Глава 17
Золотые песчинки, словно крошечные самоцветы, мерцали и переливались, создавая завораживающий ковер под ногами. Когда взгляд долго не отрывался от мелких крапинок, казалось, что те начинали играть с самим человеческим воображением, вырисовывая странные образы или танцуя, под бликами света. Эти мимолетные видения, рожденные игрой света и тени, могли принять облик мифических существ или древних символов, дразня сознание. Жаркий воздух, подгоняемый ветром разносился в стороны, касаясь длинных волос Нэахима, с легкой игривостью отбрасывая их назад. Ветер, как невидимый художник, играл с прядями, то приподнимая их, то позволяя мягко упасть на плечи, добавляя облику второго сына фараона еще больше загадочности. Расположившись в обитом бархатом кресле, парень с легкой улыбкой покосился на отца, что в кой-то веки решил выбраться в дворцовый сад. Медленно наслаждаясь прохладным пивным напитком, фараон даже с жадностью вдыхал обжигающий легкие воздух, не обращая внимание на слуг, что за его спиной держали опахалы из пальмовых листьев, разгоняя горячий воздух.
— Нэахим!
— Слушаю фараон, — машинально отозвался парень переведя взгляд на отца. Тот сделав очередной неспешный глоток из своего кубка, заговорил не сразу, а лишь после того как отставил напиток на поднос одного из приближенных слуг.
— Что на этот раз стало причиной вашего с Каиром конфликта?
— Дорогой отец, вы же знаете, что Каир вспыльчив и своенравен, — пытался уклониться от ответа Нэахим, как опытный дипломат, что старался смягчить ситуацию.
— Поэтому я испрашиваю тебя, ведь он точно мне не расскажет, — уже более хмуро проговорил фараон. Лишь после его слов Нэахим напрягся невольно вспомнив недавнюю дуэль. Даже Вахид стоя за спиной принца заметил эту перемену.
— Я недавно говорил с Яфеу, он до сих пор злится на меня, — вдруг сообщил фараон. Эта новость стала крайне неожиданной для второго сына повелителя, но Нэахим все же с почтением и пониманием отнёсся к словам отца.
— Великолепному сыну нужно время, надеюсь вы благосклонно примете это отец.
— Прошло целых десять лет, как я изгнал Уратума из дворца, — внезапно произнес фараон, и его густые, черные брови сошлись на переносице, придавая лицу суровое выражение. На мгновение Нэахим почувствовал, как в груди сжался неприятный комок, словно холодный камень, осевший где-то глубоко в солнечном сплетении. Но он старался не подавать виду, что слова отца, сказанные с такой отстраненной горечью, задели и его.
— Яфеу еще молод и не может понять тяжести вашего решения, отец. Вы же знаете, что для него Уратум был важнее кого-либо, — произнес Нэахим, с едва уловимой ноткой сожаления.
— Поэтому это и было одно из самых трудных моих решений, — пояснил фараон, и его плечи поникли под тяжестью невидимого бремени. Хотя он и говорил о сложности сделанного, Нэахим, наблюдая за отцом, прекрасно знал, что эта «тяжесть» нисколько не трогала его в глубине души. Таков был образ правителя, тщательно выстроенный и поддерживаемый, и мужчина ему соответствовал, убеждая себя и окружающих в значимости своих поступков, даже если они причиняли боль другим.
— Я позвал тебя не для того, чтобы вспоминать прошлое, Нэахим, — теперь голос фараона стал строже и отрывистее, подчеркивая важность предстоящей беседы. Понимающе кивнув, Нэахим весь во внимании уставился на отца, который прокашлялся, прежде чем продолжил.
— Скоро во дворец прибудет принцесса Азенет, что весьма умна и красива.
— Желаете сватать её? — машинально спросил Нэахим, его слова вырвались сами собой, будто ощутив, как напрягся Вахид, всем своим телом.
— Мои дети еще юны, вам не стоит торопиться с принятием власти, — фараон сделал паузу, и его глаза скользнули по резным узорам на столешнице. — Но и я не вечен. Время неумолимо.
— Предоставите Азенет выбор? — снова задал вопрос парень.
— Если она выберет достойного себе спутника, так тому и быть, — с легкой, едва заметной улыбкой произнес фараон. Его губы изогнулись в намеке на веселье, но глаза оставались серьезными. Протянув руку к своему большому, искусно украшенному кубку, он вновь погрузился в густой, пряный аромат пива, забыв о собственных словах, о принцессе, о будущем.
Но Нэахим, после столь неожиданного и многозначительного диалога, замолк, будто обдумывая каждое слово, каждый жест отца. В его голове роились мысли, пытаясь сложить воедино разрозненные кусочки этой беседы. Принцесса Азенет… Он знал, что фараон никогда не делал ничего просто так, и за кажущейся легкостью его слов всегда скрывался глубокий расчет.
С высоты дворцовой лоджии, где прохладный ветерок играл с тонкими шелками одежды, Шадир, подобно хищной птице, с ехидной усмешкой осматривал раскинувшийся внизу дворцовый сад. Солнечные лучи пробивались сквозь густую листву пальм, создавая причудливые узоры на дорожках, а аромат цветущих лотосов смешивался с запахом влажной земли. Его взгляд выхватил отца, в компании Нэахима. Принц заметил, как напряглись плечи и лицо брата, обычно такое спокойное и невозмутимое, после слов фараона. Хоть диалог и остался для него недоступным, Шадир был уверен: отец не склонен к сантиментам. Речь шла о чем-то серьезном, что явно вызывало у Нэахима глубокое недовольство, и это лишь усиливало любопытство Шадира, заставляя его глаза блестеть от предвкушения.
— Скука смертная, — пробормотал он себе под нос, слегка насмешливо, не отрывая взгляда от сада.
— Желаете позвать танцовщиц украшение двора? — машинально предложила Самина, служанка, стоящая позади него. Но Шадир не удостоил ее ответом, полностью поглощенный своими мыслями. Однако его молчание было недолгим. Стоило его взгляду зацепиться за знакомую и приятную фигуру в общем дворе, как на его лице вновь расцвела улыбка, широкая и хищная. Встреча отца с братом отошла на второй план, уступив место новому объекту внимания — молодому слуге, занятому уборкой с метлой в руках.
— Вот это уже куда интересней, — подметил Шадир, облизав нижнюю губу. — Самина!
— Слушаю украшение двора!
— Приведи его вечером, а то я порядком заскучал в последнее время, — намекнул тот.
— Как прикажите! — с поклоном ответила служанка, в знак покорности. Она тихо удалилась, не задавая лишних вопросов, а Шадир остался наедине со своими мыслями и предвкушением грядущего вечера.
***
Взмахнув метлой уже в сотый или тысячный раз Наим с тяжелым вздохом, вытер пот со лба. Спина болела сильнее, чем когда-либо, а руки были покрыты мозолями. Он даже заметил пару заноз, впившихся в кожу тонких пальцев после долгой и изнурительной работы. Бросив взгляд в сторону, где Абиль наполнял кувшин чистой водой из общего фонтана, Наим заметил знакомую фигуру. Парень с повязкой на глазах спокойно покидал дворцовый сад и направлялся через общий двор. Легкая походка и непринужденная улыбка сразу привлекли внимание Наима, но он быстро отвлекся и вернул взор к Абилю.
— Слушай, а кто этот парень? — спросил он, указывая на удаляющуюся фигуру. Абиль бросил взгляд через плечо и сразу узнал Дисая, который неспешно шел по какому-то поручению прямо во дворец.
— Это Дисай, он из храма, — ответил Абиль.
— А давно он здесь? — заинтересовался Наим.
— В храм он попал давно, а во дворец — совсем недавно, — пояснил тот, вытирая кувшин, от капель воды.
— А, что с его глазами?
— Одни говорят, что верховный жрец нашел его таким еще в городе, — начал рассказывать Абиль, удобно положив кувшин на плечо. — Другие утверждают, что фараон наказал его за непокорность, приказав выжечь оба глаза.
— Что?! — удивился Наим, поднимая брови. Услышанное заставило его содрогнуться, а равнодушный тон Абиля лишь усилил тревогу, словно речь шла не о человеке, а о бездушном предмете, лишённом права на жалость и сострадание.
Наим задумался. Как можно было так жестоко наказать человека? Что же такого мог совершить Дисай, чтобы заслужить подобную кару? В его голове роились догадки, но ни одна из них не приносила утешения. В мире, где власть фараона была абсолютной, где слово верховного жреца было законом, непокорность означала не просто ошибку — это был смертный приговор. И глаза — символ света, знания и жизни — лишить их означало обречь человека на вечную тьму, как внешнюю, так и внутреннюю.
— Как можно так провинится перед фараоном, что тебя лишат глаз?
— Пока сам не сделаешь не узнаешь, — с нескрываемой скукой пояснил Абиль, словно он уже тысячу раз повторял эту истину. — Фараон хоть и повелитель, но отнюдь не добрый, как и его сыновья.
Тогда-то Наим и задумался над его словами всерьез. В его сознании пронеслись образы жестоких наказаний, рассказы о пропавших без вести, о тех, кто осмелился перечить воле фараона. Любое неповиновение могло стоить жизни, дерзость наказывали различными способами, от публичного унижения до телесных истязаний, а проступки не оставались без ответа, оставляя на душе и теле неизгладимые шрамы. Он не знал, что могло произойти с Дисаем, и глубоко внутри ему хотелось верить, что это не что-то странное и выходящее за рамки человеческой сущности.
— Тебе бы поменьше с ним пересекаться, — вдруг посоветовал Абиль, и его глаза, до этого безразличные, теперь смотрели на Наима с едва заметной тревогой.
— Почему? — Наим почувствовал, как в груди зародилось беспокойство.
— О тех, кто служит храму, мало кто знает, а он сразу получил одобрение джати и стал прислуживать фараону. Многие годами только мечтают об этом.
— Так вот ты о чём, слуги драться готовы за место рядом с фараоном, — с горечью произнес Наим. И это было правдой. Служение фараону считалось самой почетной работой, открывающей двери к власти и богатству, и все слуги, включая даже тех, кто мельтешил на самых нижних ступенях, из кожи вон лезли, чтобы изменить собственное положение. Реальная правда жизни: каждый желал выслужиться, получить хоть каплю благосклонности, и Наим их прекрасно понимал, вспоминая свои первые дни в роли низшего дворцового слуги.
— Я пойду, сегодня мы с Тотэйем чистим коридоры в южной части дворца.
— У меня еще уборка на заднем дворе, — с легкой усталостью сообщил Наим. После короткого обмена кивками, парни разошлись, каждый вернулся к своим обязанностям. Однако, прощание оставило Наима с еще большим количеством невысказанных вопросов, теперь уже касающихся Дисая. Но ответить на них мог только сам Дисай, а времени на это совершенно не было из-за огромного объема работы, которая навалилась на Наима.
Лишь к самому вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, Наим закончил уборку заднего двора. Тяжелый труд под палящим солнцем сказался: спина ныла, мышцы гудели от усталости, а пыль въелась в каждую пору. Как только работа была завершена, он первым делом отправился в общую купальню, предвкушая хоть какое-то облегчение. Вода для слуг едва ли подогревалась, оставаясь ледяной, словно горный ручей, а о каких-либо ароматических маслах и речи не шло — это была роскошь, недоступная для их положения. В купальне всегда царила прохлада, пронизывающая до костей, и после мытья в ледяной воде становилось только зябче. Для очищения тела использовались грубые щетки, жесткие, как проволока, и Наим не видел разницы между той, которой он тер пол, и той, что предназначалась для него — обе были одинаково безжалостны к коже. Вместо привычных мыла и воска слугам выдавали песок, глину или золу — средства, которые, хоть и очищали кожу не хуже дорогих косметических продуктов, но о гладкости приходилось забыть. Кожа после такой чистки становилась шершавой, и нередко после такой чистки начинала зудеть и шелушиться, покрываясь красными пятнами.
С волосами дела обстояли еще хуже. Вместо привычного, ароматного воска, который смягчал и придавал блеск, в воду для мытья слуги добавляли обычную, грубую глину. Она, конечно, неплохо очищала кожу головы от накопившейся за день пыли и пота, но вот из густых прядей вымывалась с трудом, оставляя после себя ощущение сухости и стянутости. Наима это не особо беспокоило — в его черных локонах и мелкий песок-то было трудно заметить, не то что въевшуюся глину. Но даже для него были свои минусы: волосы становились жесткими, а тугая коса, которую он обычно носил, порой держала форму так крепко, что её было не расплести без усилий.
К счастью, став слугой второй ступени, Наим получил доступ к драгоценному миндальному маслу. Этот светлый, чуть сладковатый эликсир, который выдавали раз в неделю, хоть как-то спасал ситуацию, смягчая жесткость и придавая прядям хоть подобие жизни. Главный урок, который он усвоил за время службы, был прост и жизненно важен: расчесывать волосы нужно было сразу после мытья, пока глина не успела окончательно засохнуть и превратиться в непробиваемую корку. Так, еще влажные, податливые пряди, он тщательно укладывал в привычную прическу, аккуратно вычесывая пальцами мелкие глиняные остатки, которые все же оставались.
На этом банные процедуры, всегда немного утомительные, заканчивались. Наим, облачившись в чистый, простой синдон покинул общую купальню. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, и воздух стал прохладным, а после погружения в холодную, как всегда, воду, казался и вовсе ледяным. Обхватив себя руками, пытаясь согреться, Наим поспешил в сторону своей комнаты, мечтая поскорее забраться под тонкое, но такое желанное одеяло. Но его простое желание, как это часто бывало в его жизни, не сбылось. Заметив у одной из массивных, мраморных колонн высокую, статную служанку, чье лицо было скрыто тенью, но чья гордая осанка выдавала ее статус, Наим остановился, встретившись с ее внимательным, изучающим взглядом.
«Служанка Шадира?», — мысленно спросил он себя.
— Украшение двора желает видеть тебя, — вдруг сообщила та, привычным холодным тоном. На секунду Наим дрогнул, ощутив как в груди, что-то сжалось. На секунду он услышал биение собственного сердца и вспомнил свою последнюю встречу с третьим сыном фараона.
— Идём! — приказала она. Не дожидаясь ответа или какой-либо реакции Самина направилась в западную часть дворца. Тяжело вздохнув Наим последовал за ней, ощущая, как ранее продрогшие от холода пальцы, теперь запылали огнём.
Самина вела слугу по коридору, не оборачиваясь, словно знала, что он не посмеет ослушаться приказа. И действительно, Наим следовал за ней молча, хотя в голове у него роилось множество вопросов, каждый из которых давил на него тяжелым грузом.
Когда они миновали лоджии на западной стороне, откуда обычно доносился легкий шум фонтанов и пение птиц, Наиму стало совсем не по себе. Воздух здесь казался тяжелее, пропитанный запахом старого дерева и пыли. Обычно встречи с Шадиром проходили именно там, в залитых солнцем помещениях с видом на роскошный двор, но сейчас служанка вела его по незнакомому маршруту, углубляясь в самые потаенные уголки дворца.
У массивной двери, где стояли двое стражников, облаченные в схенти, с подвязанными поясами, у Наима перехватило дыхание. Дверь была сделана из темного, почти черного дерева, украшенного витиеватой резьбой. Стражники, словно по невидимому сигналу, одновременно взялись за тяжелые бронзовые ручки и распахнули царские покои, открывая взору Наима совершенно иной мир.
— Иди! — произнесла Самина, резко и властно, но Наим не двинулся. Его сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь глухим стуком в ушах, а ладони вспотели. Пытаясь взять себя в руки и успокоить бешено колотящееся сердце, он наконец переступил порог, словно входя в неизведанную бездну. Двери за его спиной тут же захлопнулись с глухим стуком, отрезая его от внешнего мира, и слуга, оказавшись в незнакомом помещении, огляделся.
Пол был устлан коврами разных цветов и размеров, чьи узоры переплетались в причудливые орнаменты, изображающие лотосы и иероглифы, создавая ощущение бесконечного лабиринта. Обитые бархатом кресла и стулья, расставленные по всему периметру комнаты, буквально кричали о роскоши и богатстве, их резные ножки и подлокотники сверкали позолотой, напоминая о сокровищах фараонов. Чистые алые и белые занавески, струящиеся от потолка до пола, скрывали кровать, массивные колонны, поддерживающие сводчатый потолок, расписанный сценами из мифов, и балкон, выходящий в дворцовый сад.
Именно там, на балконе, Наим заметил высокую фигуру, освещенную последними лучами заходящего солнца. Его силуэт казался вырезанным из золота на фоне багрового неба, как изображение самого Ра. Горящие огнём волосы, и сверкающие браслеты на запястьях, украшенные бирюзой и лазуритом, впитали в себя уплывающее с неба золото, создавая вокруг Шадира ореол неземного сияния.
Собравшись с духом, Наим двинулся вперёд, чувствуя, как ноги то и дело спотыкаются о мягкие ворсистые ковры. Стоило ему приблизиться, как сердце вновь застучало в груди, отдаваясь гулким эхом в тишине покоев, а взор вперился в Шадира, как прикованный к нему. Тот расположился на кушетке, скрестив и вытянув ноги, излучая небрежную власть, достойную самого Осириса. Он даже не взглянул на слугу, лишь легкая, едва заметная усмешка тронула его губы, когда Наим замер в нескольких метрах от его царственной фигуры.
Наим тут же почувствовал, как его собственное дыхание становится прерывистым, а мысли путаются, как нити в руках ткачихи, пытающейся создать сложный узор. Он был здесь, в сердце дворца, перед человеком, чья власть, чье слово, и чьи глаза, заставляли сердце беспрерывно стучать. Шадир, наконец, медленно повернул голову, и его взгляд, острый, как клинок из обсидиана, остановился на Наиме. В нем не было ни гнева, ни любопытства, лишь спокойное, всепоглощающее ожидание, которое было куда страшнее любой угрозы. Наим почувствовал, как по спине пробежал холодок, но он не смог отвести глаз, завороженный и испуганный одновременно.
— Подойди! — прозвучал ледяной, как осколок льда, приказ, и Наим, не смея ослушаться, послушно двинулся с места. Его тонкие, почти прозрачные пальцы нервно теребили край синдона, а взгляд метался по узорчатому полу. Опустив глаза, он заставил себя сделать шаг вперед, каждый из которых отдавался глухим стуком в висках. Он оказался перед Шадиром, третьим сыном фараона, чье присутствие всегда наполняло воздух ощущением скрытой силы и опасности.
— Что-то желаете… украшение двора? — с запинкой, словно пробуя слова на вкус, спросил Наим. Но Шадир не ответил. Вместо этого он протянул вперед свою сильную, крепкую руку. Ладонь остановилась в нескольких сантиметрах от слуги, будто дразня и испытывая его. Наим замер, не понимая, чего от него хотят, чувствуя как сердце забилось чаще, предчувствуя что-то неизбежное. Однако какой-то внутренний, первобытный инстинкт подсказал ему, и пальцы слуги неуверенно потянулись вперед, дрожа от напряжения. Не успел он коснуться теплой кожи руки Шадира, как та резко, как змея, обвившая добычу, впилась в его запястье. Наим вскрикнул, и его потянуло вперед, подобно силе вырывающей его из земли. На мгновение показалось, что это конец, что смерть пришла за ним, окутав его ледяным дыханием. Но все произошло иначе.
С широко распахнутыми от удивления и испуга глазами, в которых отражался блеск золотых украшений, Наим оказался прямо перед принцем. Его тонкие руки, как ветви молодого деревца, неосознанно сжали крепкие, покрытые легким загаром плечи Шадира, а бедра оказались на коленях принца, ощущая тепло его тела сквозь тонкую ткань. Онемевший от шока, Наим потерял дар речи, а его губы лишь беззвучно приоткрылись. Только тогда Шадир усмехнулся, привычно изогнув губы в легкой, загадочной улыбке, и его крепкая ладонь, как горячий уголек, опустилась на поясницу слуги, обдав ее невероятным, обжигающим жаром.
— Желаю, чтобы ты развеял мою скуку! — внезапно произнес Шадир, его голос был низким и бархатным, но в нем звучала сталь. Эти слова заставили Наима вздрогнуть, и парень почувствовал, как сердце бешено заколотилось в груди, пытаясь вырваться на свободу. Краска прилила к лицу, окрасив его нежным румянцем, а пальцы свело судорогой, заставляя еще сильнее впиться в широкие плечи принца, будто ища опоры.
— Сможешь?! — усмехнулся Шадир, и его янтарные глаза блеснули в полумраке. Но слуга не ответил. Дыхание перехватило, словно кто-то сжал его легкие, а воздух вокруг сгустился, наполнившись терпким ароматом благовоний и сладким запахом вина. Смущенно и стыдливо Наим опустил глаза, не зная, как реагировать на слова Шадира, чувствуя, как его щеки горят. Эта реакция немало позабавила третьего наследника фараона, а его усмешка стала шире. Поднеся свою горячую ладонь прямо к лицу Наима, и сжав его подбородок, Шадир буквально заставил слугу смотреть прямо в свое лицо.
— Испугался?! — с насмешкой спросил тот, наслаждаясь растерянным видом слуги. Его голос, обычно мелодичный, сейчас звучал с едким оттенком, словно тонкий лед, готовый треснуть под напором солнца. Вот только Наиму не показалось это забавным. В мгновение ока его будто окатило холодной водой раздражения, а взгляд, обычно спокойный и покорный, сейчас вспыхнул, отражая бурю эмоций. Ему захотелось ударить этого человека, оттолкнуть его, пытаясь стереть с себя его навязчивое присутствие. И Наим, поддавшись этому порыву, смахнул руку третьего принца в сторону, знатно его удивив.
— С ума сошёл? — громко спросил Наим, чувствуя, как эмоции заполняют его разум. — Отпусти меня!
— Не хочу! — вдруг произнёс Шадир, и в доказательство своих слов, его пальцы, сильные и уверенные, обоими руками сжали тонкую талию Наима. Мгновенно жар пробился сквозь тонкую ткань синдона, и новый прилив краски отразился на лице Наима, делая его похожим на спелый гранат. Поддавшись эмоциям, Наим напрягся, его мышцы сжались, и он позволил себе оторвать руку от широкого плеча и ударить принца по груди. Конечно, это больше походило на комариный укус, чем на удар, но Шадир с неким восторгом отреагировал на эту попытку сопротивления, с интересом наблюдая за отчаянными попытками парня вырваться.
— Если увидят? — прошептал Наим.
— Плевать, — с ухмылкой пояснил тот, и губы вновь изогнулись в хищной улыбке. — Это мои покои, что хочу, то и делаю.
— Меня-то зачем позвал? — недовольно и растерянно спросил Наим, ёрзая и пытаясь высвободиться, как пойманная в сети рыба.
— Не дергайся, — вдруг с холодом приказал Шадир. Его голос, еще секунду назад полный игривости, теперь звучал как сталь, острый и безжалостный, а резко сменившийся тон, все же подействовал, и Наим замер, оценивая ситуацию со стороны. Стало стыдно и неловко, и слуга заставил себя прикрыть глаза, чувствуя, как все тело от плеч до бёдер напрягается.
Внезапно, он почувствовал, как пальцы Шадира скользнули чуть выше, касаясь кожи под тонкой тканью. Это было нежное, почти невесомое прикосновение, но оно вызвало дрожь, пробежавшую по всему телу Наима. Он не мог дышать, не мог думать. Все его существо было сосредоточено на этом одном, единственном ощущении. Он ждал, затаив дыхание, что будет дальше. Страх боролся с каким-то странным, запретным любопытством. Юноша знал, что это неправильно, что это опасно, но в этот момент, в этой тишине, в этих покоях, он чувствовал себя пойманным в ловушку не только физически, но и эмоционально.
— Кто тебя ранил? — внезапно прозвучал ледяной вопрос Шадира, пронзая тишину. Наим на миг почувствовал, как что-то внутри него треснуло, и его взгляд снова утонул в янтарных глазах наследника фараона, глубоких, как осенний мед. Он совершенно забыл о своей незначительной царапине на лице, тонкой, как нить, но почему-то его задело, что сам третий принц, чье присутствие наполняло комнату властной аурой, заметил её.
— Это… случайно вышло, — промямлил он, чувствуя, как слова застревают в горле.
— Случайно порезался о лезвие хопеша? — с укором спросил Шадир, невольно задержав взгляд на тонкой линии шва, едва заметной на белоснежной коже. — Нубийцы все такие? Не умеют отвечать на вопросы!
Теперь Наиму стало не по себе. Он никому не говорил, что он нубиец, да и не видел в этом смысла, ведь Египет воевал с его народом. Однако он не мог скрыть свои отличительные черты, да и не пытался. Слова Шадира были неприятны, и Наим решил опровергнуть его предположение.
— Нет, не все…
— Тогда говори, — потребовал Шадир с легкой улыбкой, которая, казалось, лишь подчеркивала его властность.
— Уже неважно, — отмахнулся Наим, как от назойливой мухи. Странно, но после такого простого диалога всё его напряжение куда-то испарилось, и он совершенно забыл, что перед ним третий принц. Устало опустив голову на грудь Шадира, он удивил наследника, чье тело до этого было расслаблено, а теперь слегка напряглось, и Наим, как пригревшийся зверек, замер, вслушиваясь в биение чужого сердца. Такой спокойный, ритмичный звук, таившийся глубоко внутри, осел где-то в его голове, убаюкивая. Даже Шадир замер, наблюдая, как парень, прикрыв глаза, перестал дёргаться и вырываться из его объятий, будто сдавшись на милость судьбы.
— Ты спрашиваешь о моей ране, будто она твоя, а не моя, — прошептал Наим, и Шадир невольно напрягся, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Принц замер, его взгляд, обычно острый и проницательный, теперь застыл, наблюдая, как Наим медленно прикрывает веки, скрывая свои удивительные голубые глаза за густыми, ресницами.
— Почему ты другой, Шадир? — прозвучал вопрос, тихий, но пронзительный, как эхо в пустом зале.
— Другой?! — Шадир был озадачен, его брови слегка приподнялись, выражая искреннее недоумение.
— С тобой не страшно… с тобой спокойно, — пробормотал Наим, его слова были словно последние отголоски дня, медленно погружаясь в объятия сна. Каждое его слово, произнесенное с такой юношеской простотой, как острое лезвие, пронзило грудь наследника, заставив сердце сжаться от неожиданной, непонятной боли. Но почему от боли? Впервые Шадир услышал такие слова — «другой» и «спокойно» — от слуги, от обычного раба-чужеземца, чья жизнь, казалось, была лишена всяких оттенков. Впервые это прозвучало не как лесть, не как попытка угодить сыну фараона, не как особенность, которую кто-то решил выделить из толпы, а как искреннее, чистое наблюдение, сделанное не знатным вельможей, а простым человеком, чьи мысли были далеки от придворных интриг.
Шадир, сам того не осознавая, поддался легкому замешательству, этому странному, незнакомому чувству, и накрыл макушку Наима своей рукой, приглаживая темные, еще влажные пряди волос, которые пахли миндальным маслом. Его янтарный взгляд, обычно полный царственного достоинства, скользнул по безмятежному лицу, уже погруженному в глубокий сон, как по гладкой поверхности озера, а затем устремился к первым звездам, робко проклюнувшимся на бездонном, бархатном полотне безоблачного неба, подобно крошечным бриллиантом, рассыпанным руками богов.