Глава 20
Едва ощутимое прикосновение пробежало по коже, вызывая дрожь и жар. Но не блеск драгоценностей, а сияние глаз, глубоких, как бездонные омуты, пленило сильнее любых сокровищ, заставляя сердце биться чаще. Волосы, сотканные из пламени, переливались оттенками золота и меди, манили прикоснуться, ощутить их шелковистость, а голос, зовущий откуда-то издалека, не давал покоя, проникая в самые глубины души. Сквозь тонкую, почти невесомую ткань синдона, облегающую плечи и грудь, проступали очертания мужского тела, не в силах скрыть его мощь и грацию. Аромат масел, терпкий и сладкий одновременно, проникающий в самые потаенные уголки сознания, был настолько соблазнительным, что устоять было невозможно, он окутывал, дурманил, обещая неземное наслаждение.
Наим резко распахнул глаза, охваченный ужасом, будто пробудившись от кошмара наяву. Он вскочил с кровати, оттолкнувшись от невообразимых видений, промелькнувших в его сознании, что оставили после себя жгучий след. Дыхание сбилось, стало прерывистым и частым, а лицо залил странный, незнакомый жар, несравнимый ни с чем ранее испытанным. Тяжело дыша, пытаясь избавиться от остатков сна, которые цепко держались за его разум, Наим провел руками по лицу, стирая краску, выступившую на щеках, пытаясь стереть и сами образы.
— Теперь и он мне снится…
— Доброе утро, — раздался голос со стороны, спокойный и размеренный, резко контрастирующий с внутренним смятением Наима. Убрав руки от глаз, Наим увидел Тотэйя, который неспешно заправлял постель, аккуратно расправляя складки одеяла, и приводил себя в порядок перед началом нового дня. Понимая, что утро только началось, а впереди ждет тяжелая работа, требующая полной отдачи, Наим откинулся на подушку, скрыв лицо под тонким одеялом, пытаясь спрятаться от мира и от самого себя.
— Когда же закончится этот кошмар?!
— Снова плохой сон? — спросил Тотэй, глядя на него с легким беспокойством.
— Хуже, ужасный сон! — пробормотал Наим из-под одеяла, глухо и раздраженно.
— Ты же ходил в храм, что тебе жрец сказал?
— Ну с этим кошмаром я точно к нему не пойду, — поспешно ответил Наим, резко поднимаясь с кровати, словно пытаясь убежать от своих мыслей. Пытаясь выбросить всё из головы, он быстро привел в порядок постель, аккуратно сложив одеяло и подушку, а затем и себя, умывшись холодной водой и расчесав волосы. Справившись довольно быстро, через несколько минут они вместе с Тотэйем покинули комнату, спеша на распределение, где их ждала очередная работа.
День начался вполне обычно, и привычная работа шла как по маслу. Помощь на кухне, стирка и уборка в дворцовых коридорах стали уже привычны и даже не вызывали такого раздражения, как это было ранее. К своему удивлению даже воздух во дворце стал будто свежее, наполненный ароматами цветущих садов и легкой прохладой утренней росы.
На сегодня работа Наима и Тотэйя отличалась от прочих, им нужно было убрать всю воду из искусственного озерца, расположенного в дворцовом саду, затем очистить его и снова наполнить. Можно сказать, день начался с водных процедур, что сразу прогнали остатки сна, и освежили голову. Забравшись по колена в воду, парни наполняли глубокие бочки и емкости до краев, пытаясь опустошить небольшое озерцо. Сначала вода была чистой и даже теплой, ласково обволакивая ноги, но под конец её буквально заполонили водоросли, придав зелёный мутный оттенок и неприятный тинный запах.
Подняв один из десятка кувшинов, Наим с тяжестью вздохнул. Его мышцы ныли от непривычной нагрузки, а спина уже начинала побаливать. Опустившись на каменный бортик, парень смахнул холодными от воды руками капли пота, стекающие по лбу, и принялся выжимать края своего синдона. Ткань хоть и была тонкой, но воду впитывала на ура, отчего становилась тяжелой и достаточно липкой, неприятно прилипая к телу. Тотэй тоже решил сделать передышку, и отставив в сторону опустошенный сосуд, он тут же плюхнулся рядом, тяжело дыша и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.
— С такой работой мы и до вечера не управимся, — с тяжелым вздохом произнёс тот.
— Нам бы ещё две пары рук, тяжко вдвоём, — согласился Наим, чувствуя как по спине прошёлся болезненный позыв.
— Начальник прислуги слюной захлебнётся, если попросим.
— Тогда нам остаётся, только продолжить работу, — смиренно произнес Наим покидая место отдыха. Но не успел он сделать и шага, как скользкая, поросшая мхом поверхность предательски подвернулась под ногой. В следующее мгновение он уже сидел в остатках мутной воды искусственного озерца, окружённый разлетевшимися брызгами и скользкими, тёмно-зелёными водорослями, которые тут же прилипли к его одежде.
Тотэй, наблюдавший за этой нелепой картиной, не смог сдержать смеха. Мгновенно весёлый, заливистый хохот наполнил тихий дворцовый сад, нарушая его умиротворение.
— Ну ты даёшь ахах… плюхнулся как лягушка! — сквозь смех проговорил он, указывая на прилипшие к Наиму комки тины и водорослей, которые теперь украшали его одежду и волосы.
— Смешно тебе?! — недовольно буркнул Наим, и протянул руку, прежде чем Тотэй успел отреагировать, ухватив его за тонкую щиколотку. Тот, потеряв равновесие, соскользнул вниз и с громким, сочным всплеском погрузился в зелёную жижу, окатившую обоих с ног до головы.
— Ты, что делаешь? Это же не отстирается! — вскрикнул Тотэй, и его лицо исказилось от возмущения. Он ударил рукой по воде так, что Наим снова оказался под душем из брызг. Но парень уже не собирался уступать и, с озорной улыбкой, повторил свой приём, заставив товарища покрыться зелёными каплями с головы до ног, превращая их обоих в нечто среднее между болотными чудищами и мокрыми котятами.
Громкий смех и голоса, подобно раскатам уже забытой грозы, буквально вырывались из дворцового сада, выдавая царящее там безудержное веселье. Яфеу, стоя на прохладной веранде, выходившей прямо в благоухающий сад, со скукой наблюдал, как двое слуг, обливаясь и брызгаясь водой в почти опустевшем, заросшем тиной озерце, напоминали резвящихся детей. Их беззаботное плескание, казалось, даже на мгновение увлекло его, по крайней мере, до тех пор, пока рядом не замер Шадир, с легкой, едва заметной улыбкой покосившийся на происходящее.
— Не хочешь к ним?
— Нет! — отмахнулся Яфеу, отступая на шаг, словно отгоняя назойливую муху. Юноша тут же прошел к одному из массивных кресел, обитых выцветшими бархатными лоскутами, и, взяв в руки папирус, принялся игнорировать все доносящиеся звуки, погружаясь в свой собственный мир. Шадир, с улыбкой наблюдая за весельем двух парней, которые, казалось, почти утонули в изумрудных водорослях, довольно хмыкнул. Но, переведя взгляд на брата, он тут же забыл о хохоте внизу, отдав всё своё внимание Яфеу.
— Тебя, что-то тревожит? — спросил Шадир, приблизившись. Яфеу, однако, проигнорировал его вопрос, вновь рисуя привычный всем цветок. Он словно стремился добиться идеальных пропорций и линий, изобразить растение так, как помнил его с детства — ярким, живым, полным жизни. Но так называемые шедевры никак ему не удавались, несмотря на их внешнюю безупречность. Расположившись на широкой кушетке, уставленной мягкими, расписными подушками, Шадир устремил свой пронзительный взгляд на брата, будто желая просверлить в нем дыру. Этот метод, отточенный годами, работал безотказно, и уже через пару минут Яфеу сдался, и его плечи поникли.
— Что?!
— Ты не ответил на мой вопрос, — с легкой ухмылкой произнес Шадир. Но даже сейчас брат не стал отвечать, и тогда парень решил бить прямо в лоб, не сглаживая острые углы, которые так часто ранили.
— Это из-за Уратума?! — спросил он. Уголек, которым Яфеу рисовал, отскочил в сторону, с тихим стуком ударившись о холодный мраморный пол. Юноша замер, а его взгляд приковал папирус, словно мутное зеркало. Шадир же тем временем, выпрямившись, скрестил руки на груди, придав лицу серьезное выражение, ожидая ответа.
— Как думаешь… он умер?
— Тебя это беспокоит? — уже более серьезно спросил Шадир.
— Никого это не волнует, все только и говорят… об отце! — выдавил Яфеу. Стараясь не показывать дрожи в голосе, неважно каким был ее источник — гневом или страхом, юноша никогда не выдавал эмоций. Десять лет Шадир не слышал его слез, смеха или криков, ничего после изгнания Уратума. Яфеу будто стал пустым сосудом, не желающим ничего менять в своей жизни, и понять его было можно. Изгнание брата отразилось на всех, по крайней мере, так казалось, но никто не познал такой боли, как Яфеу что любил Уратума больше, чем кто-либо другой. Его сердце, казалось, навсегда застыло в тот день, когда брат был изгнан из этих стен, из их жизни.
— Иногда я думаю, о том чтобы сбежать от сюда, — вдруг ошарашил Яфеу. Слова брата мгновенно напрягли Шадира, его тело будто окаменело, но он не подал вида, лишь слегка сжал кулаки. Тогда Яфеу, не дожидаясь ответа, просто отложил папирус и молча покинул покои третьего принца, не сказав ни слова, как призрак, растворившийся в полумраке коридоров. Лишь после его ухода, когда тишина вновь окутала веранду, Шадир взял в руки получившийся рисунок. Оглядев цветок, что Яфеу так старательно пытался изобразить, он вздохнул, чувствуя, как тяжесть наваливается на его плечи.
— Цветок анемона, символ скорби, — проговорил он в пустоту, бросив папирус на стол, где он свернулся, будто раненое крыло. С тяжелым вздохом подняв глаза на безоблачное, безразличное небо, Шадир невольно прикрыл глаза. Он редко предавался воспоминаниям, особенно тем, что были связаны с братьями, но он, как никто другой, помнил, как их пути разошлись после изгнания Уратума. Как они общались, как проводили время вместе — все это вспоминалось смутно, как далекие, туманные образы, но от этого воспоминания становились лишь тоскливее.
Вернувшись к себе по безмолвному, окутанному бархатной тишиной коридору, Яфеу вновь оказался в мрачной комнате. Воздух здесь был спертым, пропитанным запахом пыли и старой бумаги. Заваленный папирусами пол встретил его тихим, сухим шелестом, и парень направился к своему ложу. Рухнув на кровать, которая казалась ему единственным островком покоя в этом царстве теней, он буквально уставился в потолок, не о чём не думая, до тех пор пока не прикрыл глаза.
Он самый юный и младший из всех детей фараона, но один из них кто помнил всё. Помнил смех Каира, звонкий и беззаботный, когда тот носил его на плечах, словно драгоценную ношу, помнил игры с Нэахимом, будь то захватывающие дух прятки за колоннами тронного зала или беготня по коридорам, оставляющая за собой лишь эхо детских голосов. Наизусть запомнил даже тексты, которым его обучал Шадир, строгие, но полные мудрости, звучавшие в его голове как древние заклинания. А ещё… мир, что показал ему Уратум за стенами дворца. Тот самый мир, что Яфеу увидел однажды, и больше никогда. Мир, где солнце казалось ярче, а воздух был наполнен ароматами незнакомых цветов, мир, который оставил в его душе неизгладимый след.
— Брат, что с нами стало? — спросил он, глядя в один из углов комнаты, куда не проникал утренний свет, где тени сгущались, будто живые существа. Обхватив свои колени руками, Яфеу просто замер, будто в коконе, что сам возвёл вокруг себя, защищаясь от боли и разочарования.
После изгнания брата, Каир изменился основательно. Он понял всю важность отцовских приказов, все требования к наследникам, и стал подобием идеального, правильного сына. Его смех стал редким, а взгляд — холодным и расчетливым, словно он уже примерял на себя маску будущего правителя. Нэахим же, убрав из жизни все забавы, утонул в учебе, решив стать достойным сыном фараона, и заслужить его одобрение. Его пальцы постоянно перелистывали свитки, а глаза горели жаждой знаний, но в них не было и тени детской радости. Шадир — единственный, кто шёл наперекор, кто не смирился с изгнанием брата, но по какой-то причине он не стал бороться, не стал ставить себя под удар, и просто принял всё как должное.
А Яфеу, просто замкнулся в себе. Его буквально лишили всех братьев, оставив одного в этом жестоком мире. Никому ненужного, всеми забытого младшего сына фараона, что никогда не займёт отцовский престол.
Яфеу открыл глаза лишь когда солнце уже давно уступило место луне, окрасив небо в глубокие, бархатные оттенки индиго. Небо, вопреки обыкновению, затянуло плотными, свинцовыми тучами, словно предвещая грядущую бурю, но парень не обратил на это никакого внимания. С трудом он поднялся с ложа, и его взгляд сразу же упал на поднос с едой — ежедневный, безмолвный ритуал, который слуги неизменно исполняли, принося изысканные блюда в его уединенные покои. Кто приносил, кто забирал — он никогда не знал, да и не придавал этому значения ни тогда, когда был юн и полон надежд, ни сейчас, когда душа его была опустошена.
С тяжелым, надрывным вздохом юноша опустил ноги на холодный, отполированный до блеска пол, ощущая его ледяное прикосновение как напоминание о собственной отчужденности. Покинув свое ложе, с пустым, белоснежным папирусом в руках, он направился в привычное убежище, в место, где тишина была столь же густой, как и мрак, и где никто не смел его тревожить. Вечно пустая лоджия, встретила его ослепительным, призрачным лунным светом, пробивающимся сквозь редкие просветы в облаках. Зажженная масляная лампа, указывала путь к одному из массивных, резных кресел, утопающих в тени. Опустившись в него, Яфеу, пытаясь отогнать навязчивые мысли, взял в руки уголек, которым обычно делал первые, робкие наброски своих творений.
Но почему он не мог изобразить тот самый цветок так ярко, так живо, как он запечатлелся в его памяти. Он помнил каждый изгиб его бархатистых лепестков, каждый оттенок его нежной окраски, даже легкие, едва заметные крапинки на их поверхности, которые невозможно было заметить на обычных, полевых анемонах, что росли у стен дворца. Этот цветок был не просто растением, он был воплощением утраченной мечты, символом чего-то прекрасного и недостижимого.
В голову прокралась едкая, как яд, мысль: может, пора отпустить прошлое, словно старую, изношенную мантию, и взглянуть в будущее, каким бы оно ни было? Но Яфеу и так знал, что ему уготовано. Он не станет следующим фараоном, не унаследует трон, и выход был лишь один — влачить жалкое, серое существование в одном из бесчисленных залов царских дворцов, забытый всеми, кроме самого себя.
И лишь сейчас, пересилив себя, будто поднимаясь из глубокой пропасти отчаяния, Яфеу с тяжелым, надломленным вздохом не стал рисовать привычные, успокаивающие линии, складывающиеся в лепестки. Он попытался изобразить луну, это серебряное сокровище, сверкающее на ночном небе, как одинокий бриллиант в короне ночи. Но стоило глазам лишь задержаться на ее белеющем, призрачном оке, на ее таинственных кратерах, как рука не смогла запечатлеть этот невообразимый диск.
— Дай хоть знак какой-то, — обратился он к затянутому тучами небу, моля о знаке, который развеял бы его сомнения. Мгновенно серебристый свет, что еще недавно ласкал стены дворца мягким сиянием, исчез, погрузив величественные залы и тихие коридоры в непроглядную тьму. Но это было лишь мимолетное затмение, задержавшееся на мгновение. Вскоре первый лунный луч, тонкий и острый, как лезвие, пробился сквозь плотные облака и упал на одну из крыш, выделяя ее из общего сумрака.
В этот момент взгляд Яфеу, прикованный к небесам, привлек высокий, почти нереальный силуэт. На секунду он замер, сердце его забилось быстрее, пытаясь разглядеть загадочную фигуру, вырисовывающуюся на фоне серебристого света. Фигура, облаченная в развевающиеся на ветру черные одежды, застыла вдалеке, прямо на кровле одного из зданий, возвышаясь над спящим дворцом. Этот человеческий образ, несущий в себе оттенок тайны и древности, заставил что-то дрогнуть в груди наследника, пробудив давно забытые чувства.
«Уратум?», — пронеслось в его голове, эхо из прошлого до боли знакомого имени. То ли его мысли были услышаны, то ли кто-то вторгся в его сознание, проникая сквозь завесу мыслей, но Яфеу встретился взглядом с незнакомцем на крыше. Холодный, серебристый взор, пронзительный и бездонный, как ночное небо, столь отличный от привычного янтарного блеска отца, теплого и родного, заставил его содрогнуться. Поднявшись, Яфеу подошел к каменным перилам, ощущая их прохладу под пальцами, не сводя глаз с неизвестного, который, казалось, так же смотрел на него, изучая и оценивая. Но этот зрительный контакт был недолгим. Фигура, больше похожая на тень, легкая и неуловимая, тут же поспешила скрыться, растворяясь в темноте так же внезапно, как и появилась.
«Кто ты такой?», — спросил юноша, ощущая странное смятение, смесь страха и любопытства, охватившую его. Еще мгновение назад он наблюдал этот загадочный образ, живой и реальный в его восприятии, а теперь он растворился, будто его никогда и не было, оставив лишь пустоту и недоумение. Было ли это игрой воображения, тонкой игрой разума, он не знал. Но почти сразу его внимание привлек пустой папирус, белый и чистый, приглашающий к творчеству.
Сев на место, Яфеу сжал уголек между пальцами так сильно, что затекли подушечки, и принялся вырисовывать контур человеческого тела. Каждое движение руки было наполнено решимостью, стремлением запечатлеть ускользающий образ, пока он не растворился окончательно в глубинах памяти. Он старался передать всё, пока еще светило серебряное око луны, будто боясь, что с его уходом исчезнет и само воспоминание. Лишь когда оно сменилось золотым братом, символом наступающего дня, несущего с собой иную реальность, Яфеу отложил папирус. Сонные и немного завороженные глаза впились в черные линии, что складывались в ночной человеческий лик, явившийся ему под затянутым небом, образ, который теперь казался одновременно чужим и до боли знакомым.
Лишь осмотрев его со всех сторон, вглядываясь в каждую черточку, пытаясь уловить суть увиденного, юноша наконец отбросил остаток уголька, что остался после столь кропотливой работы. И, закинув голову на спинку кресла, прикрыл тяжелые веки, позволяя ночному видению укорениться в его сознании, став частью его самого. В тишине дворца, нарушаемой лишь шелестом ветра, Яфеу погрузился в размышления, пытаясь понять смысл этого мимолетного явления. Кто был этот незнакомец? И почему его появление вызвало такой отклик в душе наследника? Ответы ускользали, но одно было ясно: этот ночной гость оставил неизгладимый след, пробудив в нем нечто новое, нечто, что еще предстояло раскрыть.
Прохладный ветерок, пробежавший по ногам, заставил Нэахима остановиться. Его взгляд невольно упал на Яфеу — младшего брата, безмолвно дремавшего на веранде в одном из неудобных кресел. Было необычно видеть его спящим под первыми лучами солнца, когда воздух наполнялся свежестью и легким ароматом цветущих жасминов, обвивавших перила.
Нэахим медленно направился к нему, осторожно раздвигая тонкие занавески, которые слегка колыхались от легкого дуновения, чтобы не разбудить. Его взгляд задержался на бледном, спокойном лице Яфеу — кожа казалась почти прозрачной на фоне теплого света, а темные, слегка спутанные волосы напоминали мягкий бархат, небрежно растрепанный ветром. Губы, давно не знавшие улыбки, были чуть приоткрыты, будто он дышал в такт с природой вокруг. На мгновение в памяти всплыли давние воспоминания — как когда-то Яфеу засыпал у него на коленях, будучи еще ребенком, с беззаботным выражением и нежным теплом, которое теперь казалось таким далеким. Но те времена остались в прошлом, и теперь между ними стояла непреодолимая дистанция, давно заменившая былую близость.
Похоже, ждать пробуждения не имело смысла, и Нэахим уже собирался уйти, когда его внимание привлек папирус на столе. Руки сами потянулись к нему, и спустя мгновение Нэахим уже разглядывал изображенный рисунок. Темные линии, прежде складывавшиеся в изящные лепестки одинокого цветка, теперь расплывались, приобретая более четкие, даже грубые очертания. Полосы перетекали в человеческий силуэт, замерший в глубокой тени собственных одежд, словно скрываясь от мира или, наоборот, таясь в нем. Казалось, это лишь быстрый набросок, сделанный чьей-то незнакомой рукой, но он все же вызвал странное, тревожное чувство в груди Нэахима. Сквозь грубые штрихи, как через мутное стекло, парень буквально ощутил исходящую от рисунка угрозу — холодную спесь чего-то чужого, чего-то враждебного, от чего он сам, не осознавая этого, напрягся.