Глава 23
Хотя ночь уже давно вступила в свои права, знаменуя окончание ещё одного дня, Наим не собирался ложиться спать. Его друзья, плотно окружившие его с обеих сторон, тоже не спешили расходиться. Они постоянно обменивались взглядами и пытались выведать у парня подробности произошедшего — ведь приглашение от самого фараона было событием далеко не рядовым и заслуживало особого внимания. Осознавая, насколько важна эта информация и насколько любопытны его товарищи, Наим решил не скрывать ничего и подробно рассказал Тотэйю и Абилю обо всех недавних событиях.
— Как ты умудрился спасти лошадь фараона? В голове не укладывается, — изумился Абиль.
— Честно говоря, это получилось случайно, — ответил Наим, не совсем понимая, как объяснить случившееся.
— В последнее время вы оба меня удивляете.
— А, я тут причём? — недовольно спросил Тотэй, уставившись на Абиля.
— О вас столько говорят, что глядишь самих детей фараона переплюнете, — пояснил парень с легкой улыбкой. — Много внимания привлекаете.
И в этом Абиль был абсолютно прав. Во дворце служило множество людей, но именно они порой становились источником раздоров и недовольства среди слуг. Каждый стремился заслужить расположение фараона и занять более выгодное положение, а конкуренция была очень серьёзной.
Напряженная атмосфера во дворце ощущалась даже в самых тихих коридорах и залах. Каждый шаг, каждое слово могли стать поводом для сплетен или интриг, а порой и для открытого конфликта. Наим понимал, что его недавний поступок не только принес ему временную славу, но и поставил под прицел тех, кто не привык делиться вниманием и властью. В таких условиях доверие становилось редкостью, а осторожность — необходимостью.
— Будто мы по своей прихоти, — раздраженно буркнул Тотэй, развалившись на кровати. — А ты зря ничего не попросил Наим.
— Начальник прислуги сказал тоже самое, — произнёс парень, вспоминая слова мужчины.
— Джати советник фараона, уверен чтобы ты не попросил, он к этому негативно отнесётся, — решил пояснить Абиль. Теперь Наим понял что хотел ему сказать начальник прислуги. Джати — советник, и не обязан выполнять мелкие просьбы рабов, но почему-то мысль об этом не расстроила Наима. Он всё равно не знал, чего ему просить за свой поступок, и стал бы он вообще просить награду, не будь на то воля фараона?
Парни просидели ещё какое-то время, пока небосвод не осветило лунным блеском. Прохлада, смешанная с терпким ароматом ушедшего дня, ворвалась в распахнутое окно, нежно коснувшись тонких, почти невесомых простыней. Наим сразу ощутил скользнувший по коже ветер, и, открыв глаза, огляделся. Легкое, умиротворенное сопение Тотэйя в мраке небольшой комнаты разбавляло тишину, делая ее не такой пугающей, а скорее уютной. Линии серебристого света, как тонкие нити, оседали на прохладный пол и гладкие стены, а манящие вдали звезды, мерцающие алмазами на бархате ночи, будто подзывали к себе.
Скинув ноги на холодный, отполированный до блеска пол, Наим понял, что уснуть ему не удастся. Решив пройтись, он взял с небольшого столика глиняный кувшин. Пустой коридор встретил парня невероятной, почти осязаемой тишиной, и только ветер, словно невидимый странник, скользил где-то между величественными колоннами, прокатывая мелкие, острые песчинки по гладкому мраморному полу. Бесшумно ступая по сверкающим плитам, Наим иногда останавливался, завороженно рассматривая высокие, монументальные стены под лунным блеском. Изображения богов, с их строгими, но прекрасными чертами, казалось оживали под ночным сиянием, а высеченные письмена, покрытые вековой пылью, складывались в таинственные, завораживающие тексты. Он столько времени пробыл в этом дворце, запомнил почти каждый его уголок, но что-то всё же отталкивало парня. Сколько бы Наим ни претворялся, сколько бы ни старался вписаться в этот мир, он всё равно оставался чужаком, запертым в этих роскошных, но холодных стенах.
Покинув дворцовые стены, парень направился к колодцу, что раскинулся под лунным светом, до краев наполненный кристально прозрачной, освежающей водой. Приблизившись, Наим осторожно наполнил кувшин, но уходить не спешил. Он снова вспомнил недавние события, которые никак не укладывались в голове. И почему-то мысли вновь привели его к Шадиру. Вскинув глаза на один из каменных балконов, юноша будто пытался вглядеться в застывшие на нём тени, увидеть то, к чему рвалось его сердце, тот образ, что не давал покоя. Но глаза, несмотря на всю силу желания, не смогли разглядеть засевший в голове, ускользающий лик.
— Пора возвращаться, — прошептал юноша, отгоняя навязчивые мысли. Едва он сделал первый шаг к величественным, устремленным в ночное небо стенам дворца, как сильная, грубая рука, словно стальные тиски, сомкнулась на его предплечье. Незнакомец, чья высокая, почти монументальная фигура возвышалась над Наимом, был окутан тайной. Черная маска, гладкая и непроницаемая, скрывала лицо возникшего из неоткуда человека, оставляя открытыми лишь глаза. Из-под плотного, темного капюшона, как из глубокой тени, выглядывали темные, непокорные пряди волос. Холодные глаза, в которых на миг отразился и тут же погас холодный лунный свет, вперились в юношу с такой пронзительной, гипнотической силой, что у Наима перехватило дыхание. Сердце ушло в пятки, превратившись в ледяной комок, и единственной, всепоглощающей мыслью стало «бежать».
Резким, отчаянным рывком Наим вырвался из крепкой хватки, словно пытаясь освободиться от невидимых пут. Глиняный кувшин, наполненный прохладной водой, неловко вылетел из его рук, и раздался звонкий треск, разлетевшийся вслед ща осколками по каменным плитам. Ноги уже готовы были понести его прочь от этой пугающей фигуры. Стены дворца, с их знакомыми очертаниями и обещанием безопасности, манили укрытием, а голос уже готов был сорваться на пронзительный крик, полный страха и мольбы. Но лишь в этот момент, когда Наим рванулся, как загнанный зверь, раздался голос незнакомца.
— Наим, стой! — попросил он, и этот голос, неожиданно для Наима, оказался бархатным, обволакивающим, даже нежным. В нем не было угрозы, лишь тихая, настойчивая просьба, которая поразила юношу до глубины души. Застыв на месте, будто прикованный к земле, Наим впился взглядом в незнакомца, чувствуя, как в груди, невольно закололо, как от внезапного укола забытой боли или пробуждающегося чувства.
— Обещал же, что обязательно тебя найду.
«Обещал?», — про себя изумился Наим, пытаясь ухватиться за ускользающую нить воспоминаний. Его замешательство, такое очевидное, такое привычное для него, словно отражалось в глазах незнакомца, вызывая легкую, едва заметную усмешку, которая еще больше озадачивала парня. Но теперь Наим буквально пытался поглотить этого человека взглядом. Знакомый голос, такой манящий, такой знакомый цвет глаз, проглядывающий сквозь маску, и до боли нежный аромат трав, легкий и едва уловимый, но такой знакомый, такой родной…
— Сифир?! — выдавил Наим будто боясь подтверждения со стороны незнакомца. Но стоило ему лишь позвать мужчину, как глаза цвета самой луны, до этого холодные и отстраненные, будто преобразились. В них вспыхнул огонек узнавания, смягчая их прежнюю ледяную глубину, и в них отразилось что-то глубоко личное, что-то, что заставило Наима забыть обо всем. Страх, сковывавший парня ледяными тисками, буквально переродился в нечто иное, более физическое и всепоглощающее: в тяжелое, прерывистое дыхание, вырывающееся из груди с каждым ударом сердца, в дрожь, пробежавшую по всему телу, словно от внезапного, но желанного холода, и в бешено колотящееся сердце, отдававшее гулким эхом в ушах, заглушая все остальные звуки мира. Наим сам не понял, как сорвался с места, его ноги понесли его, и он бросился в объятья мужчины.
Дрожащими, неуверенными руками он обхватил его за талию, ощущая под пальцами грубую ткань одежды, пропахшую пылью песка, солнцем и чем-то неуловимо знакомым, родным, что мгновенно вернуло его к жизни. Он уткнулся носом в эту одежду, вдыхая ее запах, будто пытаясь убедиться в реальности происходящего. Его руки сомкнулись в настолько крепкий замок, что казалось, могли сломать ребра, но это была не сила разрушения, а сила отчаянного желания удержать, не дать ускользнуть. Он зажмурился, инстинктивно ожидая, что вот-вот его оттолкнут, что это лишь мираж, игра воображения, но этого не произошло.
Заключенный в крепкие объятья слуги, мужчина, ощутил, как хрупкое тело Наима прижимается к нему с такой силой, что казалось, он готов раствориться в нем. Он почувствовал дрожь юноши, его прерывистое дыхание, и его собственное сердце забилось в унисон с его. Сифир опустил свои руки на хрупкие плечи юноши, ощущая под ладонями тонкую ткань его одежды, и его прикосновение было нежным, но в то же время полным силы и уверенности. Затем его пальцы скользнули ниже, на спину, пытаясь ощутить, жив ли он, реален ли, и каждый миллиметр кожи Наима отзывался на его прикосновение. Он обнял его в ответ, его объятия были мягкими, но надежными, как колыбель, и Наима пробило током от теплоты этого родного, долгожданного прикосновения.
— Ты жив… — дрожащим голосом выдавил Наим, зарываясь носом в темную одежду. — Я думал… я видел…
— Тихо, успокойся! — попросил Сифир почти шепотом, нежно поглаживая юношу по спине. — Всё хорошо!
— Тебя ранили! Я видел как египтяне…
— Я жив, Наим! — вырвалось у Сифира, когда их взгляды встретились. В глубоких, как дневное небо, сапфировых глазах юноши на мгновение отразились мерцающие точки звёздного неба, и Сифир, потеряв на секунду связь с реальностью, заворожённый, коснулся его щеки, разглядывая тонкий, но заметный шрам, стянувший белоснежную кожу.
— Я пришёл за тобой! — произнёс мужчина, и его улыбка, невидимая под плотной тканью маски, выдала себя теплым, искренним светом в глазах.
— За мной?! — удивился тот слегка отстранившись.
— Я заберу тебя отсюда! — пообещал Сифир, не отрывая взгляда от нежного, почти фарфорового лица слуги. Каждое слово мужчины вызывало в Наиме сладкое, но тревожное покалывание, дыхание перехватывало от одной мысли о возможности покинуть этот холодный, чужой дворец. Но что-то мешало ему так легко принять предложение. Необъяснимое чувство, удерживало его здесь. Наим украдкой взглянул на высокие, неприступные стены дворца, будто ожидая чьего-то появления, но кого именно он ждал, оставалось загадкой даже для него самого.
— Сифир, сейчас я не могу уйти, — выдавил Наим, коснувшись гладкого, прохладного золотого браслета на предплечье. Этот жест, непроизвольный и полный скрытого смысла, прояснил всю сложившуюся картину.
— Кто держит тебя здесь? — машинально спросил мужчина, и его голос стал чуть более резким, напряженным. Ответа не последовало. В наступившей тишине, густой и давящей, раздался голос стражника. Наим напрягся, сердце забилось учащенно, опасаясь, что их увидят, но Сифира это, казалось, не волновало, и он снова коснулся лица юноши, привлекая его внимание.
— Я заберу тебя!
— Прячься пока не увидели, — спохватился Наим, заметив приближающийся яркий, колеблющийся свет факела. Времени не оставалось, и Сифир, после секундного колебания, будто тень, растворился за каменными стенами, оставив юношу под бездонным, усыпанным бриллиантами звёздным небом. Вскоре показался стражник, делающий обход, и сразу заметил Наима посреди ночи, склонившегося над землей, собирающего осколки кувшина. Они обменялись парой фраз, которые Сифир не слышал, и юноша вернулся во дворец, сдерживая неумолимое желание обернуться, ощущая на спине тяжесть чужого взгляда.
Всю ночь Наим не находил себе места, а мысли роились в голове, не давая покоя. Он никак не мог поверить что Сифир находится здесь, во дворце фараона, и, более того, пришел за ним. Но куда сильнее его тревожило не само присутствие мужчины, а слова жреца, которые словно впились в сознание: «выбор». Неужели именно об этом говорило его предчувствие, о дилемме между свободой и дворцовой жизнью? Чем больше Наим размышлял, тем более реальной казалась эта перспектива, и его охватывало неприятное предчувствие. Внезапно он вспомнил тот день, когда египтяне напали на его поселение где он жил. Он отчетливо помнил начало схватки, оглушительный лязг металла, крики боли и страха, смешанные с яростными боевыми кличами, и то, как на его глазах Сифира пронзило вражеское лезвие. Кровь, хлынувшая из раны, казалась Наиму черной, как сама ночь, а взгляд Сифира, устремленный на него, был полон невысказанного гнева. Наим старался не возвращаться мыслями к тому дню, но появление Сифира словно вынудило его отказаться от сна и вновь погрузиться в эти болезненные воспоминания.
— Песок и небо, что непохожи друг на друга… — произнёс Наим раздумывая над словами жреца.
— Чего ты… там бубнишь, — раздался сонный голос Тотэйя, который только-только открыл глаза, борясь с желанием снова погрузиться в сон. Его лицо было еще расплывчатым от сна, а волосы растрепаны, но в глазах уже проглядывала привычная добродушная хмурость. Заметив, что Тотэй проснулся, Наим перевел взгляд на небо, которое уже начало светлеть. Утро только набирало силу, разгоняя последние остатки ночной мглы, окрашивая горизонт нежными оттенками розового и золотого, и Наиму пришлось отбросить все мысли о Сифире.
— Ты, что не ложился? — зевая спросил Тотэй.
— Просто не спалось, — ответил Наим, поднимая корзину с постельным бельем из дальнего угла комнаты. Времени было достаточно, и он решил отнести белье в прачечную заранее, чтобы потом снова предаться размышлениям. Оказавшись в тихом, еще пустом коридоре, Наим шел так медленно, опустив голову, что казалось, будто корзина была неподъемной. Переведя взгляд во двор, он пытался найти взглядом Сифира, который где-то скрывался за стенами, но не увидел даже тени. Может, ему все это показалось? Может, его желание вырваться из этого рабства сыграло с ним злую шутку? Вопросы множились, но Наим решил, что сейчас не время для них, и тяжело вздохнул, отводя взгляд от двора.
Однако, ноги словно приросли к земле, запрещая идти дальше. В лучах утреннего солнца, под легким прохладным ветерком, появился Шадир. Его лик было подобно восходу солнца — внезапный, ослепительный и завораживающий. С привычным холодным выражением глаз, он шел навстречу во всем своем царском великолепии. Белый лен его одежд казался сотканным из лунного света, а золотые украшения, инкрустированные драгоценными камнями, сверкали, отражая первые лучи солнца. Сердце Наима снова сжалось, но почему? Почему все его существо напрягалось при каждой встрече с этим человеком? Может, он боялся, но чего именно, он не знал. И вот, слуга попал под янтарный взгляд этих манящих глаз, которые с хищным желанием впились в него.
Шадир приблизился, и его губы тронула легкая улыбка, от которой Наим вновь ощутил, как бешено забилось сердце. Эта улыбка была подобна вспышке молнии в темной ночи — мимолетная, но оставляющая после себя след тревоги и необъяснимого волнения. Он не мог понять, почему именно Шадир вызывал в нем такую бурю эмоций. Была ли это смесь страха перед его властью, перед его холодной красотой, или что-то более глубокое, что он сам еще не мог осознать?
— Шадир! — едва Наим произнёс имя, как рука Шадира уже коснулась его тонкой, почти прозрачной шеи. Пальцы медленно, как нежные тени, скользнули по коже, исследуя каждый миллиметр с удивительной тщательностью. По телу Наима пробежала дрожь — холодная и одновременно жгучая, словно прикосновение огня, пробуждающее запретные чувства. Но Шадир лишь улыбнулся и не произнеся ни слова, двинулся прочь, оставив после себя едва уловимое тепло на шее.
Как только они разошлись, холодный блеск глаз, давно пленивший лунный свет, вспыхнул с новой силой. Сифир, притаившийся на крыше одного из дворцовых зданий, сжал кулаки. Он проводил взглядом удаляющегося слугу, и лишь когда Наим скрылся из виду, мужчина перевёл взор на Шадира — того, кто растворился в глубине царских коридоров, словно тень, скрывающая свои истинные намерения.
Решение возникшей проблемы возникло само собой, и Сифир медленно протянул руку к кожаному поясу. Его пальцы сжали рукоять кинжала с такой силой, что вены на запястье вздулись, а глаза сверкнули решимостью и холодом, способным заморозить даже пламя страсти, на секунду промелькнувшее в улыбке наследника фараона.
***
Быстрым шагом, словно ветер, несущий пыль пустыни, двигаясь вдоль прохладного, облицованного гладкими плитами коридора, Шадир шёл прямо к тронному залу. Его не волновало почему отец потребовал визита, да и вообще не будь он в хорошем настроении вряд ли бы согласился. На секунду Шадир даже вернулся к воспоминаниям утреней встречи с Наимом, чьё лицо, как глоток прохладной воды в знойный день, окончательно поднял его настроение. Вот только на пол пути его окликнул голос, который слышать не хотелось даже глухому — легкий, и бархатный. Замерев, Шадир покосился на брата, что в своём привычном образе, с лёгкой, но хитрой улыбкой, двинулся к нему.
— Нэахим! — прорычал Шадир недовольно.
— Ты рычишь, словно страж Дуата! Разве я осквернитель гробниц, что ты встречаешь меня так, как Анубис встречает грешников? — с улыбкой спросил тот.
(Дуат - в мифологии Древнего Египта загробный мир)
— Ты жалишь исподтишка, словно скорпион под камнем! Разве не знаешь, что Селкет карает тех, кто прячет жало за улыбкой?
(Селкет древнеегипетская богиня, покровительница мёртвых, дочь Ра. Так же покровительница целителей, так как отводит и исцеляет укусы ядовитых животных и насекомых, в особенности — скорпионов)
— Как мило с твоей стороны, — снова усмехнулся Нэахим, на столь едкое замечание.
— И чего отец желает? Выкладывай, раз ты здесь, — потребовал Шадир с подозрением косясь на старшего брата.
— Сам не ведаю!
— Ну да, конечно, — с раздражением произнёс Шадир, демонстративно развернувшись. Решив, что лучше узнать всё от самого фараона, чья мудрость, хоть и суровая, была неоспорима, парень направился к тронному залу, но уже в компании Нэахима. Весь путь они не разговаривали, и даже не смотрели друг на друга, делая вид, что не знакомы, будто два чужих человека, вынужденных идти рядом.
Тронный зал встретил их ярким солнечным светом, проникающим сквозь высокие, украшенные резьбой окна, от которого тотчас захотелось укрыться, как от назойливого внимания. Братья вместе пересекли его порог, и их взгляды мгновенно упали на Каира и Яфеу, что так же предстали перед фараоном. Как только все четыре сына явили свой лик, фараон, восседающий на своём величественном троне, украшенном золотом и драгоценными камнями, довольно кивнул, смерив каждого своим суровым, но проницательным взглядом.
— Дети мои, давно я не лицезрел вас вместе! — с гордостью заговорил фараон. Переводя взор со старшего на младших, он то и дело останавливал свои глаза на каждом, будто желая разглядеть эмоции парней, скрытые за масками невозмутимости. Но никто из них не проронил ни слова, ожидая услышать причину, по которой им велели собраться.
— Ранее я говорил с Нэахимом, о приезде принцессы Азенет, теперь и вас хочу осведомить.
— Вы желаете союза повелитель?! — вдруг громко и чётко спросил Каир, не сводя глаз с отцовского лица.
— Если на то воля великого Ра, то я буду счастлив, — произнёс мужчина с улыбкой, которая, однако, не смягчила суровости его черт. И как только эти слова слетели с его уст, двери тронного зала, массивные и украшенные изображениями богов, отворились с тихим скрипом. Взоры собравшихся устремились на вошедшую женскую фигуру, облачённую в белоснежный полупрозрачный калазирис (Калазирис - древнеегипетская одежда. Изначально — женская рубашка простой формы, сшитая из двух прямоугольных полотнищ), отделанный тонкой золотой вышивкой и изящной плиссировкой, дополненной высоким, туго затянутым поясом, подчеркивающим стройность её стана. На тонких запястьях виднелись изящные браслеты, украшенные самоцветами, что разливались тихим звоном при каждом лёгком шаге, будто музыка предвещающая что-то важное. Тёмные, блестящие пряди волос украшала диадема, широкие ленты которой, украшенные узорами, спадали на лопатки, обрамляя её лицо. Перешагнув порог тронного зала, с лёгкой, но уверенной улыбкой на губах и блеском в карих глазах, полных жизни и ума, красавица направилась вперёд, глядя на фараона с таким почтением и теплотой, словно на собственного отца.
— Принцесса Азенет! — с гордостью произнёс фараон, будто представляя миру величайшее сокровище. Вот только собравшиеся не разделяли его радости, их лица оставались непроницаемыми, скрывая истинные чувства. Каир, глядя на девушку, даже не поменялся в лице, сверля гостью привычным для всех холодным, оценивающим взором, будто изучая новую шахматную фигуру на доске. Нэахим же, наоборот, напрягся от головы до пят, его тело стало жёстким, как изваяние, и казалось, даже его ладони приобрели форму кулаков, готовых к действию. Яфеу, как всегда, оставался в тени, даже не взглянув на девушку, продолжая глядеть в пол, словно её приход его совершенно не касался. И лишь Шадир, чьё раздражение было почти осязаемым, метнул озлобленный взор в сторону отца, будто спрашивая: «От кого из них он решил избавится?»