Глава 13
Утро проникало в тронный зал, наполняя его золотистым светом и теплом нового дня. Легкий ветерок, просачиваясь сквозь щели дверей, заставлял прозрачные ткани едва заметно колыхаться, как вздохи невидимых духов. Мраморный пол, отполированный до зеркального блеска, отражал блики бесчисленных пылинок, танцующих в лучах солнца, создавая иллюзию мерцающего золотого дождя. В воздухе витал едва уловимый, терпкий аромат пива, смешиваясь с запахом древнего камня и благовоний, что, казалось, навсегда впитались в стены.
Фараон, восседая на массивном, инкрустированном золотом троне, с явной скукой перебирал взглядом иероглифы на свитке папируса. А пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, лениво скользили по древним письменам. Египетские дела, требующие немедленного решения, казались ему бесконечной чередой однообразных проблем, не способных полностью отвлечь его от навязчивых, личных мыслей, что роились в голове. С глубоким вздохом, полным скрытого раздражения, он свернул свиток, потер глаза, словно пытаясь стереть с них пелену усталости, и поднял голову, наблюдая за причудливой игрой света на высоких, расписанных фресками каменных стенах.
— Нэахим и Каир снова посеяли смуту? — спросил он, бросив взгляд на джати. Голос фараона был низким, с легкой хрипотцой, выдающей ранний час, но джати, стоял неподвижно, как приклеенный к полу. Хмурое и сосредоточенное выражение лица, изрезанного морщинами мужчины, не изменилось даже после вопроса, оставаясь маской невозмутимости.
— Да мой повелитель, — ответил джати.
— Эти юнцы никак не угомонятся. Что на этот раз стало причиной их склоки? — снова спросил фараон, потирая, казалось, еще не проснувшиеся глаза, в которых читалась легкая досада.
— Мне неизвестны такие подробности, — произнес тот, и его взгляд скользнул по фараону, улавливая легкую усталость, отразившуюся в едва заметно опущенных плечах правителя. Тут же старик покосился на молодого слугу, стоявшего неподалеку, как на статую, с подносом, на котором уже стоял наполненный кубок из полированного оникса.
— Дисай, подойди! — позвал джати. Слуга, чьи глаза были скрыты плотной белой повязкой, неторопливо, но уверенно направился к фараону. Несмотря на свою незрячесть, он двигался с удивительной грацией и спокойствием. Стоило ему замереть рядом с правителем, как он склонил голову в почтительном поклоне и протянул поднос с напитком. Фараон, покосившись сначала на слугу, чье лицо было лишено всякого выражения, а затем на кубок, не раздумывая взял предложенный напиток. Холодный, терпкий вкус финикового вина с легкой примесью меда мгновенно освежил его, прогоняя остатки утренней сонливости.
— Можешь идти! — вновь раздался низкий голос джати. Слуга, услышав эти слова, вновь поклонился, его тело изогнулось в почтительном изгибе, и медленно, но точно он направился к двери. Его шаги были бесшумны на отполированном полу, но каждый его жест, каждое движение головы приковало к себе всё внимание фараона.
— Откуда этот юноша? Не помню его раньше, — спросил фараон, с лёгкой ноткой любопытства.
— Его перевели из храма жрецов. Поскольку парень слеп, я решил, что работа здесь, в тронном зале, будет для него более чем приемлемой, — объяснил старик.
Фараон удовлетворённо кивнул, и его тяжёлый взгляд скользнул по фигуре удаляющегося слуги, а затем вернулся к свитку. Он сделал ещё глоток прохладного напитка из тяжёлого кубка, а затем отставил его снова опустив пальцы на папирус.
— Сегодня же поговорю с детьми. Негоже сыновьям фараона устраивать между собой распри, — произнёс он, более серьёзно.
— Я осведомлю принцев о вашем визите, — с поклоном проговорил джати, склонив голову.
***
Наим мчался по коридору, пытаясь на ходу заплести свои длинные, цвета воронова крыла волосы в косу. Пряди выбивались из пальцев, непокорно щекоча лицо, но юноша был слишком поглощен мыслью о новых обязанностях слуги среднего звена, чтобы обращать на это внимание. Вывернув из-за угла, украшенного резными колоннами, юноша едва удержался на ногах, проскользив по гладкому, как зеркало, отполированному мрамору. И тут же, словно из ниоткуда, врезался в незнакомца. Удар был такой силы, что оба рухнули на пол, как подкошенные. Поднос, который держал неизвестный, вылетел из его рук с оглушительным звоном.
Шипя, от боли, Наим поднялся, чувствуя, как ноет ушибленное плечо. Он проклинал себя за собственную неуклюжесть, за то, что не смог справиться даже с такой простой задачей, как просто удержатся на ногах. Но когда его взгляд упал на парня, замершего перед ним, Наим опешил, забыв о боли. Первое, что бросилось в глаза, была плотная, белая повязка, закрывающая оба глаза, придавая лицу загадочное выражение. А затем — массивные, искусно выкованные браслеты на обеих руках, украшенные тусклым металлом и мелкими, как застывшие капли росы, самоцветами.
— Прости я тебя не заметил! — выдохнул Наим, чувствуя, как краска заливает щеки.
— Пустяки, — проговорил тот, спокойным и мелодичным голосом. Он пошарил руками, ища опору, и как только пальцы коснулись прохладной, гладкой поверхности стены, Дисай не спеша поднялся. Наим, словно в трансе, машинально схватил поднос, и вернул его слуге, чувствуя себя еще более неловко.
— Мы ведь не встречались с тобой раньше, — произнес Наим, пытаясь разглядеть лицо незнакомца. — Не припомню тебя во дворце.
— Я прислуживаю джати, — с легкой, едва заметной улыбкой ответил тот. Отстранившись от стены, Дисай не спеша и уверенно побрел вдоль коридора, несмотря на слепоту. Он спокойно обошел Наима, который теперь впился в него взглядом. Однако прежде чем уйти, незнакомец остановился и улыбнулся парню.
— Ещё увидимся Наим!
— Откуда ты знаешь моё имя? — измился тот.
— Иногда во дворце громче чем кажется, — произнёс тот на последок улыбнувшись. Замерев на месте Наим растерянно впился в спину парня оценивая его стройный стан, и плавную походку. Но времени разглядывать незнакомца у него не было, и будто очнувшись от наваждения, Наим направился дальше, надеясь успеть на распределение, которое каждое утро устраивал начальник прислуги.
Дворец фараона, обычно спокойный и размеренный, сейчас превратился в настоящий муравейник. Прибытие четырех наследников, каждый со своим характером и амбициями, перевернуло все с ног на голову, и слуги едва успевали справляться с возросшей нагрузкой. Их обязанности выходили далеко за рамки привычной уборки и стирки, превратившись в настоящий марафон. Кого-то отправили на кухню, где приходилось колдовать над блюдами, угождая причудливым вкусам каждого из принцев — от изысканных деликатесов до простых, но сытных кушаний. Другие пропадали в кладовых, бегая за экзотическими фруктами, источающими дивные ароматы, и редкими напитками, охлаждающими в жарком климате, разрываясь между бесконечными поручениями.
Тотэй не стал исключением. Начальник прислуги, узнал, что юноша получил украшение от одного из принцев, и недолго думая, он почти силой перевел Тотэйя в среднюю ступень слуг, где работа была более ответственной и требовательной. Старик, хоть и был грозен, как грозовая туча, но к работе своих подопечных относился с уважением, понимая, что каждый труд важен для поддержания порядка в этом огромном дворце.
Наим, опоздавший на распределение, понятия не имел, куда отправили Абиля и Тотэйя, но стараясь не попасться на глаза за свое опоздание, парень тут же принялся за работу. Его задачей был полив всех дворцовых растений, что занимало уйму времени, превращая его в живого садовника. Тяжелые глиняные кувшины с водой, наполненные до краев, казались неподъемными, и ношение их из двора, где журчал прохладный источник, заставляло руки буквально отваливаться от усталости. Следующим пунктом в его списке была смена занавесок — тяжелых, расшитых золотыми нитями, что требовали недюжинной силы. Наим приступил к делу незамедлительно, но уже через пару часов руки отказывались подниматься, будто налитые свинцом.
Он делал короткие передышки, разминая плечи, и в одну из таких пятиминуток, когда он, прислонившись к прохладной стене, пытался восстановить дыхание, то заметил краем глаза Шадира. Тот величественно появился вдали коридора, будто сошедший со страниц древних легенд, в окружении прислуги. Его гордая походка, уверенная и плавная, заявляла о нем в каждом уголке дворца, словно он был хозяином этого мира. А звон украшений на его руках — браслетов, колец, искусно выполненных из золота и драгоценных камней — мог посоревноваться даже с пением птиц, наполняя воздух мелодичным перезвоном. Наим замер, как статуя, не заметив, как собственное сердце сжалось в кулак при виде этих огненных волос, пылающих, как закатное солнце, и янтарных глаз, глубоких и загадочных, как древние сокровища. Дыхание перехватило от одного только вида этого человека, а с губ было готово сорваться то самое имя, которое мгновенно возникло в голове юноши.
Вот только Шадир не то чтобы не взглянул на слугу, он и вовсе его не заметил, пройдя мимо, будто Наима и вовсе не существовало. Он не бросил на него даже косого взгляда, отчего юноше стало не по себе, словно его существование было стерто из реальности. Конечно, он не надеялся, что третий принц подойдет к нему, да и то, что просто заговорит с ним, было бы невероятной удачей. Но эта холодная отстраненность, это каменное выражение лица, и почти незаметная улыбка, которая, казалось, играла на его губах, почему-то укололи Наима куда больнее, чем он мог себе представить.
Наим почувствовал, как к горлу подступает комок. Он знал, что слуги и знать — это два разных мира, разделенные невидимой, но непреодолимой стеной. Но увидеть это так явно, так безжалостно, было больно.
Внутри поднялась волна смешанных чувств: обида, разочарование, но и какая-то странная, болезненная привязанность. Он не мог отвести взгляд от удаляющейся фигуры принца, от его развевающихся одежд, от блеска украшений. Это было похоже на то, как если бы он смотрел на звезду, которая сияет так ярко, но недосягаема. Наим знал, что должен вернуться к работе, что его ждут другие обязанности, но ноги будто приросли к полу.
Когда Шадир окончательно скрылся за поворотом коридора, Наим медленно опустил руки. Он глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь. Ему нужно было собраться. Он был слугой, и его задача — выполнять приказы, а не мечтать о невозможном. Наим с трудом поднял кувшин с водой, чувствуя, как усталость снова накатывает с новой силой. Но, теперь к физической усталости примешивалась и душевная, которая делала каждый шаг еще тяжелее.
Лишь к вечеру Наим, обессиленный, и уставший расселся во дворе. Тяжесть дня ощущалась в каждом движении, в каждом вздохе. Присев на прохладные, шершавые каменные ступени, он устремил измученный, сонный взгляд на первые звезды, робко проступившие на бархатно-черном, бездонном небе. Руки ныли от непосильного труда, ноги гудели, а спина, казалось, вот-вот сломается под непосильной ношей. День выдался невыносимо тяжелым, наполненным изнурительной работой и бесконечными поручениями. Но странное дело — сон, который должен был стать желанным спасением, не шел. Вместо него в голове снова всплыл недавний кошмар, зловещий и тревожный, который в последнее время не давал парню покоя.
— Наим! — раздался вдруг знакомый, приятный голос, прорезавший вечернюю тишину. Наим устало покосился на Тотэйя, который, тут же показался рядом.
— Привет!
— Как же у меня всё болит, — прохрипел Тотэй, опускаясь рядом. Его голос звучал надтреснуто, будто он долго кричал или говорил. Казалось, он вот-вот развалится от изнеможения, но послышался лишь тихий, сухой хруст его колен, вызвавшей легкую, горькую улыбку на лице Наима.
— Как ты?
— Я прокляну этого старика и отправлю его в пучину к самому Осирису, — хмуро пригрозил Тотэй, понюхав подол своего белоснежного синдона. — От меня кислятиной пахнет.
— Работал на кухне?
— Мыл кувшины, сосуды и всё, что касается посуды, — пробубнил тот раздраженно, отворачиваясь.
Выслушав его возмущения, Наим тяжело вздохнул, чувствуя, как плечи снова начинают ныть, отзываясь на слова друга. Взгляд вновь устремился к ночному небу, к мерцающим точкам, и парень затих, на минуту погрузившись в воспоминания сегодняшнего дня, в его тягостные моменты.
— Ты себя хорошо чувствуешь? Какой-то ты бледный, — заметил Тотэй, косясь на друга.
— В последнее время мне снится странный сон, — вдруг сообщил Наим, чем удивил Тотэйя.
Юноша замер, молча слушая каждое его слово, а Наим тем временем будто окунулся в тот самый кошмар. Он будто наяву увидел тот самый песок, черный, как само небо, мелкий и сыпучий, обжигающий ступни. И услышал голос, что взывал отовсюду, проникая в самые глубины души, наполняя его тревогой и необъяснимым страхом. Наиму почему-то показался этот голос знакомым, даже слишком знакомым. Он казалось слышал его ранее, в далеком прошлом, но не знал, кому тот принадлежал, и это незнание терзало его сильнее всего.
— Может тебе сходить в храм? — вдруг предложил Тотэй. Его слова, как легкое перышко, невольно приковали к себе взгляд Наим, который до этого был погружен в свои мысли. Он поднял голову, его глаза, обычно полные задумчивости, теперь выражали легкое удивление, и Тотэй решил прояснить суть этого внезапного предложения.
— Жрецы занимаются толкованием снов, — продолжил тот, видя замешательство друга. — Может к тебе обращаются боги?
— Может ты и прав, — неуверенно согласился Наим, в его голосе послышалась нотка сомнения, но и зарождающееся любопытство.
— Пошли спать, а то ноги отваливаются, — предложил Тотэй, медленно поднимаясь с земли. Наим с радостью поддержал друга, чувствуя, как его собственные мышцы ноют от долгого дня. Он тоже поднялся с холодных, шершавых каменных ступеней, инстинктивно держась за массивную, покрытую вековой пылью колонну. Им и впрямь следовало отдохнуть перед очередным тяжелым днем, что обязательно настанет, когда Ра, величественный и неумолимый, вновь поднимет свое золотое солнце на бездонный синий небосвод.
***
Ночное бархатное небо, усыпанное мириадами звезд, возвышалось над величественными пирамидами, чьи силуэты четко вырисовывались на фоне бездонной черноты. Глубокая ночь уже заглушила все голоса и звуки, оставив лишь пламя дворцовых факелов, отбрасывавшее игривые, танцующие тени на каменные стены. Сидя на просторной лоджии, в окружении немых, тяжелых подушек, обитых дорогим бархатом, и ниспадающих до пола занавесок, Яфеу, сжимая в пальцах кусочек угля, чертил разнообразные линии на гладком, чуть желтоватом от времени папирусе. Сводя их воедино, он образовывал замысловатый рисунок, увлеченно расписывая каждый уголок красивым, повторяющимся узором. Казалось, ничто не могло отвлечь юношу от столь кропотливого и медитативного занятия, но приход нежданного гостя все же нарушил его сосредоточенность.
Как только на лоджии зазвучали тяжелые, размеренные шаги, Яфеу мгновенно вскинул глаза, встретившись взором с мужчиной, который с легкой, едва заметной улыбкой двинулся к нему в своем царственном, расшитом золотом одеянии.
— Фараон! — слегка удивился Яфеу, узнав в госте отца. Однако мужчина жестом руки не позволил тому подняться с места, тем самым освобождая сына от необходимости совершать традиционный поклон.
— Не отвлекайся, — с мягкой улыбкой произнес тот. Получив его одобрение, Яфеу вновь склонился над рисунком, стараясь не замечать присутствия мужчины. Однако это было трудно даже для Яфеу, который, казалось, никогда никого не замечал или же попросту игнорировал чужое присутствие, погруженный в свой внутренний мир.
— Что вас привело, отец? — спросил Яфеу, не отрывая взгляда от папируса.
— Мы редко видимся, даже под одной крышей, — с легкой грустью в голосе проговорил фараон. — Раньше ты часто показывал мне свои рисунки.
Покосившись на папирус в руках сына, фараон тут же замер, его взгляд остановился на цветах, которые складывались в красивое, но пока еще неточное изображение. На долю секунды мужчина и вовсе застыл, любуясь тем, как рука Яфеу, легкая и тонкая, выводит линию за линией, преобразуя их в изящный, почти живой набросок. Перед глазами будто проплыли картины прошлого, а именно, как сидя на его коленях, Яфеу рисовал с искренней улыбкой свои первые, неуклюжие, но такие трогательные работы. Тогда юный, неопытный мальчонка не знал пропорций рисунков, но все они были наполнены жизнью, непосредственностью и детской улыбкой. Мужчина помнил и ярких птиц, и наивных людей на пергаментах, что когда-то изображал его сын, помнил извилистые реки и величественные пирамиды, но все это, казалось, сменилось блеклыми, однообразными цветами, лишенными прежней живости.
— Яфеу, ты злишься на меня? — вдруг спросил фараон, и его слова, как удар хлыста, тут же заставили руку парня замереть на папирусе. Он не дрогнул, не поднял головы, а просто застыл, глядя на выведенные линии, словно пытаясь найти в них ответ.
— Нет! — тут же ответил юноша. Отложив папирус, Яфеу не спеша поднялся на ноги и сразу столкнулся с чуть хмурым, полным невысказанных вопросов отцовским взором. — Прошу прощения, правитель, час поздний, вам следует отдохнуть.
— Ты прав, на этом закончим беседу, — устало одобрил тот. Поклонившись в знак уважения, Яфеу забрал папирус и тут же удалился с лоджии, оставив отца наедине с ночной прохладой. В темном, гулком коридоре парень дошел до своих покоев и, отворив тяжелую дверь, скрылся за ней. Лишь когда он остался один на один с тишиной, до него донесся холодный ночной воздух, проникающий сквозь распахнутое окно.
Лунный свет, серебристый и призрачный, пробился сквозь проем, и пол, усыпанный папирусами и рукописями, будто заблестел в его лучах. Яфеу оглядел темные, высокие стены своей обители, мрачные занавески, обитые тяжелым бархатом, мягкие подушки в глубоких, почти черных тонах и тот самый пол, покрытый тонким ковром из рисунков. Всюду были изображения одного и того же цветка — изящного, с нежными лепестками, раскрывающимися в разных ракурсах, словно пытающегося поведать свою историю с каждой новой линией.
Юноша медленно прислонился спиной к холодной, резной двери, чувствуя, как камень под ним кажется еще более непреклонным и суровым. Внутри него разливалась тяжесть, будто тягучая смола, заполнявшая каждую щель его сознания. Он опустился на пол, согнув колени, и обнял их руками, уткнувшись лбом в ткань одежды, сжимая ее до боли в пальцах.