, не дать уйти.
- Всё изменится, и тогда я лично привезу тебя домой, - произнес Шадир с такой холодной, стальной уверенностью, что казалось, она могла пошатнуть даже непоколебимую веру фараона. Яфеу почувствовал, как тяжесть опустилась на его плечи, и легкий ком, словно незваный гость, застрял глубоко в груди. Он не считал это место домом, не видел здесь семьи, лишь холодные стены и чужие лица. Но слова Шадира отозвались в нем чем-то непонятным, чем-то, что юноша сам не мог объяснить.
Сделав шаг в сторону брата, Яфеу прикоснулся лбом к его груди, чувствуя биение сильного сердца. Его руки, будто ведомые этим незнакомым доселе чувством, обвились вокруг талии Шадира, крепко, будто пытаясь найти опору. На мгновение даже Нэахим, наблюдавший эту сцену, растерялся, но Шадир, казалось, был готов к этому. Он опустил руки на тонкие плечи юноши, сжал их сильнее, прижимая младшего брата к себе, словно пытаясь защитить от всего мира.
- Надеюсь, тогда ты станешь фараоном, - прошептал Яфеу так тихо и легко, что его слова, казалось, растворились в воздухе, чтобы их услышал лишь Шадир. Но и без его слов, украшение двора прекрасно понимал, что для того, чтобы изменить все, ему придется вырваться вперед, пройти сквозь тернии и опасности. Это будет долгий и опасный путь, полный испытаний, но Шадир пойдет по нему, не смотря на риски, что могут возникнуть при достижении этой цели.
Прошло несколько минут, и вот Яфеу, в сопровождении молчаливой стражи, покинул дворцовые стены. Юноша не обернулся, словно боялся вновь столкнуться с пронзительными взглядами братьев, или, что еще хуже, увидеть кого-то, кто так и не вышел с ним попрощаться. Отбытие принца сопровождал торжественный, но скорбный звук барабанов, что повис в воздухе, призывая многих бросить последний, долгий взгляд в удаляющуюся фигуру.
Вот и Каир, расположившись на перилах собственного балкона, сжимая в руке тяжелый винный кувшин, смотрел, как Яфеу покидает отчий дом, без права вернуться в родные стены. Он не стал его провожать, не стал прощаться, будто не видя в этом никакого смысла, будто все слова уже были сказаны, а чувства высказаны. И все же, сейчас он смотрел, как юноша уходит, как его силуэт растворяется в золотистой дымке рассвета, унося с собой часть его собственной души. В его глазах, обычно полных скрытой силы и властности, мелькнула тень чего-то похожего на сожаление, но оно было быстро подавлено, погребено под толщей долга и амбиций.
- Благой сын? - раздался голос Гиэля чуть взволнованный но привычно ровный и чуткий. - Мне начать подготовку к празднику Опет?Опет - это праздник, что был одним из ключевых в Древнем Египте. В его честь фараон вместе с первым наследником, указанным на трон, проводил процессию в столице. Праздник подразумевал перерождение, поэтому на нём обычно проводилась церемония повторной коронации фараона, и участие наследника было важным элементом ритуала, так как праздник укреплял родовую линию фараона и легитимизировал передачу власти.
- Теперь это не моя забота, - холодно отмахнулся Каир, делая глоток густого, терпкого вина прямо из глиняного кувшина.
- О чём вы? - удивился Гиэль. Он смерил взглядом мужчину с ног до головы, и после остановил его на усталом, но все еще гордому лицу наследника.
- Ночью, отец передал право первенства Нэахиму, теперь он занимает место подле него! - коротко рассказал тот, с такой же небрежностью, с какой отбрасывал надоедливую муху. Вот только эта ошарашившая слугу новость, как внезапный удар молнии, буквально повергла его в неконтролируемый шок. Личный слуга наследника, коему было присвоено первенство на трон, выделялся из общей массы. Он буквально стоял на вершине, даже среди других слуг принцев. С передачей этого права, ушло и само место Гиэля, то самое, что он занимал годами службы Каиру, место, которое давало ему вес и уважение.
«Нет, не может быть... Теперь Вахид...», - прозвучала мысль в голове Гиэля. Она буквально впилась в мозг словно заноза, заставляя его раз за разом представлять своё падение в бездну, в холодную, беспросветную тьму. Казалось, это не должно было быть правдой, так не могло случиться, ведь он был верен, он служил верой и правдой. Но стоило ему лишь заметить во дворе, среди яркого солнечного света, Вахида, его соперника, в компании второго сына фараона, как реальность, жестокая и неумолимая, взяла верх. Неужели его и вправду лишили места под солнцем? Убрали в тень, как ненужную, сломанную вещь? Нет, это не могло быть правдой, и Гиэль, сжимая кулаки до побеления костяшек, отказывался верить в услышанное, в эту горькую, обжигающую правду.