Глава 19
Заходящее солнце, как расплавленное золото, окрасило древние дворцовые стены в теплые, медовые тона. Этот величественный закат стал свидетелем того, что приглашение на встречу получил не только Каир. В тени раскидистых пальм дворцового сада, под этим же угасающим светом, благородный сын обнаружил всех своих братьев.
Яфеу, погруженный в свой мир, сидел в привычной позе, не отрываясь от папируса. Его пальцы, ловко орудующие тростниковым пером, выводили замысловатые узоры и иероглифы, словно он был совершенно отрешен от реальности, от присутствия братьев, от всего мира.
Шадир же, не выпуская из рук увесистый кубок, наполненный рубиновым вином, скучающе оглядывал присутствующих. Его взгляд скользил по лицам братьев с легкой, едва заметной усмешкой, выдавая полное равнодушие к происходящему. Он был воплощением гедонизма, и эта встреча, очевидно, не вписывалась в его планы на вечер. Хоть его поза была расслабленной, но в глазах всё же читалась скука.
Только Нэахим, скрестив руки на груди, выделялся своей серьезностью. Его поза была прямой и непоколебимой, словно он был готов к самому важному диалогу, к обсуждению вопросов, имеющих неоспоримое значение. Его взгляд был сосредоточен, а на лице застыло выражение глубокой задумчивости.
— Говори скорее, у меня голова раскалывается, — с рыком потребовал Каир опустившись в плетёное кресло.
— Долго спишь братец, не уж-то развлекался остаток дня? — с ехидной ухмылкой поинтересовался Шадир, делая очередной глоток вина.
— Я не играю с людьми подобно шакалу в отличии от некоторых! — парировал Каир,.
— Я конечно не против поругаться, но давайте после беседы, — вмешался Нэахим, ровным спокойным голосом. Взгляды братьев, словно по команде, обратились к сыну любимому отцом, и наступила долгожданная тишина, что нарушал лишь тихий, почти медитативный шелест папируса в руках Яфеу, что продолжал свое уединенное творчество.
— Недавно я говорил с отцом, и он осведомил меня о причине по которой решил собрать нас вместе, — начал тот. Несмотря на нежелание вести этот разговор, Нэахим говорил серьезно и прямо, а его слова были четкими и лишенными всяких экивоков. Эта прямота даже слегка удивила Шадира, привыкшего к более витиеватым формулировкам.
— Скоро прибудет принцесса Азенет, и фараон решил выбрать ей партию.
— Не удачная шутка, — усмехнулся Шадир, и его глаза блеснули неким азартом. Он сделал еще один глоток вина, словно пытаясь заглушить несерьезность сказанного. Однако старший брат проигнорировал его замечание и продолжил с той же прямотой, будто зачитывая указ.
— Фараон предоставит ей выбор, так он сказал.
— Только ради этого отец решил собрать всех отпрысков? Смех да и только, — недовольно цокнул Каир. Он явно выражал свое негодование абсурдностью ситуации, хотя именно его, как старшего наследника фараона, напрямую касался вопрос о браке. На какое-то время между братьями воцарилась тишина, густая и напряженная. Трудно было сказать, озадачила ли эта новость кого-то из них по-настоящему. По крайней мере, так казалось на первый взгляд.
Словно посчитав, что на этом вечернее собрание было закончено, Яфеу, чье лицо было непроницаемой маской спокойствия, молча отложил папирус, и поднялся на ноги, намереваясь уйти. Но стоило юноше покинуть своё место, как благой сын отреагировал мгновенно.
— Сядь, разговор ещё не окончен! — приказным тоном тот обратился к брату.
— Меня это не касается, — вдруг выдал Яфеу, его слова были тихими, но в них звучала стальная решимость, а взгляд оставался холодным и отстраненным.
— Я сказал тебе сесть! — голос Каира стал еще более властным.
— Каир, прекрати, — решил вмешаться Нэахим, его тон был мягче, но в нем звучала попытка урезонить, погасить назревающий конфликт, но он тут же столкнулся с холодным гневным взором старшего брата. На секунду могло показаться, что между ними вспыхнул разряд молнии, из-за давних склок. Но Каир обрубил эту вспышку вновь переведя взор на Яфеу.
— Ты так же наследник фараона, имей уважение к воли отца! — слова Каира были полны праведного гнева, его челюсть напряглась.
— А если я откажусь подчинятся его воли? — вдруг спросил Яфеу, с промелькнувшими в голосе холодными нотками, будто он говорил о чем-то совершенно безразличном. После сказанного руки Каира буквально сжались в кулаки, костяшки пальцев побелели, мышцы напряглись под тканью одежд, но отстранённый взор младшего брата не дрогнул перед гневным натиском старшего.
— Откажусь, и ты поступишь со мной так же как с Уратумом?! — вдруг спросил тот, и его голос сорвался на полушепот. Вопрос повис в воздухе, застыл на лицах присутствующих как немое напоминание о прошедших временах, тишина стала оглушительной, и каждый присутствующий почувствовал тяжесть этих слов. Напряглись все и даже Шадир впился в Яфеу взглядом, подмечая холод в его голосе и во взгляде обращенный лишь на Каира. Но не получив ответа, Яфеу молча направился в сторону дворца, не оборачиваясь словно и вправду его не касался приезд принцессы. Стоило парню скрыться, как Каир раздраженно цокнул, скрестив руки на груди.
— Мерзкий ребёнок!
— Тогда я тоже пойду, — отозвался Шадир медленно поднимаясь с кресла.
— Хочешь сказать тебя это тоже не касается? — с недовольством спросил Каир, поймав на себе взор брата.
— Если такова воля фараона, я повинуюсь, можешь не переживать на мой счет! — бросил тот через плечо. Не удостоив братьев прощальным взглядом Шадир так же покинул дворцовый сад, не желая больше находится в их компании. Но даже его уход, заставил Каира про себя зарычать, будто мерясь с позицией обоих братьев.
— Что с тобой? Ты раздражен больше обычного, — вдруг подметил Нэахим.
— Тебе-то что? — снова рыкнул благой сын.
— В первую очередь вопрос брака коснется нас с тобой, так что будем делать? — спросил тот, прекрасно понимая всю суть ситуации. Конечно в Египте были свои правила касающиеся брачного союза, и относились они первым делом к старшим наследникам фараона.
— Слышал, что Нубийцы готовятся к войне? — вдруг спросил Каир, чем и удивил брата. — Если будет война, какой тут брачный союз?
— Меня не устраивают оба исхода, если ты об этом, — пояснил Нэахим.
— Тогда и говорить не о чем, — проговорил старший медленно встав со своего места. Не взглянув на брата Каир молча ушёл, оставив после себя неприятное тяжелое ощущение. Возможно, казалось, что новость о приезде принцессы никого не тронула, но Нэахим знал — всё было совсем иначе. В воздухе витало напряжение, едва уловимое, но ощутимое для тех, кто умел читать между строк. Никто из них не был готов к предстоящему браку, и, скрывая свои настоящие чувства за маской равнодушия, все словно подтверждали это молчанием, которое было громче любых слов. Но именно Нэахима эта ситуация тревожила сильнее всех. Его сердце сжималось от предчувствия грядущих перемен, от осознания того, что привычный мир может рухнуть.
Он отвёл взгляд на уходящее солнце, чьи последние лучи окрашивали небо в оттенки расплавленного золота и алого вина. В этом закатном сиянии парень заметил Вахида, который, склонившись над царским фонтаном, медленно водил рукой по воде. Капли, словно крошечные бриллианты, разлетались от его прикосновений, отражая последние отблески дня. Его лицо, слегка омраченное задумчивостью, казалось высеченным из мрамора, но в глубине глаз читалась тихая печаль. Это зрелище заставило Нэахима почувствовать болезненный укол в груди, острый и пронзительный, как стрела. Он точно не был готов расстаться с тем, что имел, с тем, кого уже так глубоко любил.
Хотя Нэахим и молчал, парень прекрасно понимал, что, возможно, станет одним из первых, кто пойдёт против воли отца и даже самого фараона. Против устоявшихся законов и традиций, против всего, что казалось незыблемым. Но ради чего? Ради любви, что уже никогда не отпустит его, что стала его воздухом, его смыслом. Эта мысль, подобно пламени, разгоралась в его душе, придавая ему решимости.
С этими мыслями Нэахим спокойно направился к слуге, чья фигура, стройная и грациозная, выделялась на фоне вечернего неба. Вахид, будто почувствовав его приближение, поднял голову, и их взгляды встретились. Когда они оставались наедине, в этом уединённом уголке дворцового сада, не требовалось ни кланяться, ни проявлять почтение — эти условности были отброшены. Нужно было просто быть рядом, и этого было достаточно, чтобы почувствовать связь, которая была глубже любых формальностей.
— Как поговорили? — спросил Вахид, его голос был тихим, но в нём звучала искренняя забота. Принц, с лёгкой улыбкой, которая теперь освещала его лицо, опустил руку в прохладную воду фонтана, сев напротив слуги. Капли тут же, как живые существа, скользнули по его пальцам, унося с собой странную накопившуюся тревогу.
— Ну, вполне привычно!
— Кто такой Уратум? — спросил Вахид, с ноткой любопытства. На секунду Нэахим замер, а его взгляд устремился куда-то в глубь воды, отражающей последние лучи заходящего солнца. Но прежде чем взглянуть на слугу, на его губах появилась легкая, едва уловимая улыбка, словно он нашел ответ в тихом шепоте влажной глади.
— Он причина, по которой Яфеу и Каир не ладят! — пояснил Нэахим, и его голос приобрел оттенок легкой грусти, будто он на мгновение окунулся в воспоминания десятилетней давности, в те времена, когда мир казался проще, а обиды еще не успели глубоко укорениться. Пока он витал в них, к его руке прибился лист, опавший с раскидистого дерева, что росло неподалеку. Лист безвольно плавал по окружности фонтана, будто невзрачная лодочка, несущая на себе отпечаток времени.
— Он был нашим братом! — произнес Нэахим, и в его голосе прозвучала нотка ностальгии, смешанная с горечью.
— Пятый наследник? — изумился Вахид, и его глаза расширились от удивления.
— Третий, если быть точным, — поправил Нэахим, и его пальцы осторожно коснулись прохладной поверхности воды, вынимая зеленый, еще свежий листок. — Они с Шадиром почти ровесники, как две ветви одного дерева, но с разными судьбами.
— И, что случилось? — снова спросил слуга, не отводя взгляд от наследника.
Нэахим тяжело вздохнул, устремив взор в небо, где догорала вечерняя заря, окрашивая горизонт в багровые и золотистые тона. Воспоминания нахлынули, словно волны Нила, несущие с собой песок веков. Говорят, в детстве многое забывается: лица, имена тех, кто был когда-то близок. Но Нэахим помнил каждый день своей жизни во дворце фараона, каждый камень его стен, каждый шепот его коридоров.
Наследникам до совершеннолетия было строго запрещено покидать дворец. Эти стены, украшенные фресками и иероглифами, были для них одновременно и защитой, и золотой клеткой. Но Уратум, младший брат, был неугомонным мальчишкой, чья душа жаждала простора и приключений. Его глаза, отцовского янтарного блеска, всегда горели любопытством, а сердце рвалось увидеть мир за пределами царственной клетки. Вопреки отцовскому наказу, юнец, вместе с Яфеу, тайком выбрался из дворцовых стен. Их целью был праздник возжигания светильников — зрелище, о котором шептались даже самые старые слуги. Это торжество проводилось в Египте в ночь после жертвоприношения, когда воздух был напоен ароматом благовоний и предвкушением чуда. Во время праздника вокруг домов зажигали множество светильников — маленьких глиняных сосудов с солью и маслом, на поверхности которых плавал фитиль, горевший всю ночь, подобный крошечному сердцу. В это время Египет превращался в море огней, мерцающих среди древних песков, зрелище, что приковывало взгляды даже самих божеств, спускающихся, по преданию, с небес, чтобы полюбоваться этим великолепием.
Яфеу и Уратум, затерявшись в толпе, наслаждались каждым мгновением празднества, не подозревая, что их отсутствие взбудоражило весь дворец. Покои принцев опустели, и позолоченные коридоры наполнились тревожным шепотом. Принцев стали искать в каждом уголке, в каждой потайной комнате, под каждым резным карнизом. Каир, старший брат, чье лицо обычно было непроницаемым, понимая всю серьёзность ситуации, пришёл к отцу, и рассказывал, где искать младших. Стража, тут же направилась в город, и уже спустя пару часов, склонив головы перед отцом, чье лицо было мрачнее грозовой тучи, мальчишки получали наказание.
Но Уратум, с детской отвагой, взял всю вину на себя, и оградил Яфеу от отцовского гнева, приняв на себя всю тяжесть его ярости. За неповиновение, за дерзость, за нарушение священных правил, мальчишку вместе с матерью, изгнали из дворца, лишив титулов наследника фараона и наложницы. Их имена были вычеркнуты из летописей, словно их никогда и не существовало.
Изгнание Уратума и его матери стало не просто наказанием, а глубокой раной, которая кровоточила в сердце дворца. Оно показало всем, насколько суровы могут быть законы фараона, насколько безжалостна может быть власть. Никто не смел больше ослушаться, никто не смел даже помыслить о нарушении правил. Страх, тонкий и невидимый, пропитал каждый камень, каждую фреску, и это событие и положило начало братской вражде.
***
Замерев на ступеньках, ведущих во двор, Наим с прикованным взглядом смотрел на небо. Облака, похожие на мягкие перины, медленно плыли над головой, увлекая его в свои безмолвные странствия. Легкий ветерок ласкал его волосы, принося с собой прохладу наступающего вечера. Он так погрузился в это созерцание, что не сразу заметил, как рядом опустился Тотэй. Без единого слова, без лишних движений, он просто присел и притих, устремив глаза в ту же точку, ожидая, когда ночное небо засияет россыпью звезд.
Два часа прошли в тишине, нарушаемой лишь шорохом песка и далеким лаем собак. Каждый из юношей был поглощен своими размышлениями. Наим пытался разгадать мысли Шадира. Что скрывалось за его словами и поступками? Чего добивался сын фараона, проявляя к Наиму такое необычное внимание? Порой Шадир казался очаровательным и притягательным, его улыбка могла растопить лед, но эта маска быстро слетала, обнажая холодную, почти звериную натуру. Наим чувствовал, что третий сын фараона словно раздваивался, представляя собой две совершенно разные личности, одна из которых была притягательна, а другая — пугающе отстраненна.
Тотэй же витал в своих мечтах. Он все больше убеждался в том, что добро — это нечто, что нужно заслужить. Он не мог понять, почему Каир не наказал его после инцидента в купальне, ведь раньше он уже сталкивался с последствиями своих поступков, и они были весьма суровы. Возможно, он жалел о своем самовольном вмешательстве, зная, что похвалы ему не видать, и его поступок останется незамеченным. Но разве ради одобрения он действовал? Нет, им двигало лишь желание отплатить, вернуть некий долг, который возник сам собой.
— Наим! — вдруг позвал Тотэй, когда на небосводе только-только начали появляться первые, робкие блики.
Наим лишь что-то промычал в ответ, не отрывая взгляда от далеких точек на небосводе. Его брови были слегка сведены, а губы плотно сжаты, выдавая напряженную работу мысли, пока он продолжал искать в голове ответы на ранее заданные самому себе вопросы.
— О чём думаешь?
— О том, что у человека две стороны, и какую из них не выбери, любая тебя сожрёт, — задумчиво протянул парень, и его взгляд стал еще более отстраненным, когда он снова окунулся в болезненные воспоминания, касающиеся Шадира. — А ты?
— Что не умеющие ценить доброту других, никогда сами её не проявляют, — пробубнил Тотэй, тяжело вздохнув и покачав головой.
— Ты это о ком?
— Да так, тяжелый день, — отмахнулся Тотэй, пытаясь выкинуть из головы мысли о том, как провел весь день в полумраке покоев благого сына. Но слова Наима зацепили его, и юноша вопросительно взглянул на собеседника, вглядываясь в его усталое лицо.
— А ты о чём?
— Не важно, просто прошлая ночь выдалась хуже некуда, — пояснил тот. Стоило парню признаться в этом, и они как по команде тяжело выдохнули, будто отбрасывая с себя все тягостные мысли.
— Наим расскажи о своей семье, — вдруг попросил Тотэй, снова поднимая глаза к небу, где первые звезды уже начинали робко мерцать в синеве.
— Я не помню мать, а об отце и говорить нечего, — пояснил юноша, чуть напрягшись. — Из-за долгов он отдал меня в прислуги сначала к одному человеку, а потом к другому.
— Ты отрабатывал его долги? — уточнил Тотэй, чувствуя, как внутри поднимается волна непонятного гнева.
— Да, в итоге он меня продал за горстку монет, и больше я его не видел, — пояснил Наим, невольно вспомнив всю ту тяжелую работу, что до сих пор чувствовалась в его руках, как отпечаток кнута.
— А, что дальше?
— На городок, где я жил, напали египтяне, и меня забрали и привезли сюда, — рассказал тот. На секунду показалось, что плечи парня напряглись, словно готовясь к очередному удару, но почти сразу опустились. Жалел Наим, что попал во дворец фараона, или нет — уже не имело значения. Он был здесь, и это было неизменно. Однако всё же было что-то хорошее в прошлой жизни, которую он вел за стенами дворца, а именно свобода, которой сейчас так сильно не хватало. Глядя вдаль, где небо касалось песков, сливаясь в единую, бескрайнюю гладь, куда уходило солнце за самый горизонт, окрашивая все вокруг в багровые и золотые тона, можно было представить, каково это — освобождение. Ни правил, ни обязанностей, ни стен. Там не было ничего, и поэтому в такие моменты, как сейчас, Наиму хотелось сбежать именно туда, подальше от всего, что его окружало, в эту безмолвную, выжженную солнцем пустоту.
— Песок или небо, рабство или свобода! — вдруг произнёс Наим, даже не понимая сути этих слов. Там, где есть рабство, свобода невозможна, в этом он был уверен. И даже если он окажется там, среди песков и палящего солнца, как долго он сможет свободно блуждать в покое, освобождённый от тяжкого бремени? Или же сама пустота станет новым, еще более страшным рабством?
Но именно там, в непроглядной темноте, куда был направлен далёкий, почти молитвенный взор Наима, в сторону величественного дворца смотрели другие глаза. Глаза, выкованные из холодного, закалённого металла, сверкающие ненавистным, жгучим блеском, жаждущие прожечь насквозь толстые, неприступные стены обители фараона. Ноги, глубоко впившиеся в податливые волны песка, оставили после себя длинную, извилистую полосу, остановившись перед величественной, завораживающей картиной, за остатками причудливо изогнутых песчаных гор.
Ветер, неумолимый и резкий, бился о чёрный капюшон, трепал плотное, тёмное одеяние, наровясь проникнуть под маску, скрывающую лицо путника, чьи глаза, сверлили египетский дворец, не отрывая от него своего пристального взора. Откинув назад длинную, развевающуюся на ветру накидку, тот будто приготовившись к неминуемому сражению, сжал крепкие, жилистые руки, обтянутые чёрной, плотной тканью, в стальные кулаки.
— Дворец фараона, наконец-то! — проговорил он, с глубоким, тяжёлым вздохом втягивая в лёгкие прохладный, разреженный воздух пустынных песков великого царства. Теперь же путь продолжился, но уже напрямую, без колебаний, к сияющему вдали дворцу, куда путник держал свою долгую, изнурительную дорогу, преодолевая бескрайние просторы и палящее солнце.