Глава 14
Солнце слепило ярким светом, а песок, взметнувшийся от стремительных шагов, кружился в воздухе, подобно золотой пыли. Во дворе собрались стражники, их боевые топоры и сверкающие хопеши были готовы к бою. Они окружили старшего сына фараона, чья сила казалась безграничной. Целая дюжина крепких, сильных мужчин, один за другим, бросались на него, размахивая оружием.
Но Каир был не просто силен, он был неуязвим. С хопешем в руке мужчина двигался с такой грацией, словно скользил не по песку, а по водам Нила. Его лезвие мелькало, как крыло орла, отражая атаки одну за другой. Каир не давал противникам расслабиться ни на секунду. Каждый его выпад был точен и быстр, заставляя стражников отступать, теряя равновесие. Он не просто блокировал удары, но и использовал их инерцию, направляя против самих нападающих. Иногда мужчина делал резкий выпад вперед, заставляя противника отшатнуться, а затем, с молниеносной скоростью, менял направление, нанося легкий, но ощутимый удар по незащищенному участку. Дворцовый двор наполнился звоном лезвий, глухими ударами и мужскими возгласами, полными напряжения и восхищения.
Замерев у одной из ближайших стен, Наим и Тотэй внимательно следили за этой так называемой тренировкой. Сегодня их буквально освободили от множества других обязанностей. Вместо привычной суеты и множества дел, им поручили лишь одно: собрать оружие после тренировки и привести двор в порядок. Именно поэтому парни застыли, как статуи, с нескрываемым интересом глядя на происходящее. Они видели не просто схватку, а отточенное мастерство, где каждый жест Каира был выверен до мелочей, а его движения напоминали танец, смертоносный и завораживающий. Они наблюдали, как Каир предугадывает каждый шаг противника, как его тело становится единым целым с оружием, как он использует пространство двора, не позволяя стражникам сомкнуть кольцо.
— Вот это силища! — произнёс Наим, уловив момент, как Каир одним, казалось бы, небрежным, но молниеносным ударом сбил двух стражников с ног.
— Сразу видно, он зверь, а не человек, — прошипел Тотэй, не скрывая своей явной неприязни. В его голосе звучала смесь страха и даже брезгливости, а взгляд, полный холода, скользил по могучей фигуре Каира.
— Сколько же он учился так сражаться? — с искренним восхищением спросил Наим, пытаясь представить себе годы изнурительных тренировок, которые могли привести к такой невероятной силе и ловкости.
— Мне вот вообще не нужна такая информация, — снова фыркнул Тотэй, чувствуя, как внутри что-то неприятно дрогнуло.
Тем временем Каир уже разбросал оставшихся стражников, будто они были всего лишь хрупкими глиняными фигурками, одного дальше другого. Он замер в центре двора, подобно изваянию древнего бога, глядя на поверженных мужчин. Его янтарный взор, пронзительный и полный презрения, опустился на каждого, показывая явное недовольство проведённым тренировочным боем. Однако Каир не стал указывать им на их ошибки и слабость, не стал произносить ни слова упрёка. Он уже собирался было уйти, как его внимание привлекло появление высокой, величественной фигуры.
Во двор с лёгкой, почти игривой улыбкой вышел Нэахим, нарочито медленно похлопывая в ладони, будто зритель, наслаждающийся представлением. Облаченный в белоснежный синдон, который струился по его телу, как жидкий шёлк, и подпоясанный изящным золотым поясом, он буквально поглотил весь солнечный свет, что так отчаянно прогревал раскалённый песок. Его присутствие было настолько ярким, что казалось, будто он сам излучает свет. За вторым сыном фараона, будто тень, не спеша следовал слуга. Он тоже не остался без внимания Наима и Тотэйя, а точнее его глаза — необычные, холодного бирюзового оттенка, что смотрели на мир с какой-то отстранённой мудростью, словно видели то, что скрыто от других.
— Это плохо! — тихо пробормотал Наим, заметив, как Каир и Нэахим принялись сверлить друг друга взглядами.
— Если сегодня и вправду мой последний день, я хочу прожить его до конца, — с лёгкой обречённостью произнёс Тотэй, прекрасно осознавая, что встреча двух наследников вряд ли принесёт что-то хорошее.
— Вижу, ты не растерял своих прекрасных навыков, — решил похвалить Нэахим, оценивая крепкие руки и мускулистую грудь брата, покрытые слоем песка и пота.
— Зачем ты здесь?
— Что плохого в том, чтобы понаблюдать за тренировкой? — с улыбкой ответил Нэахим.
— Может, тогда и твои умения проверим? Настолько же они остры, как твой ум? — с рыком бросил вызов Каир. Казалось, его слова эхом разнеслись по всему двору, заставив даже стены задрожать. Мужчина прямо перед стражей и прислугой вызвал брата на поединок. Все присутствующие замерли, напряжённо наблюдая за происходящим. Вахид, стоявший за спиной второго принца, тоже насторожился, но не осмеливался вмешиваться, прекрасно понимая, что его мнение как слуги здесь ни на что не повлияет.
— Ты бросаешь мне вызов?
— Именно! Осмелишься принять его от брата? — с рыком спросил Каир, сжав хопеш в руке до хруста тяжелой рукояти.
— Великий Амон-Ра спаси и помилуй, — шепотом выдавил Тотэй. Однако Наим, в отличие от юноши, сохранял внешнее спокойствие, его взгляд, обычно мягкий и задумчивый, теперь был сосредоточен и непоколебим, пристально глядя на двух наследников трона. Напряжение нарастало, воздух становился густым и тяжелым, словно перед грозой, до тех пор, пока Нэахим не махнул рукой.
По его знаку один из стражников, облаченный в схенти, подскочил к нему и вручил хопеш. Оружие, с отполированным до зеркального блеска лезвием, тут же сверкнуло в руке наследника, отражая яркий солнечный свет, пробивающийся сквозь безоблачное чистое небо.
— Принц! — изумился слуга заметно напрягшись.
— Вахид отойди, — попросил Нэахим, с нежной, но твердой ноткой. Юноша не сразу выполнил просьбу, будто он не решался оставить принца наедине с братом для столь опасного поединка. Но приказы знати, особенно наследников, не оспаривались, и, несмотря на внутреннее смятение, парню пришлось отступить. Как только слуга, бросив последний обеспокоенный взгляд, удалился, стражники, ранее участвовавшие в тренировке, тоже расступились, образуя широкий круг. Во дворе воцарилась гробовая тишина, настолько плотная, что казалось, можно было услышать биение собственного сердца.
— Надеюсь, ты не разочаруешь меня, Нэахим! — произнес Каир.
— Твоё самолюбие граничит с твоей силой, но отказаться от дуэли я не могу, — ответил Нэахим, и его обычная легкая улыбка исчезла с губ, уступив место серьезному выражению лица.
— Что ж, посмотрим на твои навыки, — с усмешкой произнес Каир, сжав хопеш, и первым бросившись на брата. Взмахнув оружием, словно топором, он попытался задеть соперника, и воздух вокруг него словно зашипел от скорости. Однако Нэахим не привык отступать, и принял удар прямо, довольно грубо, но эффективно. Раздался резкий, пронзительный звон металла, оружие схлестнулось друг с другом, как и братья, вступившие, казалось бы, в смертельную дуэль.
Тут Каир ринулся вперед, словно разъяренный лев, и его хопеш описал широкую, сокрушительную дугу. В этом ударе была вся его ярость, вся его мощь, вся его уверенность в том, что он снесет брата одним махом. Лезвие свистнуло в воздухе, рассекая раскаленный воздух, и казалось, что даже камни двора содрогнулись от этой демонстрации силы.
Каир обрушил свой хопеш на брата, но Нэахим, словно вода, ускользнул от смертоносного удара. С поразительной грацией он отступил, его тело изогнулось, как гибкий тростник на ветру, уходя от опасности. Оружие Каира пронеслось в опасной близости от его головы, лишь слегка задев золотую прядь волос, что разметались в воздухе.
Не останавливаясь, тот продолжил натиск, размахивая оружием из стороны в сторону, словно предлагая выбор: ударь или беги. Его движения были быстрыми и мощными, каждый взмах хопеша рассекал воздух с угрожающим свистом. Но Нэахим принял этот вызов. Снова раздался звон металла, эхом отразившийся от древних стен, и братья замерли друг напротив друга, скрестив взгляды в немом противостоянии.
Теперь наступила очередь Нэахима атаковать. Ловким вращением он пропустил Каира вперед, заставив того пошатнуться и едва удержаться на ногах, пытаясь перенести вес и восстановить равновесие. Но Нэахим не дал брату опомниться, взмахнув лезвием перед его лицом. Уклониться или отразить нападение было невозможно — клинок мелькнул слишком быстро, оставляя за собой лишь размытый след. Каир действовал инстинктивно: перехватил хопеш, словно крюком зацепил оружие Нэахима и с такой силой вырвал его из рук, что брата потянуло вперед, нарушая его стойку.
Лезвие взмыло в воздух с невероятной скоростью, сверкнув в лучах солнца, и с той же неведомой силой вонзилось в каменную стену, слева от Наима. Глухой удар разнесся по двору, и клинок глубоко ушел в камень, оставив трещину. Слуга застыл, словно пораженный громом, его глаза расширились от изумления, и все звуки разом стихли, как и завывание ветра на вершине пирамид, уступая место звенящей тишине.
Лишенный возможности говорить и двигаться, Наим смотрел на наследников, ощутив острую боль, пронзившую лицо. Он коснулся щеки, и пальцы смазали стекающие капли алой жидкости, оставляя кровавый след. Стоявший рядом Тотэй опешил, глядя на друга, который, будто призрак, рассматривал окровавленные пальцы, не веря своим глазам.
— Лишняя трата времени, — прорычал Каир обменявшись с братом раздраженными взглядами, и на этом дуэль была окончена. Благой сын покинул двор, не взглянув на брата, который, так или иначе, проиграл. Но поражение нисколько не огорчило его, а лишь освободило от продолжения не нужного сражения. Как только Каир скрылся Вахид будто подлетев приблизился к принцу, глядя в его слегка напряженное лицо.
— Сын любимый отцом вы в порядке?
— Не переживай, я не ранен, — проговорил тот, глядя в встревоженные бирюзовые глаза слуги. Но почти сразу внимание парня привлек Наим, который все еще был поглощен видом алых пятен, застывших на его собственной ладони. Не раздумывая, Нэахим, двинулся к слуге. Стоило ему приблизиться, как Тотэй, склонился в знак уважения, а Наим, вскинул на подошедшего изумленные глаза, в которых читалось недоумение и даже легкий испуг. Взор Нэахима тут же замер на лице слуги, где теперь виднелась алая и довольно глубокая полоса. Затем взгляд наследника скользнул дальше, к холодному, блестящему лезвию хопеша, застывшему в стене.
— Вахид отведи Наима к суну, пусть обработают рану, — распорядился тот.
— Как прикажете!
— Ты в порядке? — вдруг решил спросить Нэахим. Однако вместо слов, которые могли бы выразить его состояние, Наим лишь кивнул, будто только что разминулся с самой смертью. Как и распорядился второй наследник, Наима сопроводили в храм, где за полученную рану сразу взялся суну, старик с мудрыми, морщинистыми руками и добрыми глазами. Он, с присущей ему аккуратностью, обработал порез, который оказался и впрямь достаточно глубоким, обнажая под кожей нежную плоть. Пришлось наложить даже швы, тонкие нити, которые теперь стягивали кожу, вызывая у Наима неприятное ощущение натяжения. После суну принялся обмазывать рану заживляющими маслами и мазями, прежде чем наложить плотную повязку.
Однако за все время процедуры Наим даже не пикнул. Почему-то юноша, не отводя взгляд, смотрел на Вахида, как на нечто необычное. Внешность парня отличалась неземной, почти ангельской красотой, его черты были тонкими и изящными, а необычайные глаза, цвета глубокого бирюзового моря, и впрямь походили на драгоценные камни, переливающиеся в свете факелов.
— Тебе нужно быть осторожней! — вдруг проговорил Вахид, вырвав того из собственных мыслей. — Твоё лицо — это лицо дворца фараона, старайся его беречь.
— Сам же видел, что это вышло не по моей прихоти, — напомнил Наим прекрасно понимая, что теперь на его теле появился ещё один нежелательный шрам.
— Во дворце никого не будет волновать, сколько шрамов у тебя на теле, пока люди их не увидели, — вдруг пояснил тот направившись к двери. Слова парня на секунду заставили Наима растеряться, но его глаза машинально заметили, как из-под белого, струящегося синдона Вахида выбилась глубокая, но уже старая линия, что тут же скрылась в районе лопаток. Это был достаточно глубокий шрам, больше похожий на тот, что прижигают раскаленным железом, оставляя после себя грубую, неровную поверхность, что и удивило Наима до потери речи, заставив его сердце пропустить удар. Он смотрел на эту отметину, и в его голове роились вопросы. Что могло оставить такой след на теле Вахида, чья внешность казалась столь безупречной? Какая история скрывалась за этим шрамом, который был так искусно спрятан под легкой тканью?
Наим провёл остаток дня под внимательным, но безмолвным наблюдением суну, и лишь к вечеру парень смог покинуть прохладные, пахнущие ладаном стены храма. Начинало смеркаться, и густеющие тени уже начали окутывать крыши дворца. Дабы не задерживаться и избежать ненужных расспросов или, что хуже, встреч, Наим решил вернуться во дворец прямиком через двор, надеясь ни с кем не столкнуться.
Однако стоило ему замаячить на горизонте, как нетерпеливый и даже любопытный взгляд стражника уже впился в слугу, словно острый коготь. Наим буквально ощутил этот озноб, пришедший откуда-то со стороны, холодный и неприятный, а после услышал и голос, что тут же его окликнул. Дрогнув, юноша обернулся и сразу заметил Хоатима. Тот приблизился весьма стремительно, и Наим буквально ощутил, как внутри всё сжалось в тугой ком.
— Я слышал, что произошло. Ты как? В порядке? — с заботой спросил тот. Но почему-то Наим решил промолчать, и взгляд Хоатима вперился в его лицо, где теперь красовалась смоченная лекарством марля, прилипшая к коже, выделяясь белым пятном.
— Наим, мы почти не видимся в последнее время, — с легкой обидой напомнил тот, и его брови слегка нахмурились, а в глазах мелькнуло разочарование.
— Знаю, просто много работы, — отрезал юноша, нервно вцепившись в собственное плечо, будто пытаясь удержать себя от чего-то. Вот только его отрешённое видение диалога было не единственным, что подметил стражник. Наим не смотрел в его сторону, будто не желая встречаться с ним взглядом, да и вёл тот себя крайне нервно, что и вовсе озадачило Хоатима.
— Ты избегаешь меня?
— Нет, просто… — Наим замялся, словно не зная, как ответить на этот вопрос. После случившегося, парень и впрямь стал сторониться стражи, и даже казалось, старался не встречаться с ними глазами. Глубоко внутри Наим прекрасно понимал, что Хоатим не причинит ему вреда, но в последнее время всё складывалось для него иначе, каждый взгляд казался осуждающим, каждое слово — подозрительным.
— Извини, мне нужно закончить работу, — произнёс юноша, так и не взглянув на стражника. Развернувшись, он направился во дворец, так и не обернувшись, даже когда его фигура скрылась за каменными колоннами, растворяясь в сгущающихся сумерках.
***
Замерев на одном из дворцовых балконов, Нэахим не заметил, как солнце уступило место луне. Пирамиды, величественные стражи вечности, утонули в бархате ночи. Звёзды, на тёмном полотне, засияли, каждая — крошечный, но яркий маяк в бескрайнем океане космоса. Но эта завораживающая красота, казалось, была скрыта от второго сына фараона. Его взгляд был прикован к правой руке, где по запястью тянулся глубокий, давний порез. Нэахим старательно прятал его под массивным золотым браслетом, но иногда боль, когда-то заполонившая разум, возвращалась вновь, острым, незваным гостем. Вот и сейчас кисть разрывалась от ноющих позывов после последнего удара Каира, что в дуэли, жестокой и беспощадной, выбил хопеш из его руки.
— Что-то не так? — вдруг раздался голос со стороны. Этот манящий, нежный звон, подобный переливам серебряных колокольчиков на ветру, Нэахим не мог спутать ни с чем. Он сразу перевёл внимание на Вахида, что бесшумно, приблизился к нему.
— Тебе не о чем переживать, — с лёгкой, но немного печальной улыбкой произнёс Нэахим. Но Вахид прекрасно знал, о чём думал этот человек. Знал, почему сегодняшняя дуэль обернулась для второго наследника проигрышем, и знал, что тяготило Нэахима в данную минуту. Проигнорировав все нормы, свойственные прислуге, Вахид, словно не замечая пропасти между ними, взял руку принца в свою. Чуть сдвинув неплотный браслет, парень сразу узрел шрам — глубокий, старый и болезненный, который когда-то Нэахим незаслуженно получил.
— Это моя вина, что вы терпите всё это.
— Не говори глупостей, — с улыбкой, которая, казалось, могла растопить лёд, проговорил Нэахим, коснувшись поникшего лица слуги. — Даже великий Ра не заставит меня посчитать тебя виноватым.
Эти слова, сказанные с искренней и невероятно нежной улыбкой, в долю секунды всколыхнули всё в груди Вахида. Подняв глаза на этого человека, что с такой теплотой смотрел в его лицо, юноша не смог выдавить даже звука, будто понимая глубину чувств, которые связывали их, и осознавая всю тяжесть своей вины. Однако его вина и впрямь была, и хоть Нэахим это отрицал, Вахид не переставал винить себя. Он прекрасно помнил события того дня, от начала и до конца, когда впервые на его защиту встал сам наследник фараона. Ещё юный, не имеющий сил противостоять нападению, он вступился в первую очередь за него, раба, насильно отданного в услужение дворца.
— Это мне нужно быть виноватым за твои шрамы, — вдруг произнёс Нэахим, продолжая касаться нежной щеки Вахида. Как бы он ни отрицал причастность Вахида к своей ране, в момент нападения слуги всегда отвечают за наследников. И после случившегося, стоило только прознать, что второй сын фараона был ранен, как все понесли наказание. Кого-то лишили голов, других отправили в темницу, а Вахид был тем, кто принял на себя прямое наказание. Три удара кнутом, обитым гвоздями, что в мгновение ока разорвали тогда ещё детскую спину. Казалось, ещё мальчишкой он побывал на том свете, но мольбы Нэахима не прошли даром, и слугу удалось спасти, причинив ещё больше боли, чем ему оставил кнут. Раны пришлось жечь, дабы просто спасти его жизнь. И Нэахим до сих пор винил себя, как и Вахид.
Тот роковой день буквально перечеркнул жизни обоих: юный принц, лишившись способности держать оружие, развивал ум, оттачивая стратегическое мышление и дипломатические навыки, а слуга стал его тенью, его верным спутником, а после и самой неотъемлемой частью его жизни. И несмотря на всё, что им пришлось пережить, на боль, страх и потери, Нэахим был безмерно благодарен судьбе, что сейчас этот человек, этот преданный и любящий парень, был рядом с ним.
Он сделал всего один шаг к слуге, и лёгкий поклон, словно приглашение к танцу душ, чтобы их губы сплелись в нежном, тёплом поцелуе, что сорвал все оковы привычных норм и правил, разрушил барьеры, возведённые обществом и статусом. В этом поцелуе была вся их история: боль, прощение, нежность и безграничная любовь, которая сильнее любых законов и предрассудков. Лунный свет, пробиваясь сквозь колонны, окутывал их, словно благословение, а звёзды, казалось, мерцали ярче, наблюдая за этим моментом абсолютного единения.
Дворец погрузился в тишину, укрытый бархатным покровом ночи, что скрывала в своих тенях тайны и невысказанные желания. Воздух, казалось, стал гуще, пропитанный ароматом древних камней и едва уловимым запахом благовоний, что витал вокруг. Но пока большинство обитателей предавались сладким снам или объятиям друг друга, по пустынным, слабо освещенным коридорам бродил Наим.
День выдался изнурительным, каждый час которого тянулся, как вечность, и казалось, что он никогда не закончится. Наим словно балансировал на тонком лезвии ножа, каждый раз оказываясь в ситуациях, напоминающих злую, изощренную шутку высших сил. Его тело ныло от усталости, а разум был переполнен тревожными мыслями. Он уже перестал задаваться вопросом, почему именно ему суждено играть со смертью, почему судьба так жестоко испытывает его на прочность. Возможно, его мысли были заняты чем-то другим, чем-то личным и болезненным, но они рассеялись, когда он замер в глубине коридора, где свет факелов едва пробивался сквозь полумрак.
Его взгляд, будто притянутый невидимой силой, упал на две фигуры, утонувшие в объятиях друг друга, поглощенные страстными, теплыми поцелуями. Их силуэты сливались в единое целое, создавая картину запретной близости. Наим без труда узнал их очертания, что были так ему знакомы, но видеть их в таком необычном, интимном слиянии под покровом ночной мглы было шоком. Однако здравый смысл взял верх, прежде чем любопытство успело полностью овладеть им, и юноша юркнул за угол, стараясь не стать незваным свидетелем чужой тайны.
Но, как это часто бывает, избегая одной неприятности, он тут же наткнулся на другую, гораздо более зловещую. Не подозревая о тени, что уже появилась за его спиной, Наим сам оказался в ней поглощен. Его спина резко уперлась в крепкую мужскую грудь, обдавшую его жаром, словно он прикоснулся к раскаленному камню. В горле застрял ком, тяжелый и колючий, готовый сорваться криком, а глаза, расширившиеся от ужаса, требовали увидеть лицо незнакомца. Но прежде, чем Наим успел обернуться, сильная, обжигающая ладонь накрыла его веки, погружая его в мгновенную темноту, а вторая рука, словно змея, обвилась вокруг его тонкой талии, прижимая юношу еще крепче. Наим сжался, затаив дыхание, его сердце забилось в груди, не имея ни малейшего представления, в чьих руках он оказался. Однако гадать долго не пришлось. Бархатный голос, низкий и пробирающий до дрожи, как шелк, проскользнул по мочке уха, опаляя кожу.
— Подглядываешь за моим братом? — произнес он, и каждое слово, казалось, было пропитано опасностью. По телу Наима пробежал электрический разряд, и с его губ непроизвольно сорвался тихий, сдавленный стон, который, казалось, лишь раззадорил зверя за спиной слуги.
— Шадир…
— Ш-ш, — прошипел Шадир, как змей, и этот звук прогнал очередной рой мурашек по телу Наима. Сердце забилось как бешеное, казалось, ноги готовы были подкоситься, и парень с трудом сглотнул колючий ком в горле. Он чувствовал, как Шадир прижимает его к себе еще плотнее, его бедра касались бедер Наима, создавая ощущение невыносимой близости, от которой кровь застывала в жилах и одновременно приливала к лицу. Лишь после рука, прикрывающая глаза, сползла к подбородку, и, сжав его до боли, Шадир насильно повернул голову юноши к себе. Лишь тогда Наим увидел этот янтарный звериный блеск в его глазах, хищную ухмылку, что искривила его губы, и ощутил весь жар его рук на своей коже, проникающий сквозь тонкую ткань одежды.
— Язык — это роскошь. Но не все её заслуживают, — вдруг произнес он, большим пальцем проведя по губам юноши, что слегка приоткрылись в немом вопросе. Казалось, каждое слово, что говорил Шадир, несло в себе нотки чего-то скрытого, но Наим безошибочно уловил предупреждение, проскользнувшее даже в его глазах. Шадир наклонился ближе, да так, что Наим ощутил его горячее дыхание на своём лице, смешанное с запахом пряностей и чего-то терпкого, мужского. Юноша прочувствовал, как подгибаются колени, как сердце вот-вот вырвется из груди, и Шадир наслаждался его немой паникой, его растерянностью и безоружностью, что заводили ещё больше.
— Если кто узнает, я лично закрою тебе рот, — прошептал тот так близко и угрожающе, что на секунду Наима лишило дара речи. Его тело дрожало, а в голове звенела пустота. Но тут хватка Шадира ослабла, руки отстранились, как и он сам. Третий наследник фараона лишь покосился на слугу, как скорпион на очередную жертву, и с той же самой ухмылкой развернулся, направившись прочь. Глядя в его удаляющуюся спину, Наим ощутил такой болезненный толчок в груди, что буквально ухватился за стену руками, пытаясь удержаться на ногах. Все звуки сгинули, и остался лишь этот самый болезненный гул, что уже выбивался наружу, вместе с прерывистым дыханием, которое пронзило его до самых костей. Воздух вокруг него, казалось, все еще хранил отголоски жара Шадира, его угрозы, его прикосновений, оставляя после себя горький привкус страха и необъяснимого, тревожного возбуждения, коего Наим ранее не ощущал.