Глава 31
Тотэй блуждал по темным, извилистым коридорам, где тени танцевали на стенах, словно призрачные танцоры. Но мысли его были заняты не лабиринтами дворца, а диалогом с Каиром. Слова благодарности, такие простые и неожиданные, никак не выходили из головы, как застрявшая в горле кость. Он, обычный раб, привык к безразличию, к тому, что его труд не стоит даже простого «спасибо». А уж от наследника фараона юноша и вовсе не ждал ничего подобного.
Остановившись у массивной, холодной колонны, Тотэй тяжело вздохнул, подняв взгляд к высокому, расписанному потолку, словно там, в вышине, скрывался ответ на мучивший его вопрос: «Почему?». Но раздумья прервали шаги, эхом разнесшиеся по коридору. В темноте показались силуэты, медленно выплывающие из мрака. При свете факелов, отбрасывающих пляшущие тени, Тотэй сразу узнал огненно-рыжие пряди длинных волос и ровную, горделивую спину третьего сына фараона, который неспешно прогуливался по дворцу в компании служанки, чье лицо было скрыто в тени.
Собравшись с духом, будто воин перед битвой, Тотэй быстрым шагом направился за принцем и вскоре догнал его. Шадир лишь мельком взглянул на слугу, который тут же опустился на колени, склонив голову в знак почтения.
- Украшение двора, прошу помогите! - произнес Тотэй, не поднимая головы. Он знал, какое выражение застыло на лице наследника - надменное, равнодушное, но выбора не было. Вопреки правилам и страху, пронзившему тело ледяной иглой, Тотэй продолжил:
- Наима по приказу благого сына заперли в темнице, - выдавил юноша.
- И? - произнес Шадир, его голос был холоден, как лед, и лишен всякого сочувствия.
- Прошу вас, его подозревают в убийстве, но Наим... он не мог этого сделать, - уверял Тотэй, пытаясь прогнать дрожь в голосе, которая все равно прорывалась наружу.
Шадир оглядел его замершую на коленях фигуру, взгляд скользнул по поникшей голове, по дрожащим плечам, и на его губах мелькнула легкая, презрительная усмешка. Он ничего не ответил и спокойно развернулся, после чего послышались удаляющиеся шаги, эхом прокатившиеся по дворцовому коридору, словно удары молота по наковальне. Звук был настолько оглушительным, что Тотэй перестал слышать даже собственное сердце, которое, казалось, замерло в груди. В горле застыл ком обиды и унижения, горький, как яд. Он пытался подавить его, ведь вместо отказа получил полное, унизительное игнорирование своей просьбы.
Не оборачиваясь, продолжая идти вперед, Шадир казалось, погрузился в собственные мысли. Однако этот внутренний мир был разрушен не голосом со стороны, и не отдаленным шумом в глубине дворца, а простым, холодным лунным блеском. Он остановил сына фараона, заставив его невольно вскинуть глаза на бархатное, усыпанное бриллиантами звёзд небо.
- Украшение двора? - позвала Самина, заметив легкое, едва уловимое напряжение, сковавшее широкие плечи наследника.
- Можешь идти, - бросил он через плечо, не удостаивая её взглядом. Служанка замерла на месте, словно статуя, а Шадир, больше ничего не сказав, направился прочь под ее чуть взволнованным, но уже отступающим взглядом. В немом одиночестве, Шадир блуждал по пустынным коридорам дворца, где тени танцевали в призрачном свете луны, пока наконец не добрался до нужной ему двери. Он не стал брать даже факел, будто не боясь той тьмы, что охватила все его тело, проникая в самые глубины души. С гордо поднятой головой, третий сын фараона миновал лестницу, ведущую в сырое, мрачное подземелье, и буквально сразу впился взглядом в замершего у двери стражника. Мужчина, изумленный его внезапным появлением в столь поздний час, вздрогнул, но Шадир, будто почувствовав что-то, приблизился к одной из множества запертых дверей.
- Открывай! - приказал он с привычным, леденящим душу холодом в голосе, который не оставлял места для сомнений. Стражник, не смея ослушаться, спохватившись, бросился к двери, звеня связкой ключей. Стоило поддаться замку, как раздался тяжелый, протяжный скрип петель, как стон старого дерева. Дверь темницы распахнулась перед Шадиром, и он тут же оглядел темное, холодное пространство, возникшее перед глазами. Каменные стены, пропитанные затхлым, тинным запахом сырости и отчаяния, песок на полу, грязный и скомканный, а после и фигуру, замершую в одном из четырех углов.
Краем глаза заметив, что стражник уже был готов вскрикнуть, дабы разбудить спящего, Шадир остановил его резким жестом руки, и, не дожидаясь, переступил порог темницы. Легкой, почти бесшумной поступью он приблизился к стене, где, свернувшись калачиком, замер Наим. Слуга легко сопел, обхватив свои тонкие плечи, словно пытаясь удержать остатки тепла. Даже в кромешной темноте Шадир без труда разглядел его бледное, притягательное лицо, освещенное лишь призрачным светом, проникающим сквозь щели. И, присев, он протянул руки к хрупкой фигуре. Сильные пальцы в мгновение подхватили юношу, отрывая его от земли слишком медленно, чтобы не потревожить безмятежный сон, но слишком быстро, чтобы Наим по инерции вздрогнул. Стоило ему оказаться в руках наследника, как ладони, будто по привычке, обхватили сильные плечи Шадира, пытаясь согреться в этом холодном, враждебном мире.
Третий сын фараона задерживаться не стал и сразу вынес слугу на руках, поразив стражника, который не смел даже возразить, лишь провожая их взглядом. Шадир направился прочь, оставив после себя лишь холод, что ветром прокатился по стенам темницы, задев даже наемника, что, глядя в щель отсыревшей двери, впился взглядом в его удаляющуюся спину.
«Наим!», - прозвучало имя в его голове, заставляя скованные руки приобрести форму кулаков, а желчь подняться к горлу. В этом имени, словно в эхе, отражались и гнев, и бессилие, и какая-то странная, необъяснимая боль. Наемник, чье лицо было скрыто в тени, чувствовал, как холод проникает в его кости, но это был не просто холод темницы, а нечто иное - предвестник бури, что назревала в стенах дворца.
***
Утро встретило Наима нежным прикосновением солнца, пробивающимся сквозь веки. Он потянулся, не открывая глаз, наслаждаясь теплом, ласкающим кожу. Уткнувшись лицом в мягкие подушки, парень вдохнул свежий, ароматный воздух, пропитавший ткань. Казалось, его окутало облако из легчайших перьев - такое уютное и мягкое. Просыпаться совсем не хотелось, но настойчивое солнце взяло свое, и Наим, снова потянувшись, наконец разлепил глаза.
Перевернувшись на спину, он уставился в потолок, все еще борясь с желанием вернуться в мир сновидений. Но реальность быстро вернула его к жизни. Парень резко сел, оглядывая знакомую роскошную мебель и занавески. Вокруг были не холодные стены темницы и не всепоглощающая тьма, а блеск и великолепие, что мгновенно отрезвило разум.
- О, нет, - выдохнул Наим, осознав, что проснулся в покоях Шадира. Отбросив тонкое одеяло, он поспешно встал, оглядываясь в поисках наследника фараона, и вот взгляд приковал величественный силуэт, замерший на террасе. К горлу тут же подступил ком, а внутри что-то скрутило так сильно, что Наим невольно прикусил губы. Но при этом он, словно завороженный, тайком смотрел на Шадира в лучах утреннего солнца. Золото на его руках блестело, волосы пылали огнем, а белоснежный синдон, тонкий и струящийся, подчеркивал рельефы стройного, крепкого тела.
Собравшись с духом и пытаясь подавить возникшее волнение, Наим направился к террасе, минуя прозрачные занавески, сотканные из тончайшего шелка, и роскошные ковры, чьи узоры переливались под ногами. Однако приближаться к принцу он не стал, стараясь соблюдать установленные во дворце правила. Робко замерев за спиной принца, Наим неловко опустил глаза, словно стыдясь своего присутствия в его покоях, чувствуя себя неуместным среди этого великолепия.
- Не чего сказать? - вдруг спросил Шадир, обернувшись. Слуга вздрогнул, устремив взгляд на его лицо, залитое солнечными лучами, на глаза цвета холодного янтаря, в которых, казалось, отражалось само солнце, и губы, только что задавшие вопрос, чуть приоткрытые, манящие.
- Извини... - выдавил Наим, чувствуя, как краснеют щеки.
- За что? - тут же спросил принц, двинувшись к слуге.
- То есть, спасибо... - быстро спохватился юноша, вновь опустив глаза в пол, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение, которое отдавалось гулким эхом в ушах. Но Шадир приблизился к нему так близко, что жар его дыхания, сладковатый и пряный, прогнал мурашки по коже Наима. Дыхание застыло, а горло сдавило комом, который Наим не мог игнорировать. Медленно и нерешительно он взглянул на Шадира, столкнувшись с его нависшим взглядом. К лицу подступил румянец, стоило лишь заметить его губы, привычно изогнувшиеся в легкой ухмылке, обещающей что-то запретное. Слуга тут же вспомнил их жар, их соблазнительный вкус, возникший из ниоткуда. Но Шадир ничего не делал, будто выжидая, что предпримет Наим в этой ситуации, заставляя его сердце биться еще быстрее.
- Как ты... узнал?
- Ты важен для своих друзей? - вопросом на вопрос ответил Шадир, давая подсказку вместо ответа. Но Наим понял его без слов и был искренне благодарен за то, что встретил начало нового дня не в холодной темнице, а в покоях Шадира, где царила такая непривычная для него роскошь.
- Никак не пойму... - вдруг произнес Наим, чуть замявшись. - Играешь ты со мной или нет.
- Что в этом плохого? Игрушки есть у всех, даже у фараона, - усмехнулся Шадир, заметив легкое замешательство на лице слуги, словно наблюдая за пойманной птицей.
- Раз я игрушка, то какую игру ты ведешь Шадир? - спросил Наим, не отводя взгляда. Этот вопрос был неожиданным для наследника фараона, и на секунду юноша заметил, как в его глазах вспыхнул странный холодный огонек, как отражение далекой звезды. Однако он тут же исчез, сменившись ухмылкой на лице принца, чуть более зловещей, чем было изначально.
- У меня столько вопросов, которые я сам не понимаю, - признался Наим, заметив, как брови Шадира чуть нахмурились, будто он пытался разгадать сложную загадку. - И почти все они касаются тебя.
Каждое слово, что срывалось с губ, отдавалось в голове Наима легким, звенящим эхом. Каждый удар сердца замирал где-то в висках, пульсируя настойчиво, как пойманная птица, бьющаяся о прутья клетки. Наим и впрямь не понимал действий и намерений Шадира, этого человека, чье присутствие окутывало его, как густой туман. Каждый раз Наим ловил себя на мысли, что с ним творится что-то странное, что-то выходящее за рамки привычного, и в этом, несомненно, виноват был Шадир. Но каким образом? Что в этом человеке, с его загадочным взглядом и едва уловимой улыбкой, так влекло юношу?
Подсознательно Наим боялся Шадира, ощущая в нем неведомую силу, но и тянулся к нему, каждый раз попадая в невероятные, головокружительные ситуации, где реальность смешивалась с чем-то иррациональным. Почему этот человек, словно тень, оказывался рядом в самый нужный момент, когда отчаяние уже начинало сжимать горло? Как он мог лишь одним касанием успокоить тревогу, что клубилась внутри слуги, словно дым от потухшего костра? Вопросов было и вправду много, они роились в голове Наима, как стая мотыльков, но все они, как нити, тянулись лишь к одному, единственному ответу. К тем чувствам, что пробудились в Наиме, благодаря этому человеку, словно семена, брошенные в плодородную почву его души.
- Хочешь знать ответы? Тогда узнай их сам, - произнёс Шадир, и его голос прозвучал мягко, но с оттенком некой игры. Он вновь улыбнулся, и лишь после отступил, его силуэт медленно растворился в полумраке комнаты, бросив последний, долгий взгляд на слугу, что замер в ожидании его действий, как статуя, отлитая из мрамора. Краем глаза Наим проводил удаляющуюся спину Шадира, ощущая легкий холодок на коже, прокручивая в голове каждое сказанное слово, каждое движение, каждое мгновение, утонувшее в стенах этой комнаты, как камень, брошенный в глубокий колодец.
***
В полупустом храме, где тишина нарушалась лишь отголосками недавних событий, взгляд Каира, старшего сына фараона, был прикован к телу, укрытому тонкой тканью. Под покровом простыни, скрывающим его от посторонних глаз, покоился окоченевший стражник, чья смерть стала предметом размышлений принца. Каир, облаченный в легкие льняные одежды, подчеркивающие его царственное происхождение, стоял неподвижно, его темные волосы спадали на плечи, а на лице застыло выражение глубокой задумчивости. Он был погружен в свои мысли о недавнем убийстве, не замечая Нэахима, который, столь же заинтригованный произошедшим, наблюдал за суну. Старик, замерший перед двумя царскими особами, был облачен в традиционные белые одежды, и склонив голову в знак глубокого уважения, замер, ожидая вопросов.
- Как он умер? - машинально спросил Каир.
- Благой сын, я осмотрел тело, но не обнаружил глубоких ран, - ответил старик, его голос был тихим, но отчетливым.
- К чему ты клонишь? - последовал следующий вопрос наследника. Прежде чем ответить, суну подошел к телу убитого. Медленно стянув покрывало, он обнажил бледное лицо и шею, привлекшие внимание собравшихся. Кожа стражника была холодной и бледной, словно мрамор, а на шее виднелся небольшой, но отчетливый след.
- Это след от иглы, обычно ее используют жрецы для выпуска лишней крови из тела, - пояснил он, его пальцы осторожно коснулись места укола.
- Он, был в храме до своей смерти? - спросил Нэахим, нахмурив брови.
- Как мне известно нет, никто из стражи не посещал храм в ближайшее время.
- Удар точный, напрямую по вене, - заметил Каир, рассматривая глубокий след с потемневшей кожей. - Игла была отравлена?
- Похоже на то, благой сын, - подтвердил суну, вновь поклонившись. На этом допрос старика был окончен, и принцы не спеша покинули храм, размышляя над полученной информацией.
- Что думаешь? - внезапно спросил Каир, косясь на брата.
- Раз тебе интересно моё мнение, скажу, что убийца точно связан с храмом.
- Жрец?! - тут же предположил Каир.
- Приход жреца незамеченным не останется, да и жрецов не так много, - пояснил Нэахим, наводя брата на нужные мысли. Он говорил спокойно, но в его словах чувствовалась уверенность. Суну были врачевателями и обучали своему ремеслу немногих. Однако, как и во дворце, в храме трудились слуги, принимавшие немалое участие в ритуалах и медицинских практиках.
- Убийца точно во дворце. Нужно проверить слуг, что ранее были связаны с храмом, - прояснил Каир.
- Я займусь этим, а тебе надо бы на встречу с принцессой, - напомнил Нэахим, заставив брата нахмуриться. Он знал, что Каир не любит эти дипломатические маневры, но мужчина не стал спорить, прекрасно понимая, насколько важно для отца наладить отношения с принцессой Азенет. Однако он не мог скрыть, что его уже раздражало присутствие этой особы и ее настойчивость на встрече.
Вернувшись во дворец, Каир сразу же направился в свои покои. Переступив порог комнаты, он схватил со стола кувшин, сделанный из тонкой глины и расписанный древними узорами, вышел на террасу и наполнил кубок бордовой жидкостью. Аромат вина, терпкий и сладкий, ударил в нос, заставив Каира слегка приподнять брови. Сделав пару глотков, благой сын замер на балконе, любуясь величественными пирамидами, чьи острые вершины пронзали лазурное небо, и солнцем, застывшим высоко в небе, заливающим всё вокруг золотистым светом.
Но его взгляд не задержался надолго на этом зрелище. Словно по чьей-то воле, глаза Каира остановились на заднем дворе. Он сразу заметил слугу, который, несмотря на свое почти детское телосложение, усердно трудился под палящим солнцем. Держа в руках метлу, сделанную из тонких прутьев, он разгонял песок, подметая аккуратно выложенную каменную дорожку. Юноша останавливался лишь для того, чтобы размять ноющие плечи, а затем снова брался за метлу, возвращаясь к привычной работе.
- Благой сын, - раздался голос со спины, но Каир не обратил на него внимания. Он неотрывно смотрел на юнца, ловко управляющегося с метлой. По крайней мере, до тех пор, пока к слуге не приблизилась уже знакомая фигура Наима.
- Ты нашел того стражника? - вдруг спросил Каир с металлическими нотками в голосе, не отрывая взгляда от происходящего внизу.
Вместо ответа двери комнаты отворились, и на пороге тут же возник высокий мужчина в белом схенти, чья ткань была безупречно чиста. Сделав лишь пару шагов, он опустился на колено, выказывая уважение благому сыну, который потребовал его немедленно явиться.
- Благой сын, вы звали меня? - спросил он с дрожью в голосе, приковав взгляд был к полу.
Отставив кубок, Каир тут же покосился на мужчину, который замер, не смея поднять глаз. Гордо подняв голову, Каир сделал лишь шаг в сторону стражника, и в комнате будто повеяло чем-то жутким, что ощутил даже Гиэль, не смея двинуться.
- Объяснись! - прозвенел леденящий душу голос, эхом отразившись от стен.
- Я... не понимаю, о чём вы... - выдавил стражник, запнувшись в собственных словах.
- По какой причине ты бросил слугу в темницу, без моего приказа? - вдруг ошарашил Каир своим вопросом.
На мгновение стражник потерял дар речи, вжав голову в собственные плечи. Дыхание сдавило так, что казалось, готовы были отказать легкие, а к горлу подступил ком страха, сковавший даже мысли, превратив их в хаотичный клубок.
- Я вёл Наима в темницу... по вашему приказу, а этот мальчишка просто...
- Наима?! - вдруг повторил Каир, заметно нахмурив брови.
- Благой сын, позвольте мне сказать? - внезапно вмешался Гиэль, привлекая к себе внимание наследника фараона.
На долю секунды воцарилось молчание, тяжелое, холодное, но до тех пор, пока руки Каира не сжались в кулаки. Раздался хруст костяшек, и Гиэль, словно загнанный в угол пёс, вздрогнул, ощущая, как взор благого сына пробивает его будто клинками, проникая в самую душу.
- Стража! - внезапно позвал Каир, властно и резко. Не прошло и секунды, как тяжелые двери распахнулись, и двое мужчин, предстали перед сыном фараона, как каменные статуи, готовые к выполнению любого приказа.
- В темницу его, десять ударов плетью, - приказал Каир, бросив взгляд на стражника, чьё лицо побледнело.
Мужчины моментально схватили виновника под руки, одним точным движением оторвав его от пола. Сопротивляться он не стал, будто его тело обмякло от ужаса, и вскоре его увели, захлопнув двери с глухим стуком.
- Ты ставишь себя на один уровень со мной, Гиэль? - решил спросить Каир, переводя взор на слугу, что поспешно склонил голову, избегая прямого контакта глаз.
- Нет, благой сын, я не посмел бы... - с дрожью в голосе выдавил тот, заметно занервничав. - Солгать сыну фараона - это недопустимо, и я решил показать мальчишке, что за это предусмотрено наказание.
Но Каира не интересовали жалкие оправдания, что сыпал Гиэль. Мужчина уже двинулся к нему, и стоило ему приблизиться, как слуга попал под испепеляющий взор его янтарных глаз, в которых плясали отблески гнева. Давление было нереальным, и Гиэль, не в силах с ним совладать или пересилить, продолжал стоять как вкопанный, боясь даже шелохнуться.
- Благой сын... я...
- Молчать! - внезапно гаркнул Каир, оглушив звоном своего голоса даже стены собственной обители, заставив воздух завибрировать. - Как ты смеешь раздавать приказы от моего имени?
- Прошу простить! - вскрикнул Гиэль, рухнув на колени прямо перед принцем. Уткнувшись головой в пол, он дрожа всем телом сжался словно перепуганный зверь, полностью осознавая всю тяжесть своего проступка. Его дыхание стало прерывистым, а сердце колотилось в груди, как пойманная птица.
Каир смотрел на него сверху вниз, а в глазах не было ни капли сочувствия, лишь холодная, расчетливая ярость. Он медленно обошел Гиэля, словно хищник, кружащий вокруг своей жертвы, и остановился за его спиной.
- Ты забыл свое место, Гиэль, - произнес Каир низким, опасным голосом, от которого по спине слуги пробежал холодок. - Ты забыл, кто ты, и кто я? Ты забыл, что каждый приказ, отданный от моего имени, должен исходить из моих уст?
Гиэль не смел поднять головы, лишь сильнее вжался в пол, чувствуя, как слова Каира пронзают его насквозь. Он понимал, что его судьба висит на волоске, и любое неверное движение, любое слово может стать последним.
- За твою дерзость, и за самовольство, - начал Каир, и каждое слово звучало как удар молота. - Ты будешь наказан, чтобы никогда больше не забывал, кто здесь хозяин.
Гиэль зажмурился, ожидая удара, но его не последовало. Вместо этого он услышал шаги Каира, удаляющиеся от него. Слуга осмелился приоткрыть глаза и увидел, как благой сын подошел к краю террасы, вновь устремив взгляд на задний двор, где маленький слуга продолжал свою работу, не подозревая о драме, разыгравшейся над ним.