Глава 43
После трагедии, что охватила дворец фараона, даже солнце начало печь не так ярко, как прежде. Воздух, прежде наполненный ароматами благовоний и шелестом шелков, теперь казался тяжелым и пропитанным тревогой. Весть об отравлении второго сына повелителя, словно туман, окутало дворцовые стены. Стража, обычно лишь формально патрулирующая коридоры, теперь превратилась в неумолимую силу. Слуги, прежде сновавшие туда-сюда с деловитой суетой, отныне передвигались осторожно, не смея покидать дворец без особого разрешения начальника прислуги.
Рядом с Нэахимом, день и ночь, не отходя ни на шаг, находился благой сын. Пока один сын старожил непробудный сон, фараон, выбивал правду из схваченного Вахида. По слухам парень всё ещё отрицал свою вину, пытаясь убедить фараона, что никогда бы не посмел причинить вреда своему принцу. Но чем больше он упирался, тем злее и решительней становились действия правителя.
Но не смотря на всю эту суматоху, на этот клубок страха, подозрений и скорби, Наим так и не возвращался к своим обычным обязанностям. Он сидел в комнате Тотэйя, сгорбившись, на кровати товарища, обдумывая то, что ранее сказал Шадиру в порыве ярости. Но не смотря на это Наим желал разобраться, понять, что произошло, и, если возможно, помочь Вахиду. Вот и сейчас он прокручивая в голове детали, пытался найти ту самую ниточку, которая могла бы распутать этот клубок лжи и предательства. В этот момент, порог переступили Абиль и Тотэй, что сразу приметили своего товарища, что погряз в тяжелых раздумьях, полностью игнорируя их присутствие.
- Наим! - тут же позвал Абиль, заставляя того покосится на них. - Хватит уже сидеть, ты ничего не изменишь.
- Почему? - прорычал парень, с явным недовольством.
- Почему? Тебе сказать почему? - подал голос Тотэй, с нескрываемым раздражением скрестив руки на груди. Юноша тут же впился глазами в Наима, будто осуждая его действия или скорее всего бездействия, отведенные на размышления, что никакого результата не принесли.
- Вахид не сделал бы этого, - вдруг произнес Наим.
- Почему ты так в этом уверен? - возмущенно спросил Тотэй. Парень хотел было ответить на его вопрос громко и ясно, но почему-то сдержался. Он сразу вспомнил в каких отношениях были Нэахим и Вахид, вспомнил ту нежность, что скользила между ними, стоило им оказаться наедине, и в итоге промолчал, так и не ответив на заданный вопрос.
- Ты поговорил с Шадиром? - спросил Абиль. Стоило ему произнести это, как Наим напрягся всем телом, невольно вспомнив последний диалог с украшением двора. Наим буквально оскорбил его, позволил себе сказать лишнего и ушёл проигнорировав приказ Самины остановится. С того дня он не видел Шадира, и не приступал к работе, будто избегая этого человека.
- Ладно мне надоело, - вдруг заявил Тотэй размашистым шагом направившись к корзине с грязным бельём. Недовольно схватив её и оторвав от пола, юноша смерил Наима холодным недовольным взглядом, открыто осуждая его протест. - Хочешь сиди здесь, но я получать нагоняй не собираюсь.
- Тотэй! - тут же позвал Абиль, привлекая к себе внимание юноши.
- Лезти в это я не собираюсь. Дела знати нас не касаются, и я в этом убедился на собственной шкуре, - решил напомнить тот, гордо вздернув подбородок, словно пытаясь придать себе значимости, которой, как он знал, ему не хватало. После, с полной корзиной, источающей терпкий запах использованного белья, Тотэй стремительно покинул комнату, решив незамедлительно вернуться к своим обязанностям.
Довольно быстрыми, почти бегущими шагами юноша пересек большую часть дворца, минуя величественные залы, и наконец оказался на задней стороне двора. Именно там, в центре всеобщего великолепия колонн и стен, которые казались неприступными стражами, расположился холодный, облицованный серым камнем фонтан, предназначенный для стирки белья.
Тотэй первым делом поставил тяжелую корзину на широкий каменный бортик, а затем, быстрыми, даже резкими движениями, принялся вынимать бельё. Оно было разным: от тонких, почти невесомых рубашек до плотных, грубых тканей. Юноша аккуратно разложил его по цвету, создавая на бортике фонтана аккуратные стопки: от белоснежного, еще помнящего солнце, до серого, уже тронутого временем и грязью.
Он взял деревянный таз, и сразу зачерпнул воды, собираясь развести в емкости мыльное средство, аромат которого был едва уловимым, но привычным. Но прежде чем приступить к стирке, и полностью раствориться в своих обязанностях, юноша вздрогнул, как только услышал своё имя, произнесенное с привычным, леденящим душу холодом.
- Тотэй!
Резко дернувшись, словно от удара, слуга обернулся, и деревянный таз с холодной водой мгновенно выскользнул из его ослабевших рук. Деревянная емкость с глухим стуком ударилась о камень, а брызги ледяных капель расплескались в стороны, осев прямо на ноги высокого мужчины, что и стал причиной его испуга. Тотэй замер в легком изумлении и даже раздражении подняв взгляд на статную фигуру благого сына. Каир буквально возвышался над ним, полностью игнорируя промокшие сандалии и влажные, прилипшие к ногам полы своего сидона.
- Благой сын! - выдохнул Тотэй сквозь зубы, чувствуя, как к горлу подступает горечь. Однако он не успел даже осознать всей ошибки, которую совершил, произнеся это с такой интонацией, и принести извинения, как сразу же поклонился в знак уважения, мысленно начиная ругаться на себя за свою несдержанность и неосторожность.
«Да чтоб вас всех...».
- Пошли со мной! - резкий приказ Каира заставил слугу вздрогнуть. Мужчина, не дожидаясь ответа, гордо выпрямился, и после направился к дворцу, не оставляя места для сомнений или колебаний. В такой ситуации расспросы были не неуместны и Тотэйю, ничего не оставалось, как молча подчиниться.
Юноша последовал за ним, сохраняя привычную, почтительно-отстраненную дистанцию, но стараясь не отставать. В полной, гнетущей тишине, нарушаемой лишь отдаленным шелестом тканей и скрипом кожаных сандалий, Каир миновал внешние покои, где жизнь дворца текла своим чередом, и решительно двинулся вглубь, туда, где царила иная атмосфера, более уединенная и напряженная. Он не оборачивался, не замедлял шаг, его взгляд был устремлен вперед, словно он видел невидимую цель. А слуга, как верная тень, покорно следовал за ним.
Однако, когда они приблизились к покоям второго сына фараона, к месту, где воздух казался более плотным и насыщенным ароматами благовоний, юноша едва заметно, удивленно поднял брови. Это было лишь мимолетное выражение, которое могло остаться незамеченным, но в его глазах мелькнула тень недоумения, прежде чем он вновь принял свое обычное, непроницаемое выражение. Темп слуга, конечно, не сбавил, и как только стражники увидели приближение наследника, они не сговариваясь распахнули тяжелые двери, украшенные искусной резьбой.
Тотэй на мгновение замер в нерешительности, а его взгляд скользнул по роскошному убранству покоев, по золотым узорам на стенах, и по тяжелым, бархатным драпировкам. Но, проглотив комок в горле, который, казалось, образовался от напряжения и предвкушения, слуга переступил порог царских покоев, продолжая следовать за Каиром. Его взгляд, как и положено слуге, оказавшемуся в присутствии высшей власти, тут же упал на ложе, скрытое полупрозрачными, струящимися занавесками. Именно там, среди мягких, тонких шелковых простыней, в лучах дневного солнца, проникающих сквозь высокие окна, лежал сын любимый отцом, чьё бледное, почти прозрачное лицо, обрамленное золотыми прядями волос, было видно даже сквозь колышущуюся ткань.
Тем временем Каир лишь мельком взглянул на брата, а после пройдя к обтянутому тканью креслу опустился в него. Проведя рукой по лицу будто смахивая наваждение мужчина наконец поднял взгляд на юношу, что все еще ждал как покорный пес, пока ему дадут команду.
- С сегодняшнего дня ты освобождаешься от работы во дворце, - вдруг сообщил тот, заставив Тотэйя покосится на себя. - Будешь ухаживать за наследником.
- Почему я? - машинально спросил Тотэй, не понимая, по какой причине его, слугу второй ступени, взяли на эту роль. Как правило, лишь те, кто прислуживал принцам, или слуги высшей ступени могли заниматься подобным. Присмотр за наследником был не простой задачей, особенно при таких тяжелых обстоятельствах, что юноша сейчас наблюдал.
- Потому что я так решил, - коротко ответил Каир, устало, но строго прищурив глаза. Теперь-то вся общая картина сложилась. Каир лично следил за состоянием брата и, казалось, был не очень уверен, что именно Вахид отравил принца. Поэтому теперь все слуги попали под его подозрения. Похоже, мужчина тайно пытался вычислить, кто же все-таки был истинным отравителем, но из-за присмотра за Нэахимом, оставить его не мог.
- Ладно, - с тяжелым вздохом смерился Тотэй.
- На меня внимания не обращай, просто делай свою работу, - распорядился Каир смерив слугу оценивающим внимательным взглядом.
«Да конечно, как будто это так просто», - про себя подметил Тотэй, и снова переведя взгляд на Нэахима, теперь двинулся к царскому ложу. Не спеша обойдя угол постели и раздвинув занавески, он сразу же оглядел бледное лицо второго наследника. Пересохшие, потрескавшиеся губы, чуть сероватые впадинки вокруг глаз и бледная, почти прозрачная кожа. Если не приглядываться, казалось, что сын любимый отцом уже давно походил на мертвеца, но нет, он дышал, и это было главное, что имело значение. Его грудь едва заметно вздымалась под тонкой тканью ночной рубашки, а дыхание было поверхностным и прерывистым.
Отбросив все ненужные мысли, Тотэй и впрямь заставил себя игнорировать Каира. Первым делом, юноша снял тугую повязку с запястья Нэахима, медленными и точными движениями освободив руку от пут, а после и от сухих лекарственных трав, которые, казалось, впились в кожу. Сразу приметив темный браслет, образовавшийся из-за потемневшей кожи и пятен, Тотэй напрягся, осматривая руку наследника. Кожа в этом месте была грубой на ощупь, словно обожженной, и от нее исходил слабый, неприятный запах. Его внимание перешло на тумбу, где стояли склянки с лекарствами и маслами для дальнейшего применения, с подробными инструкциями, написанными каллиграфическим почерком. Прочитав небольшой текст на папирусе, Тотэй сначала нанёс густую, прохладную лекарственную мазь на потемневший участок кожи, а затем, используя свежую, мягкую повязку, вновь обмотал руку наследника, стараясь не причинить боли.
После так же, следуя инструкциям, Тотэй разбавил заранее приготовленный отвар - ароматный, с нотками трав и чего-то терпкого - и, смочив кусок мягкой ткани, протёр им пересохшие губы Нэахима. Последним шагом стало обтирание, которым слуга занялся с особой тщательностью. Он аккуратно протирал тело принца влажной губкой, смоченной в прохладной воде с добавлением успокаивающих трав, стараясь очистить кожу от накопившейся за день усталости и жара.
Лишь когда наступили сумерки, и за окном сгустилась темнота, он зажёг лампы. Их мягкий, мерцающий свет, падая на лицо Нэахима, делал его ещё бледнее и болезненнее, подчеркивая синеватые круги под глазами и тонкие, напряженные черты. Периодически Тотэй промакивал лоб и лицо принца влажной тряпкой, собирая капли пота, которые выступали даже в прохладе комнаты, стараясь снять приступы жара, которые, казалось, накатывали волнами.
Каир тем временем уже уснул в том же самом кресле, на мгновение поддавшись всепоглощающей усталости. Его дыхание стало ровным и глубоким, а голова склонилась на грудь. После отравления брата прошло много времени, и казалось, он все эти дни проводил только с ним, не отходя ни на шаг, в отличие от Шадира, который так и не показывался, словно растворившись в воздухе.
Когда ночь вступила в свою полную силу, и тишина в комнате стала почти осязаемой, Тотэй наконец смог приподняться с кровати наследника. Он осторожно укрыл того тонкой простыней, и потер уставшую поясницу, ощущая ноющую боль от долгого сидения. Тихо, почти на цыпочках, слуга направился к двери, чтобы не нарушить покой спящих. Краем глаза он мельком взглянул на Каира, чье лицо в полумраке казалось еще более изможденным, и только после этого медленно приоткрыл дверь, приковав к себе внимание одного из стражников, стоявшего на посту.
- Нужна холодная вода... - произнес тот вновь с опаской покосившись на благого сына, что продолжал спать в неудобном кресле. - И принесите ужин, благому сыну.
Удовлетворённо кивнув стражник тут же направился выполнять так называемое поручение, а Тотэй прикрыв дверь устало потянулся обведя взглядом комнату наследника. Прекрасно понимая, что сон теперь отошёл на второй план слуга вернулся к принцу. Вот только не успел он занять свое место, как гром среди ясного неба раздался уставший, но такой же холодный голос Каира.
- Можешь почитать что-нибудь если хочешь.
- Прекратите меня пугать, - прошипел Тотэй, ощутив как сердце чуть не ушло в пятки. Тут же юноша столкнулся с взглядом наследника, и поспешно отвернулся, намеренно избегая его глаз. - Слугам не положено читать царские свитки.
- Я разрешаю, - спокойно и легко ответил тот, скрестив руки на груди в привычной манере.
«Издевается?» - нахмурив брови подумал Тотэй. Но прежде чем он успел озвучить свои сомнения, в дверь раздался тихий, но настойчивый стук. Не теряя ни секунды, юноша быстро поднялся, и направился к выходу, где у дверей стоял стражник, держащий в руках серебряный поднос с едой. Тотэй осторожно принял принесенное угощение, и сращу понёс его к столу. Поставив поднос на стол, он обернулся и заметил, как Каир, поднял бровь, в легком удивлении.
- Вы весь день тут просидели. Голод не поможет излечить сына любимого отцом, - пояснил тот, ставя поднос на стол. После забрав у стражника кувшин с прохладной водой, Тотэй поблагодарил мужчину, и вернулся к Нэахиму. Словно в замедленной съёмке, он смочил чистую тряпку в прохладной воде и осторожно промокнул шею и лицо наследника. Казалось, Нэахим, погружённый в свой недуг, не ощущал прикосновений, но Тотэй чувствовал, как его собственное сердце сжимается от беспокойства. Он действовал механически, но в каждом движении была забота, которую парень старался скрыть за внешней невозмутимостью. Он не мог не заметить, как Каир всё это время внимательно наблюдал за ним, не прикоснувшись к еде. Пронзительный, орлиный взгляд первого наследника буквально буравил его спину, и Тотэй старался не реагировать, сосредоточившись на своей работе.
- Считаешь Вахид мог отравить Нэахима? - внезапно спросил благой сын, гордо вскинув подбородок.
- Я не лезу в дела знати и фараона, - отмахнулся слуга, чуть грубее чем сам рассчитывал. Однако мужчина не заметил этой пренебрежительно нотки, и Тотэй решил сам себя поправить. - То-есть, слугам не положено вмешиваться в дела дворца.
- А ты умный мальчишка.
- Все имеет свои последствия, - пояснил юноша, наклонившись к кувшину с водой. Только сейчас, когда тот подставил спину под тусклый свет ламп, Каир смог разглядеть неровные, грубые линии, что четко прорисовались за тонкой, почти прозрачной тканью его синдона. Глубокие шрамы, будто высеченные острым клинком, свидетельствовали о жестоких телесных наказаниях, что заставило мужчину мгновенно перенестись в прошлое. Перед глазами, словно вспышка молнии, пролетело первое столкновение с Тотэйм: испуг, застывший в его широко распахнутых, как у загнанного зверька, глазах, и дрожащий голос, подобный перепуганному щебетанию птенца, выпавшего из гнезда. Стоило лишь вспомнить всё это, как Каир резко, почти с рывком, поднялся с кресла, и размашистым, уверенным шагом направился к юноше.
Едва он замер перед слугой, как Тотэй, будто на автомате, вскинул на него своих хмурых и раздраженных глаз. Теперь же, глядя в его лицо, Каир не заметил того ярого, всепоглощающего страха, что ранее метался во взгляде юноши. Не было того ужаса, что когда-то сковывал его тело ледяными тисками, и даже едва заметной дрожи, проскальзывающей по коже, как от холодного ветра. И почему-то, глядя в его спокойное, почти безмятежное лицо, мужчина внезапно улыбнулся, а после направился к двери, под вопросительным, полным недоумения взором Тотэйя.
- Как закончишь поешь, - дал тот распоряжение, прежде чем скрыться за массивной резной дверью. как только тот ушёл, Тотэй с легкой растерянностью посмотрел на поднос с нетронутыми блюдами,. Тяжелый вздох, сорвавшийся с губ юноши, был полон горечи и усталости, и этот звук заставил его невольно поежиться, будто смахивая с себя остатки этого тягостного, давящего присутствия.
***
Ледяной страх сковал Вахида, пробирая до костей. Холод мрамора проникал сквозь тонкую ткань его одежд, словно пытаясь заморозить парня изнутри. Стальные оковы, туго обхватившие запястья, впились в кожу, оставляя жгучие, пульсирующие следы, которые казались еще более болезненными в этом ледяном плену. Стоя на коленях перед величественным троном, слуга не смел поднять глаз, лишь уставившись на свои дрожащие, испачканные руки, которые казались чужими и бесполезными.
Фараон, восседавший на своем месте был напряжен, а его взгляд, острый и непоколебимый, сверлил Вахида насквозь, проникая в самые глубины его души. Но даже в этом образе, подобном самому Нилу, читалось нарастающее нетерпение. Сын фараона, его наследник, его продолжение, все еще не приходил в себя, а виновник, этот жалкий слуга, упорно молчал, отказываясь признать свою вину. Гнев владыки нарастал, угрожая смести все на своем пути, и он был готов прибегнуть к самым суровым мерам, чтобы добиться признания.
- Ты пытался убить моего сына? - спросил фараон, всё так же твёрдо, заставляя измученного Вахида вздрогнуть. - Ты его отравил?
- Повелитель... я этого не делал, - произнес Вахид, вытянув руки будто в молитве сжав их в замок. - Я никогда не причинил бы вреда принцу.
- И я должен поверить в твою невиновность? - громко спросил мужчина, ударив кулаком по подлокотнику.
- Молю вас владыка, позвольте мне увидеть сына любимого отцом.
- Молчать! - рык фараона прокатился по тронному залу, эхом отражаясь от высоких сводов, как грозное предупреждение. Медленно, с достоинством, которое могло принадлежать только правителю Египта, он оторвался от своего трона. Мужчина окинул слугу презрительным взглядом, лишенным всякого тепла, всякого сочувствия, а затем перевел внимание на стражу, стоящую по стойке смирно. Словно пытаясь взять себя в руки, или, возможно, смягчить свой гнев, чтобы не выдать всей глубины своей боли, правитель направился к Вахиду.
- Мои дети - это свет моего дома. Продолжение династии, охраняемой самими богами! - громко произнес фараон, заставляя даже стражу выпрямится в гордой манере. - Они будущее Египта, а ты посмел нарушить высший закон посягнув на жизнь одного из них.
И вот слезы горькие и предательские, проложили мокрые дорожки по щекам Вахида. Но даже в этот момент, когда мир вокруг казался рушащимся, он заставил себя посмотреть в высеченное из камня лицо фараона. В глазах правителя слуга видел лишь бездонное презрение, словно он был ничтожной пылинкой, случайно занесенной ветром на дорогу могущественного царя, которую тот готов был смести одним движением ноги.
- Пусть Маат засвидетельствует твой грех. Не хочешь раскаяться передо мной, значит сделаешь это перед богами, - объявил фараон, и подал едва заметный знак. Стражники, мгновенно схватили Вахида под руки, резко отняв его от пола, будто тот был неодушевленным предметом. - Уведите!
- Повелитель... я никогда не посмел бы сделать больно наследнику, - отчаянно воскликнул Вахид, но фараон уже отвернулся, не желая слушать его слова, что походили на жалкий, надоедливый лай. - Я люблю Нэахима!
Эти слова, произнесённые с надрывом, вырвались из груди Вахида, и разнеслись эхом по залу, смешиваясь со звоном цепей. Фараон замер, стража застыла, а вместе с ними Вахид, что уже дрожащими от слёз глазами смотрел на величественную спину владыки. Затем мужчина медленно обернулся, и его взгляд, острый и пронзительный, впился в слугу, посмевшего такое заявить.
- Я люблю его повелитель! Я никогда... не смог бы оборвать жизнь... любимого мне человека!
- Что за вздор?! - прорычал фараон, с нескрываемой в голосе яростью.
- Нэахим - моя жизнь! Если бы боги спросили меня о самом драгоценном даре, который они мне послали... я бы указал на него, - признался парень, безвольно повиснув в крепких руках стражи. После этих громких слов, которые никак не укладывались в голове фараона, после признания этих чувств, которые казались ему немыслимыми, голос Вахида перестал дрожать, а желание противиться иссякло, оставив лишь опустошение. - Я нарушил лишь этот закон владыка. Я посмел любить того, кого коснулся великий Ра. Посмел ступить в воды Нила не ногами, а сердцем...
Но фараон лишь продолжал слушать, будто видя в каждом слове Вахида не признание в любви, а скорее отчаянное раскаяние, попытку оправдать свой проступок. Он видел лишь пятно, которое не просто запачкало его сына, а казалось, практически поглотило его, исказив его сущность. Но даже если Вахид был обычным слугой, просто безвольным рабом, чья жизнь не имела никакой ценности, фараон не мог отрицать искренность его слов.
- Прошу повелитель... скажите он жив? - спросил юноша, с последней искоркой надежды. Но даже если всё сказанное было искренним, сейчас оно уже не имело значения. Закон был нарушен, честь семьи запятнана, и никакие признания в любви не могли искупить этого. Мужчина молча развернулся, и направился к трону, всё так же гордо и холодно, а Вахида повели обратно в темницу, где отныне свет для его существования был запретным плодом. Таковым было наказание фараона: поместить виновника в вечную тьму, до скончания жизни. Раз он посмел коснуться света, пренебрегая правилами, лишь смотреть, то больше ни один луч не будет присутствовать в его жизни. Его забудут, как и многих, кто переступал великий божественный закон, что охранял порядок и чистоту крови фараонов. Тьма охватит парня, густая и непроглядная, но даже в ней Вахид всегда будет верить, что в глубине его сердца, любовь к Нэахиму, не погаснет.