Глава 22
Утро щедро одаривало тронный зал золотом. Солнечные лучи, пронзая высокие окна, играли на колоннах из розового гранита и мраморном полу, заставляя искриться вкрапления лазурита и сердолика. Тени, словно робкие существа, отступали в углы, где висели тяжелые гобелены с изображениями богов, опасаясь полного исчезновения под натиском света, который заволакивал всё пространство, наполняя его теплом и блеском. Воздух был напоен ароматом благовоний, легким и едва уловимым, смешивающимся с запахом старого папируса и пыли.
На троне, украшенном тончайшим листовым золотом и яркими вставками из цветного стекла, изображающими священных скарабеев и лотосы, восседал фараон. Его взгляд, устремлённый в свиток, выражал явную скуку, будто древние письмена были лишь набором бессмысленных символов. Солнечные блики скользили по его фигуре, отражаясь в сиянии диковинных украшений — массивного золотого ожерелья усеха, инкрустированного бирюзой, и браслетов на запястьях, — а также в роскошных одеждах из тончайшего льна, расшитых золотыми нитями. Но даже назойливый свет, падающий на его хмурое лицо, оттеняя резкие черты и глубокие морщины у глаз, казалось, не мог вырвать правителя из плена тяжелых и неотступных мыслей.
— Каковы последствия бури? — раздался его голос, низкий и властный, не отрывая взгляда от папируса, на котором были выведены иероглифы.
— Серьёзного ущерба нет, повелитель, но городские колодцы замело песком, — безэмоционально ответил джати, его голос был ровным, как поверхность Нила в безветренный день. Он стоял, сложив руки на груди, в одежде из белого льна, подчеркивающей его высокий статус.
— Выдели рабов со строительства храма, пусть разбираются.
— Как прикажете! — джати склонил голову в глубоком поклоне, но не спешил удаляться. Его взгляд, поднявшись, остановился не на фараоне, а на Дисае. Юноша, подобно изваянию, застыл рядом с правителем, держа поднос из полированного дерева с кувшином прохладного напитка и золотым кубком, ожидая, когда тот вспомнит о жажде. Однако дела Египта настолько поглотили фараона, что он совершенно забыл о присутствии своего слуги, чья неподвижность и терпение были почти сверхъестественными.
— Мне необходимо донести до вас важную весть, — начал джати, осторожно приближаясь к трону.
— Ссоры между моими детьми вышли за рамки приличия? — спросил фараон, настороженно глядя на советника. Его голос, обычно ровный и властный, сейчас звучал с легкой тревогой. Он откинулся на резную спинку своего золоченого трона, украшенного изображениями священных ибисов и солнечных дисков.
— Нет, о наследниках речь не идет, — ответил тот. — Дело касается вашей лошади.
Фараон тут же отложил тяжелый, исписанный иероглифами папирус, который до этого внимательно изучал, и сразу же посмотрел на старика. Его взгляд, обычно пронзительный и оценивающий, сейчас был полон неприкрытого интереса.
— Говори! — приказал он, и голос стал серьезнее, приобретая стальную нотку.
— Во время бури ваша лошадь вырвалась из стойла. Я не знаю всех деталей, так что позвольте выслушать стражника, который наблюдал за происходящим, — сообщил джати. Фараон молча кивнул, и через несколько минут, когда эхо шагов по мраморному полу стихло, в зал вошел стражник. Он склонил голову в знак почтения, ожидая дозволения начать диалог.
— Расскажи, что видел, — потребовал фараон.
— Владыка, когда лошадь в испуге покинула стойло, я заметил слугу, что возник в хаосе песчаной бури, — четко и громко ответил мужчина.
— Слугу? — переспросил фараон, и в его голосе прозвучало удивление, смешанное с недоверием. Он слегка приподнял бровь, его взгляд стал еще более пристальным.
— Да, он провёл животное через бурю на склад, где мы потом и нашли лошадь, — добавил стражник, не поднимая глаз, словно боясь увидеть гнев своего повелителя. Фараон нахмурился, и его лоб покрылся глубокими морщинами. Но молчание продлилось недолго,
— Как его имя? — решил спросить повелитель.
— Наим, он слуга второй ступени!
— Пригласи ко мне начальника прислуги, — распорядился он, и стражник, массивный и неповоротливый, не задумываясь, отправился выполнять приказ. Как только мужчина удалился, джати, чье лицо было напряжено и полно подозрения, снова сосредоточил свое внимание на фараоне.
— Повелитель, этот слуга мог навредить вашей лошади, — внезапно произнес джати. Тут же после его слов, от фараона, повеяло таким холодом, что даже Дисай, стоявший чуть поодаль, почувствовал, как по его спине пробежал озноб. Словно предчувствуя неладное, парень, не теряя ни секунды, отступил в сторону. Опустившись на одно колено, и держа поднос, украшенный тонкой резьбой, он обратился к правителю.
— Повелитель, позвольте мне говорить! — попросил Дисай, его голос, несмотря на волнение, звучал чисто и уверенно, приковывая к себе взгляды присутствующих мужчин. Фараон окинул его оценивающим взглядом, в котором мелькнула тень любопытства, и, хмыкнув в знак согласия, дал разрешение.
— Не судите предвзято, прошу выслушайте самого Наима, уверен он не причинил вреда животному.
— Дисай не забывайся, ты говоришь с фараоном! — воскликнул джати, пытаясь одернуть слугу, который, казалось, забыл о своем месте. Но правитель тут же поднял руку в своем обычном жесте, властном и не терпящем возражений, призывая к тишине в тронном зале.
— Почему ты хочешь, чтобы я выслушал его? — с настороженностью спросил фараон.
— Я знаю Наима, и уверен он не способен на жестокость к живому существу, — попытался убедить Дисай словно обращался не к фараону, а к самому богу Ра, пытаясь донести, что слуга хотел помочь, а не навредить, и его намерения были чисты.
***
Наим, размахивая метлой, как дирижер палочкой, собирал опавшие листья в аккуратные кучки. За ним, как тень, следовал Тотэй, ловко подхватывая их и утрамбовывая в прочные тканевые мешки. Ветер, хоть и не нанес серьезных разрушений, все же оставил после себя заметный след. Кто-то из слуг усердно выметал песок из дворцовых коридоров и покоев, другие занимались влажной уборкой, а третьи, как Наим и Тотэй, трудились во дворе и саду, возвращая им прежний ухоженный вид.
Наим тяжело вздохнул, вытирая пот со лба и щурясь от слепящего солнца. Спина ныла, и он, опираясь на метлу, покачивался из стороны в сторону, разминая поясницу.
— Тяжко!
— Этого мусора даже больше, чем песка, — раздраженно заметил Тотэй, утрамбовывая очередную порцию листьев в мешок.
— Так есть хочется, — простонал Наим.
— Подняли в такую рань, да еще работой нагрузили аж до самого вечера, — недовольно пробурчал Тотэй, встряхивая мешок, и плотно завязывая края веревкой, скрепив их тугим узлом.
— Может, перекусим? Здесь мы закончили, — вдруг предложил он. Наим с готовностью принял заманчивое предложение, уже предвкушая аромат свежеиспеченного хлеба и сытный суп. Его желудок урчал от голода, а в голове рисовались картины уютного уголка, где он сможет насладиться долгожданной трапезой. Но его мечты были внезапно прерваны резким, суровым голосом начальника прислуги, который появился словно из ниоткуда.
— Наим! — окликнул мужчина, бросив на парня недовольный взгляд, от которого по спине пробежал холодок. По одному его взору, полному скрытого раздражения, было ясно, что произошло что-то неладное, и Наим почувствовал, как к горлу подкатил ком, мешая дышать.
— Иди за мной! — приказал он, медленно разворачиваясь.
— Что ты натворил? — тут же спросил Тотэй, взглянув на друга.
— Сам не знаю! — ответил парень, отставляя метлу. Затем он быстро направился во дворец, надеясь догнать мужчину, который уже скрылся в одном из глубоких, полутемных коридоров.
Следуя за начальником прислуги в полном молчании, Наим пытался понять, что происходит. Его мысли метались, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Глядя на напряженную спину мужчины, на его широкие плечи, казалось, несущие невидимый груз, вопросов становилось все больше, и парень начал нервничать. Сжав руки в замок, он поджал губы, не решаясь спросить. Но ему нужно было знать, что его ждет и куда его ведет этот человек.
— Я сделал, что-то не так? — робко поинтересовался Наим.
— Тебя желает видеть фараон, — хмуро и строго ответил тот. От этих слов Наим буквально застыл на месте, его ноги тут же приросли к полу, не в силах поверить услышанному. На долю секунды мир вокруг него замер. Однако ступор быстро прошел, уступив место нежелательному страху, который холодной волной прокатился по телу. Оставшуюся часть пути они преодолели молча, и как только показался тронный зал, его массивные двери и величественные колонны, волнение снова охватило парня, сжимая его грудь.
— Жди здесь, тебя пригласят, — внезапно произнес мужчина, остановив слугу у входа в зал. Наим лишь кивнул, а начальник прислуги уже направился к стражникам намереваясь сообщить о своем визите. Обменявшись лишь парой фраз, он скрылся за дверью тронного зала, и Наим остался один в пустом коридоре, не считая молчаливую охрану, чьи лица были бесстрастны, как маски. Стоять на месте в ожидании неизвестного было трудно, и парень сам не заметил, как начал ходить взад и вперед. Он будто отмерял шагами расстояние от одной стены до другой, пытаясь найти выход из этой непонятной ситуации, пока далекий знакомый голос не прервал его действия.
Двинувшись к колонне, Наим осторожно выглянул из-за неё, заметив двух наследников фараона, ведущих между собой не очень приятную беседу. На повышенных тонах Каир обращался к Нэахиму, что в привычной вежливой и рассудительной манере отвечал на его грубость. Наим не слышал изначальной причины их склоки, однако сейчас чётко мог разобрать последующие фразы
— Я просто хочу чтобы ты поговорил с Яфеу, — произнёс Нэахим сдержанно, но достаточно настойчиво.
— Мне нечего ему сказать. Неподчинение фараону, сам знаешь, чем чревато! — последовал резкий отказ.
— Надеюсь, ты помнишь, что он ещё наш брат? — раздраженно спросил Нэахим.
— Он открыто ставит под сомнение авторитет династии, как и Шадир, что оспаривает решения отца, — напомнил Каир, сверля брата взглядом, в котором читалось презрение. — Разберись лучше с ним.
— Шадир меня не слушает, и я вообще не уверен, что он всерьёз принял новость о приезде принцессы Азенет! — с тяжелым, измученным вздохом произнес Нэахим, отводя взгляд. Он погрузился в раздумья, его лоб покрылся морщинами, пытаясь найти выход из этой запутанной паутины интриг, который бы устроил братьев и, что самое главное, не навредил ему самому. Каир, казалось, наслаждался его замешательством, его губы тронула едва заметная, хищная улыбка, а в глазах мелькнул огонек какого-то зловещего удовольствия.
— Что, так называемый сын любимый отцом, не может понять чего он хочет? — решил подколоть старший.
— Я не хочу повторения того что случилось с Уратумом, только по этой причине я и прошу тебя наладить отношения с Яфеу! — слова Нэахима прозвучали как удар, прокатившись в воздухе тяжелым камнем.
«Уратум?» — тут же прозвучало имя в голове Наима, продолжавшего наблюдать за ссорой двух наследников.
— В правящей династии отношения между наследниками всегда были напряженные, и менять это я не собираюсь, — заявил Каир развернувшись, намереваясь уйти.
— Поэтому их и убивали! — вдруг повысив тон заявил Нэахим, не оставляя попыток вразумить брата. На мгновение казалось его слова задели мужчину, заставив вновь перевести взор на брата, но уже более холодный чем был изначально.
— Поэтому на троне только один фараон! — заявил тот с леденящей ноткой в голосе. После Каир развернулся и направился прочь ознаменовав конец столь неприятного диалога. Тем временем Наим поспешил скрыться, боясь, что может попасться на глаза обоих наследников, как невольный свидетель их беседы.
— Наим! — вдруг раздался голос со спины, и слуга дрогнул обернувшись. Обернувшись, он встретился взглядом с начальником прислуги, который хмуро подозвал его к себе. Мысли о фараоне, до этого момента казавшиеся далёкими, теперь обрушились на него с новой силой. Страх сковал ноги, когда он осознал, что вот-вот переступит порог тронного зала. По спине пробежал озноб, ладони вспотели, выдавая его волнение. Но медлить было нельзя — фараон не любил ждать, и с бешено бьющимся сердцем Наим последовал за начальником прислуги, скрывшись за массивными дверями.
Внутри, залитый утренним светом, на троне восседал статный мужчина, чьё величие внушало трепет. Фараон, облачённый в традиционный немес, украшенный золотой коброй Уреем, и широкий воротник-усех, сверкающий драгоценными камнями, казался воплощением божественной власти. Его кожа, цвета бронзы, лоснилась в лучах солнца, а на лице, обрамлённом аккуратной бородой, застыло выражение невозмутимой силы. Руки мужчины, покоящиеся на подлокотниках, казались огромными, а глаза пронзали нереальным холодом. Наим склонился в глубочайшем поклоне, не смея поднять головы. Он буквально впился взглядом в собственные ноги, которые, казалось, вот-вот подкосятся. Первые минуты фараон молчал, изучая Наима, словно диковинку, а слуга содрогался от каждого мгновения. Начальник прислуги тоже был напряжён, и лишь джати, с его привычной хмуростью, казался самым расслабленным из всех присутствующих.
— Сколько в твоём подчинении рабов? — вдруг спросил фараон, обращаясь к начальнику прислуги.
— Тридцать девять повелитель! — ответил тот, без тени страха.
— Тогда расскажи мне, как этот слуга покинул дворец, во время бури? — задал фараон следующий вопрос. Начальник прислуги заметно напрягся, а Наим, стоявший рядом, замер от неожиданности.
— Подними голову, раб! — приказал фараон. В груди Наима словно что-то сжалось, дыхание перехватило, а в висках застучала кровь. Но он собрался с силами и, вопреки всем правилам, вопреки инстинктивному желанию спрятаться, выпрямился и поднял глаза, встретившись взглядом с правителем. Обычно слуги не смели смотреть фараону в глаза, но приказ был приказом, и Наим не мог его ослушаться.
— Сапфиры значит, — неожиданно произнёс фараон, и его голос на этот раз прозвучал почти задумчиво, чем вызвал удивление у всех присутствующих. Он внимательно смотрел на бледное лицо юноши, на котором выступили капельки пота, на яркие, напряжённые глаза, полные невысказанного страха, и словно почувствовал всю ту бурю эмоций, что бушевала внутри Наима. Наим ощутил себя неловко, словно его обнажили перед всеми, и, не выдержав пристального взгляда, опустил глаза, слегка склонив голову, пытаясь спрятаться от всевидящего взора фараона.
— Ты действительно помог моей лошади во время бури?
— Да… повелитель, — запнувшись ответил юноша.
— Это животное очень упрямое, — продолжил фараон. — Как тебе удалось укрыть её от этой стихии?
— Я нубиец… — тихо произнёс Наим, заставив советника напрячься. — Раньше я работал в конюшне, будучи рабом.
— Нубиец?! — переспросил фараон, бросив взгляд на старого советника. Тот молчал, и фараон снова обратил внимание на Наима, оценивая его робость и покорность.
— Твой поступок меня удивил, — сказал фараон, — поэтому попроси что хочешь в награду.
Его слова эхом разнеслись по тронному залу. Все замерли, даже Наим не мог поверить услышанному. Сердце забилось быстрее, в висках зазвенело, а в животе словно что-то скрутило. Неужели его действительно хотят наградить, а не наказать? Мысль казалась невероятной. Но что же просить? Этот вопрос волновал его гораздо сильнее. Сам он не знал, чего желает, и не мог даже представить, что следует попросить у фараона. Но собравшиеся ждали, а Наим молчал, чувствуя неловкость и неуверенность.
— Мне не чего просить… — наконец выдавил он.
— Слуга, который не знает, чего он хочет, — усмехнулся фараон. — Я дам тебе время подумать. Когда будешь готов, обратись к джати.
Последние слова фараона прозвучали так, что Наим не осмелился их оспаривать. Вместе с начальником прислуги он покинул тронный зал так же молча, как и вошёл, и вскоре их встретил пустой коридор, где те же стражники, не отрывая взгляда от одной точки, стояли на своих местах. Мужчина шагнул вперёд, но через несколько шагов остановился и повернулся к юноше, который так и не поднял головы.
— Зря ты ничего не попросил, — неожиданно произнёс он, и Наим вздрогнул от напряжённого тона. — Не хотел бы я, чтобы ты пересекался с джати, неприятный он человек, запомни.
— Хорошо, — ответил Наим.
— Твой поступок заслуживает уважения, но впредь старайся не выделяться, — намекнул начальник. Юноша понял, что за словами скрывается гораздо больше. В последнее время ходило много слухов, но он не придавал им значения. Ему вспоминалось, как обсуждали Тотэйя, который потерял сознание в купальне при благом сыне. Говорили, что ему чудом удалось избежать наказания, и это порождало ещё более тёмные домыслы. О себе Наим тоже слышал немало — ему, как никому другому, многое сходило с рук. Но почти мгновенно в голове вновь всплыли мысли о Шадире, пробуждая внутри странное и непреодолимое чувство.
Они путались, как тени в сумерках, и каждый из них нёс в себе груз неопределённости и тревоги. Шадир — имя, что звучало в его голове как отголосок далёкой песни, манило и пугало одновременно. Он не мог понять, почему именно сейчас, в этот момент, воспоминания о третьем свне фараона всплывали с такой силой, словно сама судьба пыталась напомнить о незавершённом деле или скрытой угрозе. Внутренний голос шептал, что нельзя позволять себе слабость, что чувства — это роскошь, которую нельзя себе позволить в этом мире интриг и опасностей.