Глава 21
Обычно египетское солнце щедро осыпало пески золотом, принося не просто тепло, а обжигающий зной, к которому местные жители давно привыкли. Но сегодня привычный лазурный небосвод затянули тучи, окрасив его в пепельные тона. Наим поежился, потирая плечи, не в силах понять, почему привычный горячий воздух вдруг стал холодным, пронизывающим до костей. Он был не одинок в своем недоумении: слуги уже спешно набрасывали на себя плотные белые накидки или переодевались в более теплую одежду, с выражавшими тревогу лицами.
Найти Тотэйя и Абиля не составило труда, они стояли у входа в один из внутренних двориков. Наим быстро подошел к парням, чувствуя, как холод пробирает его сквозь тонкую одежду
— Почему так холодно? — спросил он, обменявшись с ними взглядами, в которых читалось общее недоумение.
— Похоже, будет буря, — предположил Тотэй, набрасывая на плечи белую накидку из плотной, грубой ткани, которая, казалось, могла хоть немного защитить от пронизывающего ветра.
— Буря?!
— Да, поэтому работать будем внутри дворца, — сообщил Абиль, протягивая Наиму плотную ткань, похожую на ту, что была на Тотэйе.
Накинув накидку на плечи, Наим закрепил ее широким белым поясом и поправил капюшон, который в случае чего защитит голову от пыли и песка. Только облачившись в эту импровизированную защиту, парень наконец обратил внимание на серое, свинцовое небо, которое нависло над дворцом, словно тяжелое покрывало. Прохладный ветер с привкусом песка уже начал гулять между стен и колонн, завывая в узких проходах, а на мраморном полу уже неспешно скапливались мелкие песчинки.
— Нужно закрыть окна и убрать подушки с одеялами, — произнес Абиль, и направлялся к лоджиям, откуда открывался вид на бескрайнюю пустыню.
— Песка наметет, что годами не разгребем, — с недовольством заметил Тотэй, и его лицо исказилось в гримасе отвращения, он уже мысленно представлял масштаб надвигающейся стихии и бесконечную работу.
Вместе парни устремили взгляды вдаль, туда, где горизонт сливался с небом, и где уже скапливалось огромное, зловещее облако пыли и песка. Оно походило на огромную, грозную волну, поднимающуюся из глубин пустыни, которая вскоре подступит к величественным стенам дворца, угрожая поглотить его в своей песчаной пучине.
Шелковые простыни, расшитые золотыми нитями, и тяжелые бархатные портьеры, некогда принесенные из дальних стран, теперь аккуратно складывались, чтобы не пострадать от вездесущего песка. Ветер уже завывал над крышей, словно дикий зверь, рвущийся внутрь, а песок, проникая даже сквозь закрытые двери, с тихим шорохом оседал в углах. Холодные, гладкие плиты пола, обычно отражавшие свет светильников, теперь были покрыты тонким, вездесущим налетом. Продукты укрывали плотными тканями, грубыми, но надежными, растения уносили в дальние комнаты, где воздух был более влажным и прохладным, но стихия брала свое.
Наим, закончив укрывать последние фрукты, сочные, спелые персики, чья кожица отливала медовым светом, плотно закрепил ткань, стараясь не пропустить ни единой песчинки. Каждая складка была тщательно расправлена, каждый край подоткнут, словно он защищал не просто припасы, а само сокровище. Выйдя из кладовой, парень намертво запер дверь, подложив под нее плотный моток ткани. Этот грубый, шерстяной моток казался жалким противником надвигающейся стихии, но был единственным доступным средством. Это не гарантировало полной сохранности припасов, но могло значительно уменьшить количество песка, попадающего внутрь.
Закончив с этой задачей, юноша направился по другим делам. Работы было много, и откладывать ее во время бури было нельзя. Но, проходя мимо плотно закрытых окон, сквозь которые все равно просачивался ветер, принося с собой едва уловимый запах пыли и сухости, он услышал странный звук. Наим вздрогнул и замер, глядя на ставни, которые ходили ходуном, готовые распахнуться. Деревянные планки скрипели и стонали под напором ветра, как живые существа, пытающиеся вырваться на свободу. Звук повторился, и Наим отчетливо различил испуганный лошадиный визг, звук полный отчаяния и паники.
Что-то сжалось в груди, и Наим подошел к окну. Осторожно подняв фиксирующий крюк, он приоткрыл ставни, и в лицо тут же ударил песок. Тысячи острых, мелких крупинок, впились в кожу, заставив его инстинктивно отшатнуться. Холодный ветер с болью обжег кожу, и парень прикрыл глаза. Ощущение было такое, будто его обдало ледяной водой, смешанной с раскаленным углем. Прищурившись, Наим стал вглядываться в песчаное облако, пытаясь что-то разглядеть. К счастью, сквозь кружащиеся песчинки он смог различить силуэт лошади. Черная, как сама ночь, фигура, окутанная вихрем песка, металась в безумии страха, не зная, куда деться в этом хаосе.
— Лошадь фараона! — изумился Наим, разглядев животное. Его сердце пропустило удар, когда он узнал знакомые очертания, несмотря на искажающую пелену. Когда-то давно он слышал разговор, что кто-то из послов подарил повелителю черного как сама ночь скакуна. Легенды о его красоте и силе передавались шепотом среди слуг, и Наим никогда не думал, что увидит его так близко, да еще и в такой беде. Сомнений не оставалось, и слуга забыв про все свои дела и обязанности, бросился во двор.
Надев капюшон как можно плотнее, чтобы хоть как-то защитить лицо от нещадного ветра и песка, парень с большим трудом выскользнул за дверь. Его чуть не впечатало в стену очередным порывом, мощным и безжалостным, и пришлось хвататься за ближайшую колонну, дабы не потерять равновесия. Скалясь и щурясь, Наим начал вглядываться в бурю, но животное будто само звало его. Его отчаянные визги, прорывающиеся сквозь вой ветра, были маяком в этом песчаном море. Стараясь совладать с ветром, слуга, прикрывая лицо руками, направился вперед, навстречу буре, пытаясь удержаться на ногах.
И вот цель была достигнута, он наконец смог добраться до скакуна. Черная шерсть лошади была покрыта тонким слоем песка, а глаза, полные ужаса, метались из стороны в сторону. Животное в панике задёргалось, но поводья, обвязанные вокруг вырванной ветром палки, затянулись в плотный узел. Грубая веревка врезалась в нежную кожу, оставляя красные следы. Дерево намертво впилось в землю сломанным концом, не давая лошади бежать. Казалось, что кто-то специально вбил кол, но думать было некогда, и Наим пошел на риски. Сквозь ветер он схватил поводья, чувствуя всю силу протеста и страха, что показывало животное. Каждая мышца скакуна была напряжена, его тело дрожало от ужаса, передавая эту дрожь и Наиму.
— Пожалуйста… успокойся, — сквозь зубы прокричал парень, пытаясь совладать со скакуном. В какой-то момент ему удалось успокоить животное, и парень по инерции распутал поводья, освободив лошадь от пут. Узел, казавшийся неразрешимым, под его пальцами поддался, словно сам скакун почувствовал его добрые намерения.
Как только Наим обрел контроль над лошадью, то, не думая, повел его в сторону склада, где обычно хранили инструменты для уборки и сада. Ориентироваться сквозь песок было трудно, но что-то будто вело Наима в нужном направлении, какое-то внутреннее чутьё. Сквозь завесу пыли он видел лишь смутные очертания, но его ноги сами несли его туда, куда нужно. И оно его не подвело: спустя несколько минут Наим завел лошадь на склад, больше похожий на огромный амбар, и, закрыв дверь, наконец избавился от ветра. Глухой стук закрывающейся двери отрезал их от бушующей стихии, и наступила относительная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием лошади и Наима. Силы тут же покинули тело, и парень, ухватившись за гору мешков, пытался восстановить дыхание. Его буквально ограничили в воздухе, сердце билось как ненормальное, кожу щипало, а по плечам и лицу скатывались мелкие крупицы песка.
— Придется переждать бурю здесь… как думаешь? — с натянутой тяжелой улыбкой спросил Наим покосившись на скакуна. Животное фырча и постукивая копытами уже добралось до сваленного в кучу ячменя в перемешку с белым клевером. Это было незначительное кушанье для столь благородной пароды, но выбора не оставалось. Пока так называемый товарищ по несчастью, лакомился скудной пищей, Наим принялся отряхивать свой синдон и глубокий, скрывающий лицо капюшон. После же парень поднял взор к потолку, заметив как уже старая постройка из дерева и камня, изъеденная временем и сыростью, трещит от натиска зловещей бури. Скрип и стон старых балок вторили вою ветра, а сквозь щели просачивались песчинки, складываясь на земле в странные узоры.
«Надеюсь меня не хватятся. Трудно будет объяснить свой уход», — прозвучало в голове Наима, когда внимание вновь перешло на лошадь. Оглядев животное, мощное, с чуть пыльной от песка шерстью и настороженно дергающимися ушами, парень тут же представил, как фараон, восседая на скакуне, объезжает улицы Египта, приковывая взгляды к своему великому образу. Представил блеск золота, шелест дорогих тканей и трепет толпы, склоняющейся перед божественной властью.
Но эту воображаемую картину развеяли крепкие чужие руки, что в одночасье сомкнулись на теле Наима. Хватка была неожиданной и сильной, словно стальные тиски, лишающие воздуха. Парень и опомниться не успел, как скрытая черной тканью ладонь зажала губы, не дав ему вскрикнуть. Грубая ткань неприятно терла кожу, а запах чего-то затхлого и чужого ударил в нос. Талию обвило крепким хватом, и Наим застыл в ужасе, ощутив спиной грудь нападавшего, напряжение его мышц, и тепло чужого тела.
Сердце ушло в пятки, дыхание замерло на месте, а в распахнутых от ужаса глазах застыл немой, отчаянный крик. Казалось, все звуки стихли: не было ветра, не шуршал песок, ударяясь снаружи о камни, не было ничего, кроме бешеного, оглушающего стука собственного сердца, отдававшегося в ушах. Наим не двигался, чувствуя, как к ногам подбирается дрожь, будто тело отказывалось ему подчиняться, но и нападавший не принимал никаких действий. Он просто держал парня, как хищник, сомкнувший зубы на теле жертвы, не спешивший разрывать ее плоть.
«Кто это? Стражник?», — в панике начал спрашивать себя Наим. Каждая клеточка его тела кричала об опасности, но разум отказывался принимать очевидное. Так почему он медлит? Мысли метались, а ответов не было, и страх начинал брать верх. На какой-то промежуток времени показалось, что хватка нападавшего ослабла, и Наим решил воспользоваться этим. В этот миг слабости он увидел шанс, крошечную щель в стене страха. Собравшись с силой, парень буквально впился зубами в ладонь мужчины, застав того врасплох. Острая боль пронзила его, но адреналин заглушил ее, давая силы действовать. Мгновение — и капкан сильных рук разомкнулся, и Наим выскользнул из лап неизвестного. Он бросился к двери не оглядываясь, не обращая внимание на капюшон, что в одночасье спал, и просто вылетел из склада. Дверь распахнулась с оглушительным скрипом, выпуская его в бушующую стихию. Ветер тут же охватил тело со всех сторон, песок вновь закружил, слепя глаза и хлеща по лицу, но Наиму было плевать: он кинулся в сторону дворца, наперекор хаосу, ведомый собственным страхом.
Звук шагов разносился по каменным стенам, где плясали тени от зажженных факелов, отбрасывая причудливые узоры на древние фрески. Наим мчался, не разбирая дороги, его легкие горели, а сердце колотилось в груди, готовое вот-вот выпрыгнуть. Он проносился мимо слуг, чьи лица мелькали в полумраке, мимо стражников, чьи доспехи тускло поблескивали, словно спасаясь от невидимой погони. Никого не замечал, лишь стремился вперед, в самую глубь дворца, где, как ему казалось, можно было найти убежище.
Остановился он лишь в самой дальней части дворца, когда тело отказывалось слушаться, дрожа от напряжения. Схватившись за холодную, гладкую колонну, парень пытался отдышаться, жадно глотая воздух, но дрожь не отступала, пронизывая каждую клеточку его тела. В памяти всплыли руки стражников, грубые и сильные, их насмешливые ухмылки, искажающие лица, и издевательские голоса, эхом отдававшиеся в его голове. Эти картины были настолько яркими, настолько осязаемыми, что казалось, все происходит снова, и пережитый ужас начал захлестывать его, грозя поглотить целиком.
Но полное подчинение страху не случилось. Словно по волшебству, из воздуха, по неозвученному желанию, перед Наимом возник Шадир. Его янтарные глаза излучали привычный холод, огненные волосы сияли, как языки пламени, обрамляя его благородное лицо, а сам он был воплощением неимоверного великолепия. Наследник шел по коридору, будто посланник самого Ра, несущий тепло всему, чего касался. И Наим тут же почувствовал эту странную волну, пронзившую сердце новым, сильным ударом, отгоняя остатки страха.
— Шадир! — вырвалось из дрожащих губ Наима, привлекая внимание сына фараона. Шадир остановился, его взгляд скользнул по фигуре Наима, и в нем мелькнуло легкое удивление. Наим, забыв обо всем, бросился к нему. Обняв принца изо всех сил, так крепко, как только мог, слуга уткнулся лицом в его грудь, желая спрятаться в тонких, шелковых одеждах, вдыхая легкий аромат сандала и мирры, исходящий от Шадира.
Удивленный таким неожиданным и сильным порывом, которого он точно не ожидал, Шадир растерялся. Его взгляд упал на темную макушку юноши, прижавшуюся к его груди, а затем на его тонкие, дрожащие плечи, покрытые тонким слоем песка. Он почувствовал, как тело Наима дрожит, и это дрожание передалось ему, вызывая странное, непривычное чувство.
— Наим?! — позвал парень, его голос прозвучал с легким, почти невесомым изумлением, словно он не ожидал такой реакции. Но слуга, словно приросший к нему, лишь крепче сжал его в объятиях, прикусив нижнюю губу до боли. Страх, холодный и липкий, не отпускал его, казалось, вот-вот подкосятся его тонкие ноги, остановится бешено колотящееся сердце, и Наим рухнет прямо здесь, на каменный пол дворца. Но лишь одно легкое, почти невесомое касание руки Шадира, словно искра, прогнало это гнетущее наваждение. Горячая, словно раскаленное пламя, ладонь замерла на его макушке, нежно поглаживая темные, непослушные пряди волос, а губы наследника изогнулись в легкой, едва заметной улыбке, осветившей его лицо.
— Что тебя так напугало? — спросил он так нежно, так ласково, его привычный бархатный голос, окутывающий, как теплый плед, от которого вновь бросило в дрожь, но на этот раз дрожь была иной, сладкой и волнующей. Но Наим не смел ответить, не знал как сказать, будто стыдился того, что произошло, или, быть может, того, что так и не произошло?
— Бросаться в объятия сыну фараона, это нарушение правил.
— Хочешь накажи… — вдруг выдавил парень, его голос сорвался, так и не взглянув на Шадира, и не расслабив своих напряженных рук. — Но… позволь мне постоять так, ещё немного.
— Так сильно нравится мое тело, что не желаешь отпускать? — усмехнулся Шадир игриво, но в глазах читалось любопытство. Он протянул руку к лицу слуги, и пальцы, горячие, как раскаленные угли, сомкнулись на подбородке Наима, и буквально заставили того поднять голову. Голубые глаза, как продрогшие сапфиры, полные невысказанной мольбы и страха, тут же столкнулись со взором наследника, на какое-то время приковав всё его внимание.
— Я ведь и правда могу тебя наказать, — слова Шадира прозвучали как тихий, но угрожающий шепот был окутан легкой, дразнящей усмешкой. Он наклонился ближе, и Наим замер, как пойманный в сети, почувствовав жаркое дыхание наследника, скользнувшее по его щеке. Расстояние между ними сократилось до минимума, до той тонкой грани, где воздух становился густым от невысказанных желаний. Наим мог разглядеть каждую мерцающую крапинку в бездонных зрачках Шадира, ощутить их глубину, и почти почувствовать на своих губах его уста, что так маняще изгибались в улыбке, обещающей и опасность, и нечто совершенно иное.
Краска прилила к лицу слуги, будто нежный румянец, расцветающий на его коже. В горле застыл комок, не от страха, а от переполняющих чувств, а в висках забилось то самое, неуловимое, что ныло в груди. И тут, в этот самый момент, когда мир вокруг сузился до их двоих, Наим почувствовал непреодолимое, почти болезненное желание сделать шаг навстречу. Ему захотелось поддаться вперед, коснуться этих манящих губ, что так дразня улыбались ему, ощутить их мягкость. Захотелось протянуть пальцы в длинные, алые пряди волос, словно в шелковый водопад, или просто сомкнуть ладони на широких, сильных плечах наследника, почувствовать его тепло, его силу.
Но прежде чем это трепетное желание успело воплотиться в действие, прежде чем его пальцы смогли коснуться его кожи, Шадир отстранился. Объятия, казавшиеся такими крепкими, такими надежными, разомкнулись, оставив между ними вновь образовавшуюся дистанцию, которая теперь казалась безмерной.
Украшение двора, не говоря ни слова, не бросив даже прощального взгляда, направился прочь. Он обошел Наима, словно тот был всего лишь легким препятствием на его пути, оставив после себя лишь тонкий, пьянящий шлейф масел, что окутал воздух. Но даже когда шаги наследника стали почти неслышны, растворяясь в тишине дворцовых коридоров, Наим не смог заставить себя обернуться. Он не мог взглянуть в удаляющуюся спину, в ту фигуру, что так внезапно ворвалась в его жизнь и так же внезапно оставила его одного.
Вместо этого он медленно, почти благоговейно, коснулся собственных губ, что теперь ныли отчего-то, словно моля о поцелуе, которому не суждено было случиться, о том, что осталось лишь в его воображении, в его несбывшихся мечтах. И в этой тишине, в этом одиночестве, Наим чувствовал, как в его сердце зарождается нечто новое, нечто хрупкое и прекрасное, как росток, пробивающийся сквозь землю, — надежда на то, что этот мимолетный миг, этот почти-поцелуй, был лишь началом, а не концом.