Глава 18
Тяжесть прошедшая по телу заставила Наима раскрыть глаза. Еще сонно юноша толком ничего не осознал, на сразу уловил привычный солнечный свет. Слегка поёжившись парень бросил взор через плечо, и увидел пылающий золотом диск, что медленно поднимался на безоблачном небе.
— Солнце встало, — пробубнил тот глядя на рассвет. Слова юноши тут же привлекли внимание Шадира. Принц был рядом, и стоило Наиму проснутся, как янтарный взор наследника фараона опустился на его лицо. Наим еще сонно поежился и сам не заметил, как прижался к груди Шадира.
— Что тебе снилось? — вдруг раздался голос над головой. Изначально Наим даже нахмурился не понимая кому он принадлежал. Глаза вновь открылись и юноша наконец поднял взор на принца, в чьих объятьях расположился.
— Ты разговаривал во сне! — с легкой улыбкой сообщил тот. Глядя еще в сонное лицо Наима, на его бледные щёки и в глаза что своими голубыми омутами впитали солнечный свет. На секунду показалось что они даже заблистали, заставив Шадира удивиться яркости небесных бликов. В груди что-то сжалось, и принц инстинктивно напрягся. Но в одночасье Наима окатило странным пробивающим холодом. Резко отстранившись от Шадира он буквально вскочил на ноги чудом не столкнувшись с деревянным столиком. Пытаясь удержатся на ногах Наим отпрянул глядя в ухмыляющееся лицо Шадира.
— Ты… ты просидел здесь всю ночь?
— Ну да! — спокойно и обыденно ответил тот. Однако его невозмутимость противоречащая улыбки на лице и вызвала смущение, что подскочило к Наиму. Щёки буквально залило а по телу прошел неконтролируемый ток, что коснулся каждой клеточки тела, заставив их отозваться странным незнакомым позывом. Сердце забилось стремительно быстро, и Наим не в силах сдержать эмоции вновь заговорил быстро с нарастающим тоном.
— С ума сошёл?
— Я же наследник фараона, нет закона запрещающего мне сидеть всю ночь, — пояснил тот.
— Да я не об этом…, — вспылил Наим чувствуя как щёки залило ещё сильнее. Одна мысль что он спал в объятьях принца уже не шла в разрез с принятыми нормами. Такой исход был просто невозможен, и юноша просто отказывался принять тот факт, что провел целую ночь с самим принцем.
— Ты же сам уснул, а ещё я виноват?
— Так разбудил бы меня, ты же принц, непозволительно слуге так делать, — возмутился Наим.
— Так ты хочешь, чтобы я наказал тебя? — уже с игривой но какой-то хищной ухмылкой спросил Шадир, заставив этот вопрос буквально впиться в голову Наима. Сердце застучало ещё сильнее, а стыд начал брать верх над разумом. Однако после этого возник и страх, привычный липкий, от которого юношу бросило в дрожь. Медленно поднявшись с кушетки, Шадир не спеша приблизился к слуге, сверля его янтарным холодным взором, будто песчинку недостойную какого-либо внимания.
— Я могу это сделать, если так сильно просишь! — проговорил он и Наим не в силах справится с накатившим смущением быстрым даже стремительным шагом направился к двери.
— Придурок! — выкрикнул Наим забыв о поклоне, о уважении что должен был высказать Шадиру, и обо всём что требовалось от него в качестве слуги. Сейчас желание было одно как можно скорее скрыться, избежать того позора что не давал ему покоя. Наим выскочив из покоев бросился по коридору куда глаза глядят, пока Шадир заливался смехом от его его решения сбежать.
Едва оказавшись в уединении дворцового коридора, Наим охватил себя отчаянием. Голова шла кругом от осознания собственной глупости. Как он мог позволить себе уснуть, да ещё и в столь неподобающем месте — в покоях третьего наследника престола? Почему именно ему выпала такая незавидная участь, словно злой рок преследовал его по пятам? И как теперь избавиться от этого кошмара, который, казалось, въелся в каждую клеточку его существа? Тревожные мысли роились в голове, сердце колотилось в груди, отдаваясь глухим эхом в ушах, а щеки горели от стыда, будто их опалило пламя.
— Я ещё придурком его назвал, — прошептал Наим, сдерживая порыв ударить себя по губам, чтобы заглушить этот крик отчаяния. Прикрыв лицо руками, будто пытаясь спрятаться от всего мира, он опустился на колени, ощущая, как дрожь пронизывает его изнутри, от кончиков пальцев до самых глубин души.
— Кто здесь? — внезапно раздался голос, нарушая гнетущую тишину. Наим вздрогнул, резко обернулся и увидел Дисая. Тот неторопливо приближался по коридору, его легкие шаги почти не нарушали тишины, а рука скользила по прохладным каменным колоннам, словно он искал опору. Увидев его, Наим медленно выпрямился, пристально разглядывая безмятежное выражение лица Дисая, которое, казалось, никогда не менялось, оставаясь маской спокойствия и отстраненности.
— Дисай, это я!
— Наим, вот так неожиданность, — произнес тот с улыбкой, узнав голос юноши. Он подошел ближе, и остановился прямо перед Наимом.
— Я как раз искал кого-нибудь!
— Зачем?! — машинально поинтересовался парень.
— По поручению фараона, нужно принести кое что из храма. Составишь мне компанию? — предложил Дисай. На удивление, Наим, не раздумывая, согласился, словно это предложение было спасительной соломинкой, за которую он мог ухватиться. Вскоре они уже направлялись к выходу из дворца. Все это время они шли молча, будто между ними пролегала невидимая стена. Трудно было назвать их друзьями, и, возможно, именно поэтому их совместное времяпрепровождение не сопровождалось разговорами.
***
Привычная суета слуг давно превратилась в нечто вроде повседневного ритуала. Воздух был наполнен шорохом шагов, приглушенным звоном посуды и тихим гомоном голосов. Слуги почти не замечали мелькающих теней за спинами, скользящих по стенам, расписанным древними фресками. Единственным поводом для их отвлечения становился приход представителей знати — тогда спины так называемых рабов мгновенно выпрямлялись, а головы автоматически склонялись в знак глубокого уважения.
С самого утра Тотэй неустанно носил тяжелые корзины с продуктами и кувшины с водой, бегая между жаркой кухней и прохладной, пахнущей сыростью кладовой. Его мышцы ныли от напряжения, а пот стекал по вискам. Он наполнял огромные медные котлы, разводил огонь в очаге, от которого исходил жаркий, обжигающий воздух, и чистил горы овощей, чьи яркие цвета контрастировали с грубыми досками стола. Вся эта рутина помогала юноше не задаваться вопросом, куда пропал Наим. С раннего утра тот словно исчез из поля зрения, не появляясь в их общей, тесной комнате. Чтобы не думать о возможных неприятностях, о том, что могло случиться что-то серьёзное, Тотэй погружался в работу — это привычное, хоть и изматывающее занятие помогало ему отвлечься от тревожных мыслей, заглушая их физической усталостью.
Когда завтрак был готов, а его ароматные пары наполнили всю кухню, слуги быстро, почти бесшумно принялись разносить блюда фараону и его наследникам. В этот короткий момент передышки, Тотэй присел в каменном углу царской кухни. Он прислонился к прохладной стене, позволяя себе немного расслабиться, закрыв глаза и вдыхая запахи готовящейся еды, смешанные с ароматом дыма и специй. Его плечи опустились, а напряжение медленно отступало, даря краткое, но такое желанное ощущение покоя.
— Где его носит? — спросил парень в слух, оглядев почти пустое пространство. Опустив плечи и вытянув ноги, Тотэй и вовсе поддался зевоте. Желание лечь спать возникло почти мгновенно, и так де быстро исчезло стоило показаться, на пороге кухни знакомому стражнику.
— Хоатим?! — сразу окликнул Тотэй, привлекая к себе внимание мужчины.
— О, привет!
— Наима нет, можешь даже не искать, — зевая протянул Тотэй.
— Приказали принести кувшин с водой, в покои северной части дворца, — внезапно произнес он. Эта новость, словно тяжелый, мокрый камень, мгновенно осела на плечах юноши, заставив его не только поморщиться, но и закатить глаза от досады. Делать было нечего — приказ есть приказ, и спорить с ним было бесполезно. Поскольку свободных рук найти было почти нереально среди суетящихся слуг, Тотэй, вздохнув, покинул свой скромный уголок отдыха. Вместе с Хоатимом, он направился к ближайшему колодцу, и наполнил прохладной, чистой водой глиняный кувшин. Уже спустя какое-то время, под бдительным взглядом стражника слуга направился в серверную часть дворца.
— Почему всегда я? — буркнул слуга себе под нос. — Неужели никто другой не может выполнять поручения подобного рода?
— У приближенных к знати слуг тоже работы немерено, — тут же произнёс Хоатим. Его слова походили больше на укор, чем на поддержку, и Тотэй тут же вперился взором в широкую спину стражника.
— Этот вопрос тебя не касался!
— Ты всегда так раздражён? Улыбаться совсем не умеешь? — с легкой улыбкой подметил стражник.
— А ты я смотрю прям светишься от улыбки, — снова буркнул Тотэй с недовольством. Конечно стража во дворце выполняла свои прямые обязанности: охраняла его, поддерживала порядок и заботилась о безопасности тех, кто там жил. Но каждый день Тотэй видел одну и ту же картину: мужчины бесцельно бродили по бесконечным, гулким коридорам. Он ни разу не заметил, чтобы они занимались чем-то еще, особенно чем-то, требующим физических усилий. Да, тренировки с оружием и показательные бои случались, но длились они от силы пару часов, сопровождаясь лишь редкими, ленивыми ударами железа. Совсем не то, что изнурительная, монотонная работа слуги, где каждый день был наполнен тяжелым трудом, от рассвета до заката.
Можно было бы позавидовать такой жизни, где дни текли медленно и беззаботно, где единственной заботой было поддерживать дворцовую дисциплину. Но Тотэй уже давно смирился со своей участью. Точнее, со своим рабством в этих холодных, каменных стенах дворца, где каждый его вздох, каждый удар сердца принадлежал другим. Он видел, как стражники, зевая, опирались на стены, их взгляды были пустыми и скучающими, словно они сами были частью этого безжизненного декора. А он, с мозолистыми руками и вечно усталыми глазами, продолжал свою бесконечную череду обязанностей.
Стоило показаться тяжелой массивной двери, как юноша ощутил холодок прошедший где-то со стороны. Предчувствие подсказывало недоброе, и он по инерции сильнее сжал наполненный водой кувшин. Подведя слугу Хоатим вместе со вторым стражником тут же распахнули дверь, позволяя парню спокойно пройти в царские покои. Тотэй замер на пороге, и лишь когда тяжелая дверь за ним закрылась, глаза начали оценивать обстановку.
Строгие столы и шкафы из темного дерева, инкрустированные тонкой резьбой, не привлекли его внимания так, как плотно задернутые шторы из тяжелого льна, наглухо скрывающие палящий солнечный свет. В дальнем углу виднелись пара кресел, обитых темным бархатом, и ковры схожей расцветки, украшенные геометрическими узорами и стилизованными изображениями лотосов. К удивлению Тотэйя, в темных углах комнаты, погруженной в странный мрак, застыли и несколько диковинных растений в массивных глиняных горшках.
Снова откуда-то повеяло прохладой, и слуга неспешно направился к столу, выполненному из черного дерева, поставив на него сосуд с водой. Оглядевшись, парень не заметил никакого движения, что показалось ему еще одной странностью. С опаской он приблизился к занавескам, плотно скрывавшим царское ложе от посторонних глаз.
Почему Тотэй решил коснуться плотной ткани, он и сам не знал причину своих действий. Но стоило его пальцам лишь задеть занавеску, как в мгновение ока из ниоткуда возникла сильная мужская рука. Она буквально впилась в его запястье с такой силой, что Тотэйя дернуло вперед. Юноша вскрикнул, мгновенно остолбенев от охватившего его ужаса. И вот, сквозь возникшую щель между занавесками, парень встретился с холодным янтарным взором, что буквально впился в его лицо.
— Благой сын?! — выдавил Тотэй, чувствуя как к горлу подступает странный ком. Он даже подумать не успел о поклоне, ведь рука мужчины тут же разомкнулась.
— Проваливай! — прозвучат холодный приказ, и Каир, прикрыв глаза тыльной стороной ладони, замер, будто статуя, высеченная из мрамора, игнорируя присутствие слуги. Его бледное лицо, обычно излучавшее уверенность, сейчас казалось изможденным, а тонкие губы плотно сжаты. Тотэй, однако, не стал испытывать судьбу, чувствуя нарастающее напряжение в воздухе, и, подчинившись, направился к массивной дубовой двери, ведущей вон из этой душной комнаты. Но желание немедленно покинуть это место, окутанное ароматом дорогих благовоний оборвал холодный голос, прозвучавший из глубины комнаты:
— Наполни кубок!
Потоптавшись на месте, словно нерешительный ребенок, слуга робко подошел к резному столу, где стоял глиняный кувшин с прохладной водой. Наполнив небольшую емкость до краев, Тотэй не спеша вернулся к Каиру, который все еще лежал на роскошном ложе, усыпанном шелковыми подушками. Он протянул воду, и казалось, благому сыну, стоило огромных усилий приподняться на локте и принять кубок из его рук. Но осушил он его почти мгновенно, жадно глотая прохладную влагу.
Все это время Тотэй не сводил глаз с бледнеющего лица наследника, наблюдая за каждым его движением, за каждым вздохом. Он сразу заметил сдвинутые на переносице брови, которые образовывали глубокую складку, и слегка подсохшие губы, которые приоткрывались с каждым вздохом, в поисках воздуха.
— Можешь идти! — произнес Каир, возвращая слуге пустой кубок. Поклонившись в знак уважения, Тотэй отступил, а благой сын снова опустил голову на роскошные подушки, тяжело вздохнув, будто сбрасывая с себя непосильную ношу. Вернувшись к кувшину с водой, Тотэй на мгновение замер, словно чего-то выжидая, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась еще более гнетущей. Он почувствовал неладное, необъяснимое беспокойство, и снова устремил взгляд на царское ложе, где покоился наследник. Ноги сами повели его к Каиру, медленно и бесшумно, как по велению ведомой силы. Легким касанием, почти невесомым, парень отодвинул тяжелую бархатную занавеску, и сразу обратил внимание на хмурое, спящее лицо, искаженное страданием.
«И, что же я творю?», — спросил себя Тотэй, пытаясь найти объяснение своим действиям, своему нежеланию уйти. Но голос в голове не отозвался, лишь эхом отдавалось недоумение. Взгляд же сразу приметил пропитанное потом одеяло, сбитое в странный, неровный ком, словно тело, пытавшееся вырваться из плена лихорадки. Прикусив нижнюю губу, Тотэй, как по чужой воле, ведомый инстинктом, протянул руку к наследнику. Его пальцы дрожали, ощущая невидимую дрожь, но стоило ладони лишь слегка коснуться горячего лба Каира, как Тотэй будто прозрел, подобно пелене, что спала с его глаз.
«У него жар!», — прозвучала мысль в голове, как ледяной укол в сознание. И тогда картина постепенно начала проясняться, обретая чёткие контуры. Вспомнив недавние события, Тотэй буквально вернулся к словам суну, которые теперь звучали совсем иначе. Старик сразу сказал, что тело слуги охладили быстро, и последствий не последовало после после теплового удара. Тотэй смутно помнил, как всё произошло, но что-то настойчиво подсказывало, что холодная вода тогда окатила не только его.
Отпрянув, как от невидимого удара, парень протёр лицо ладонями, ощущая на коже остатки влаги и липкий пот. Его взгляд, полный тревоги, вновь устремился к массивной деревянной двери, за которой скрывался внешний мир. Ему приказано уйти, так чего он медлит? Нужно было сделать лишь шаг, пересечь порог, но что-то всё же остановило слугу, приковав его к месту.
— Меня точно казнят, — произнёс он шепотом, едва слышным даже для него самого, и двинулся к двери. Стараясь бесшумно её открыть, чтобы не выдать своего присутствия, парень тут же выглянул за пределы царских покоев, вглядываясь в пустоту коридора, где солнечные лучи танцевали свой безмолвный танец.
— Хоатим! — позвал он стражника. Стоя у стены, мужчина тут же покосился на него, с немым вопросом.
— Сходи к суну попроси что-нибудь чтобы сбить жар!
— А в чём дело? — громко спросил Хоатим. На его вопрос слуга лишь шикнул, осторожно покосившись на царское ложе. Однако он не заметил никаких движений и уже более серьезно взглянул на мужчину.
— Не горлань, а просто сходи, приказ благого сына! — пояснил тот. Лишь после Хоатим кивнул и больше не задавая вопросов направился прочь, намереваясь как можно быстрее выполнить поручение. Стоило ему скрыться, как Тотэй с тяжелым вздохом взглянул на другого стражника.
— А ты принеси из кладовой лук и гранат, наследник желает перекусить, — дал распоряжение Тотэй. Стражник без каких либо вопросов, даже не смотря на столь необычные кушанья, оставил свой пост, и на автомате скрылся где-то в глубине коридора. Спровадив обоих, Тотэй с тяжелым вздохом вернулся в царские покои.
— Великий Ра, сделай так, чтобы меня не убили, — попросил юноша, прекрасно зная что за его самовольность похвала не светит. Но решение уже было принято, и парень, аккуратно разлив прохладную воду по глиняным чашам, приступил к делу. Найдя в покоях небольшой лоскуток ткани, он смочил его в воде, и с опаской вернулся к благому сыну. Тот уже погрузился в беспокойный сон, дыхание было прерывистым, а лоб покрывала испарина. Дрожащими руками, словно боясь потревожить хрупкое равновесие сна, Тотэй осторожно опустил влажный компресс на горячий лоб, стараясь не разбудить первого сына фараона. Пока стражники, чьи шаги отдавались глухим эхом в коридорах, не принесли всё необходимое, юноша больше ничего не предпринимал, лишь внимательно наблюдая за каждым вздохом Каира.
Суну, прекрасно разбирался в травах, словно читая их тайный язык, и как только нужные компоненты, собранные с заботой и знанием, оказались у слуги, Тотэй принялся действовать. Времени бегать на шумную кухню не было, поэтому Тотэй оставил козье молоко, на залитой солнцем террасе, надеясь, что тёплые лучи, проникающие сквозь резные окна, хоть немного его подогреют. Затем юноша принялся зажигать можжевельник, чьи иголки издавали терпкий, смолистый аромат, и дикую корицу, источающую сладковато-пряные нотки. Их масла, лёгкие и целебные, обладали мягким жаропонижающим эффектом, помогающим при лихорадке и других недугах. После этого, не раздумывая, он растер рубиновые бусины граната, чья сочная мякоть лопалась под пальцами, высвобождая терпкий, рубиновый сок, который он добавил в подогретое молоко, придавая напитку нежный оттенок.
Вернувшись к благому сыну, чьё лицо казалось ещё бледнее в полумраке комнаты, Тотэй первым делом сменил компресс, ощущая, как влага испаряется, унося с собой жар. Затем, не спеша, парень расположил на его шее и сильной груди тканевые салфетки, пропитанные ароматными лекарственными травами, чьи запахи смешивались в воздухе, создавая успокаивающую атмосферу. В эти салфетки он аккуратно обернул дольки лука, чей аромат должен был помочь в борьбе с недугом. Самой трудной задачей оставалось заставить Каира выпить молоко, но здесь у парня не было шансов. Он решил не рисковать, не тревожить его лишний раз, и просто оставил напиток на прикроватном столике, надеясь, что когда тот проснётся, он найдёт в себе силы принять это лекарство.
Проснувшись, ещё ощущая тяжесть сна и некую разбитость, Каир невольно уставился в потолок, расписанный тончайшими фресками. В комнате витала необычная лёгкость, а нежный, успокаивающий запах трав, словно впитавшийся в мягкие подушки и шелковистое одеяло, обволакивал его. Воздух казался необычайно свежим, прохладным и чистым, и мужчине с трудом удалось приподняться, ощущая слабость в мышцах. Приложив ладонь ко лбу, он тут же ощутил влажный кусок ткани, пропитанный тем же травяным настоем, который сразу привлёк его внимание. С лёгким недомоганием Каир заметил также подсохшие, прилипшие к груди и шее салфетки, оставляющие на коже ощущение стянутости.
— Гиэль! — позвал он, протягивая руку к тяжёлой, расшитой золотом занавеске, отделяющей спальню от остальной части покоев. Но когда та была отодвинута, взгляд Каира с изумлением упал на юношу, сидевшего у стены среди глиняных сосудов с водой, тихо посапывающего в полудрёме. Руки парня, скрещённые на груди и испачканные засохшим ягодным соком, слегка дрожали с каждым вдохом, а голова, откинутая на резную колонну, казалась неудобно повисшей, выдавая долгие часы бодрствования. Каир нахмурился, его янтарные глаза сузились, не понимая, что здесь делает слуга второй ступени, которому не положено находиться в царских покоях. Сжав в руке ещё влажную, прохладную ткань, он бросил её в один из сосудов с водой. Лёгкий всплеск, нарушивший тишину царских покоев, раздался эхом, заставив Тотэйя вздрогнуть и медленно, с усилием открыть глаза. Прежде чем полностью проснуться, юноша схватился за затёкшую шею, испытывая острую боль, и слегка сжал её пальцами, пытаясь размять.
— Больно… — прошептал он, выпрямляясь. Но тут их взгляды встретились, и холодный, вопросительный взор Каира, полный недовольства, мгновенно привёл Тотэйя в чувство, прогнав остатки сна. По спине юноши пробежал холодок, и он поспешно сел на колени, покорно сложив руки, будто ожидая приказа.
— Что ты здесь делаешь? — с рычанием, полным звериной ярости, спросил Каир, заставив юношу вздрогнуть.
— У вас был жар, и я… — начал Тотэй, и его голос дрогнул.
— Решил убить меня? — мгновенно перебил его Каир, не дав слуге даже опомниться. Прикусив нижнюю губу, и проглотив застрявший в горле ком, слуга сжал свой белоснежный синдон до боли в пальцах, что даже побелели костяшки.
— Я бы не посмел… — прошептал Тотэй.
— Пошел прочь! — приказал мужчина. Одной этой фразы, пропитанной яростью и отвращением, было достаточно, чтобы не повторять её вновь. Тотэй, не смея задавать лишних вопросов о состоянии наследника, чье лицо было искажено гримасой гнева, медленно поднялся с колен. Его взгляд, полный тревоги, скользнул по напряженному телу принца, но тут же опустился, подчиняясь негласному приказу. Юноша вновь склонился в глубоком поклоне, выражая безмолвное уважение благородному сыну, чье величие, казалось, не померкло даже в легком недуге.
Отступая к резной дубовой двери, Тотэй остановился на полпути, и его тело замерло в нерешительности. Казалось, он все еще хотел узнать, как чувствует себя принц. Но вместо этого, из его груди вырвался тяжелый вздох, полный скрытого раздражения и разочарования. Он бросил последний взгляд на царское ложе, утопающее в шелках и парче, где лежал Каир, и тут же опустил глаза, словно не смея дольше тревожить его покой.
— Вы помогли мне тогда в купальне, — произнёс юноша дрожащим голосом, который, казалось, был соткан скорее из обиды, чем из страха. — На моей родине принято отвечать добром на добро.
— Мне не нужна помощь раба! — резко ответил Каир и отвернулся, демонстрируя полное безразличие к словам юноши.
— Прошу, выпейте молока, — сказал Тотэй с поклоном. — Суну сказал оно поможет сбить остатки жара. Сказав это, слуга быстро вышел из комнаты, не желая больше находиться в царских покоях.
Каир мельком посмотрел на столик, инкрустированный перламутром, где стоял кубок из тонкого фарфора. В нем плескалось молоко, слегка порозовевшее и источающее лёгкий, но пьянящий гранатовый аромат. Рука принца автоматически потянулась к напитку, но он не спешил пить. Его пальцы лишь слегка коснулись прохладной поверхности кубка, а взгляд устремился в пустоту, словно он обдумывал всю сложившуюся ситуацию, пытаясь понять скрытый смысл слов слуги и его неожиданного поступка.
Недовольно цокнув, Каир не спеша поднялся с тяжелого, резного ложа, устланного мягкими, но уже слегка примятыми тканями. Взяв с собой прохладный, глиняный кубок, наполненный густым, белым напитком, он направился на террасу. Раскинув в сторону плотные, тяжелые занавеси из грубого полотна, пропускавшие лишь приглушенный свет, мужчина сразу попал под обжигающие, но уже смягчающиеся лучи уходящего солнечного света. Он проспал почти весь день, находясь в изнуряющем, лихорадочном бреду, от одной мысли о котором стало крайне тошно. Взор снова упал на кубок с молоком, а после в голове снова возникло ясное, как наяву, лицо юноши, что так спокойно и легко уснул в его покоях.
— Благой сын, наследник любимый отцом, просит с вами встречи! — вдруг раздался звонкий, но слегка раздражающий голос со спины. В мгновение Каир ощутил странный прилив гнева, и обернувшись тут же заметил своего слугу, что с легкой, почти незаметной улыбкой, скрытой за почтительным поклоном, стоял перед ним.
— Где тебя носит? — вдруг грозно спросил тот, заставив Гиэля вздрогнуть.
— Я… выполнял ваше поручение…
— Куда ты пропадаешь каждый раз? Почему проснувшись я нахожу в своих покоях безродного раба, а не тебя? — громко спросил Каир. Его слова, как острые стрелы, одна за другой буквально выбивали дух из личного слуги наследника, не давая тому опомниться. И парень, вместо того чтобы ответить, лишь сильнее согнул спину, будто пытаясь стать еще меньше и незаметнее.
— Прошу простить, этого больше не повторится…
Каир же проигнорил его извинения и, как ни в чем не бывало, вновь перевел внимание на небо, что окрасилось в нежные, переливающиеся розовые и золотые тона. Лишь после он наконец сделал первый глоток козьего молока, и сразу ощутил легкие нотки граната, что придавали напитку сладковато-кислый вкус и необычайную, но весьма приятную горчинку, осевшую ещё в хриплом горле.