Глава 12
Приезд второго сына фараона оказалось событием поистине грандиозным, затмив даже славу самого Каира, первого наследника, чье имя уже стало синонимом величия. В честь этого знаменательного события был устроен пышный пир, где столы ломились от изысканных яств, а воздух наполнялся ароматами благовоний и сладких вин. На этом празднике, конечно же, присутствовал и сам виновник торжества. Однако, даже после завершения шумного и многолюдного празднества, во дворце не утихала суета. Слуги, будто муравьи, сновали туда-сюда, занятые нескончаемыми поручениями. Работы прибавилось как у поваров, чьи кухни превратились в настоящие котлы кипящей деятельности, так и у всех остальных обитателей дворцовых стен — от садовников, ухаживающих за пышными цветами, до стражников, чьи дозоры стали еще более бдительными.
До Наима, доносились лишь обрывки слухов. Сам же он, занятый монотонным подметанием пыльного двора, не ощущал этой перемены. Его мысли были заняты другим — недавними ночными кошмарами, которые, не давали ему покоя. В этих снах песок всегда был черным, как уголь, отражая бездонное, чернильное небо, усыпанное холодными тучами. А незнакомый человеческий силуэт, окутанный тенью, тянулся к нему, будто пытаясь что-то сказать. Но Наиму никак не удавалось разгадать смысл этих тревожных видений, и они оставались загадкой, терзающей его душу.
Но тут внимание юноши привлёк резкий, скрежещущий шум со стороны. Обернувшись, Наим сразу заметил Тотэйя, который после падения замер на коленях, опрокинув тяжёлую плетёную корзину, наполненную доверху грязным, влажным бельём. Бельё рассыпалось по пыльной земле, а из корзины вырвался затхлый запах. Отбросив в сторону свою грубую метлу, Наим мгновенно бросился к нему, и в одночасье опустился рядом. Его сердце сжалось от тревоги, когда Наим вгляделся в искаженное болью лицо друга, бледное под лучами палящего солнца.
— Ты как? — спросил он, косясь на спину Тотэйя, где под тонкой, некогда белой тканью синдона, уже просматривались маленькие, тревожные алые крупицы.
— Нормально… — прошептал Тотэй, едва слышно, прерывисто и даже слабо.
— Твои раны ещё не зажили. Не таскай тяжести, — проговорил Наим не в силах сдержать нотки упрёка в голосе, но тут же смягчился. Но как бы это не было правдой, как бы ни болело тело, слугам запрещалось жаловаться. Работа не должна была стоять на месте, особенно сейчас, когда во дворце фараона, в этом бурлящем котле интриг и власти, собрались все четыре наследника, и каждый взгляд был направлен на них.
— Давай присядем, я помогу тебе встать! — предложил Наим. Отказываться Тотэй не стал и приняв помощь парня поднялся на ноги. Когда Наим собрал корзину с вещами, то помог Тотэйю сесть на каменные ступени и сам опустился рядом с юношей.
— Может позвать суну? Он обработает твои раны.
— Не надо, не до этого сейчас, да и начальник прислуги это не одобрит, — пояснил Тотэй с тяжелым вздохом.
— Что же всё-таки с тобой случилось? — всё же решил спросить Наим. Заметив как собеседник напрягся, парень не стал давить на него, и просто молча уставился вдаль двора где сновали слуги. Тяжело вздохнув Тотэй покосился на Наима, и собравшись с мыслями все же решил прояснить ситуацию.
— Наткнулся на Каира, когда искал тебя.
— Что? — изумился Наим.
— Столкнулся с ним в коридоре, даже вспоминать не хочу, — признался Тотэй обхватив плечи руками. И тогда стало ясно юноша и впрямь испугался, и даже сейчас дрожь в пальцах не отпускала не смотря на прошедшие дни.
— Теперь понятно!
— Ладно давай работать, и без того дел много, — предложил парень, и Наим спорить не стал. Он помог другу подняться и они вновь принялись за свои обязанности. Вот только день для Тотэйя выдался особенно изнурительным. Каждое движение отзывалось жгучей болью в спине, словно её обжигало невидимое пламя, оставляя после себя пульсирующий жар. Даже присесть, согнуться или совершить подобающий низкий поклон было настоящим испытанием, требующим неимоверной силы воли, но юноша стойко терпел, сжимая зубы и стараясь не выдать своего страдания.
Когда золотистые лучи заходящего солнца начали окрашивать небо в багряные и оранжевые тона, его задачей стала чистка холодного, гладкого мраморного пола. На коленях, с пальцами, уже онемевшими от напряжения и покрытыми мелкими царапинами, он методично тер поверхность, ощущая, как ноющая боль в спине усиливается с каждым движением. Тотэй настолько погрузился в свои мысли, наблюдая за завораживающей игрой света и тени на полированном камне, который то скрывался под жесткой щетиной щетки, то вновь появлялся, что совершенно не услышал приближающихся, едва слышных шагов.
Каир, бесшумно ступая по опустевшему, величественному коридору, где эхо его шагов терялось в тишине, внезапно остановился, а его взгляд, острый и проницательный, как у хищника, заметил слугу. Тот, сгорбившись под тяжестью своей ноши и боли, выполнял, казалось бы, обыденную, рутинную работу. Однако пристальный, холодный взор Каира, привыкший подмечать малейшие детали, не упустил из виду алые полосы, проступившие на тонкой, почти прозрачной белой ткани спины слуги.
Даже когда Тотэй, пошатываясь, с трудом поднялся на ноги, одежда, влажная от пота, прилипла к этим болезненным, кровоточащим отметинам, подчеркивая их яркость на фоне бледной кожи. Тяжело вздохнув, юноша ухватился за прохладную, гладкую стену, замирая на мгновение, будто пытаясь перевести дух и собраться с силами. Затем, с решимостью, он взял тяжелое ведро с водой, и, не поднимая головы, направился вперед, так и не заметив, что за ним наблюдают холодные, янтарные глаза Каира. Когда слуга скрылся из виду, растворившись в тени дальнего прохода, мужчина, не обращая никакого внимания на отсутствие должного почтения со стороны Тотэйя, продолжил свой путь, погруженный в собственные размышления.
Росписи на стенах остались позади, когда Каир оказался на лоджии, где в ожидании замерла прислуга. Среди них мужчина выделил Вахида, личного слугу Нэахима. Стоило первому наследнику заметить его, как Каир, не колеблясь, двинулся вперед, раздвигая тонкие, полупрозрачные занавески. Почти мгновенно его взгляд зацепился за Яфеу, что спокойно восседал в одном из кресел, погруженный в свои мысли и глядя куда-то в сторону. Затем внимание Каира переместилось к Нэахиму, что совершенно спокойно наслаждался вином.
— Где Шадир? — машинально спросил Каир.
— Он отказался прийти, а я не стал заставлять.
— Нэахим! — гаркнул тот, и наконец привлёк внимание брата. Нэахим смерил его оценивающим и не менее холодным взором. Лишь Яфеу молчал явно не желая участвовать в данном споре.
— Садись раз пришёл, — пригласил Нэахим.
— Говори быстрее чего ты хочешь? Зачем меня позвал?
— Что плохого в том, чтобы братья наконец собрались все вместе? — с легкой, почти неуловимой улыбкой спросил Нэахим, и его глаза цвета темного янтаря скользнули по лицу брата. Он явно увиливал от ответа, а голос звучал медоточиво, но в нем чувствовалась сталь, что лишь сильнее злило Каира, чьи брови сдвинулись к переносице. Яфеу, наблюдавший за этой игрой взглядов и слов, не мог не заметить нарастающее напряжение.
— Я пойду, разбирайтесь сами! — произнёс юноша, медленно поднимаясь с мягкого ложа, плавными движениями, но в них читалось желание избежать надвигающейся бури.
— Сел на место! — вдруг гаркнул Каир, срывая голос на резкий, пугающий звук, заставивший Яфеу дрогнуть. Взгляды парней тут же упали на старшего, чьё лицо, обычно спокойное, сейчас было искажено гневом. Тогда, будто поняв всю тяжесть ситуации, Нэахим отставил свой бокал с вином, наполненный до краёв рубиновой жидкостью, и не спеша покинул кресло, обитое бархатом.
— Яфеу, иди, сопроводите великолепного сына! — вдруг распорядился парень, его голос стал чуть мягче, но всё ещё звучал повелительно. Один из слуг, облачённый в простую, но опрятную одежду, показался тут же, склонившись в уважительном поклоне. Но Яфеу же не спешил.
— Всё хорошо, можете идти, — с легкой, но немного печальной улыбкой дал дозволение Нэахим. Тогда-то четвертый сын фараона и поднялся с кресла. Косясь на разгневанного Каира, чьё лицо было напряжено, юноша покинул лоджию, залитую мягким светом вечернего солнца, а вместе с ним ушел и слуга брата. Теперь же Каир и Нэахим остались лишь вдвоём, но даже этого было мало Каиру.
— Все уходите! — приказал он, и слуги, стоявшие поодаль, молниеносно растворились в тенях, а топот шагов быстро затих. Но его словам не подчинился Вахид, что так же продолжил стоять чуть поодаль краем глаза наблюдая ща ситуацией. Даже не дождавшись, чтобы они скрылись из виду, Каир двинулся к брату, тяжёлой и решительной походкой, и почти мгновенно замер прямо перед ним.
— Если ты не заметил я хотел побеседовать с Шадиром и Яфеу, но никак не с тобой, — решил прояснить ситуацию Нэахим. Его слова повисли в воздухе, но почти сразу его внимание упало на пустой кубок, стоящий на столе. Взяв тяжелый глиняный кувшин, Нэахим с легкостью наполнил емкость свежим вином.
— Но раз ты пришёл, так и быть мы поговорим, — с некоторой долей вынужденной любезности произнес он, протягивая собеседнику наполненный кубок. Вот только Каир, чье лицо было непроницаемой маской, не был рассчитан на подобные жесты. Взмахом руки, резким и отточенным, он ударил Нэахима по ладони. Содержимое кубка, сверкнув на тусклом свету, разлилось по грубому мраморному полу, вместе с ним, став отрицательным жестом на его предложение, символом отвержения. Вахид, стоявший неподалеку, тут же дрогнул при виде случившегося, его плечи напряглись, но он не проронил ни слова, лишь заметно сжался, словно ожидая дальнейшего развития событий.
— Говори, зачем ты вернулся? Почему отец послал за тобой? — в приказном тоне, с нотками нетерпения, спросил Каир. Нэахим же, отряхивая ладонь, ощущая липкие капли, пытался собраться с мыслями под этим давлением.
— Хочешь знать, спроси у него.
— Нэахим! — рыкнул мужчина, но парень тут же его перебил.
— Как мне известно, отец хочет нам что-то сообщить, вот и собрал всех под одной крышей.
— И всё? В этом вся причина? — снова прорычал Каир, словно раскат грома в преддверии бури. Он вглядывался в глаза брата, пытаясь уловить хоть малейший отблеск лжи или сомнения, но там была лишь спокойная, почти непроницаемая гладь. Мужчина, ощущая, как внутри нарастает глухое раздражение, собрался уйти, и уже сделал шаг прочь, когда строгий, как удар плети, голос Нэахима его замедлил.
— Яфеу тебя так и не простил?
— Тебя это не касается, — прорычал Каир, даже не обернувшись.
— На его месте я бы тебя не простил, — с легкой, едва заметной усмешкой сравнил Нэахим. Но ответа не последовало. Каир просто ушёл, оставляя после себя не только тишину, но и неприятное, липкое чувство тревоги. Стоило мужчине скрыться из виду, как Вахид, забыв о всяких правилах и нормах приличия, будто обезумевший, двинулся к своему господину. Его руки, сильные и ловкие, мгновенно коснулись ладони второго сына фараона, будто осматривая её на предмет полученных от удара повреждений, а пальцы осторожно, но настойчиво прощупывали кожу, ища следы боли или травмы.
— Вы в порядке?
— Не переживай, как бы пес не лаял пока он на цепи не укусит, — уже с улыбкой, в которой читалось легкое лукавство, сравнил Нэахим. Но его слова, как легкий ветерок, не смогли развеять густую тень беспокойства, окутавшую слугу. Юноша вновь, с трепетом, будто ища в ней скрытую угрозу, оглядел царскую ладонь. Заметив его затаенное волнение, Нэахим, с той же мягкой улыбкой, что освещала его лицо, протянул руку к его щеке, мягко, но настойчиво заставляя слугу поднять глаза. И вот, под уходящим солнцем, когда последние лучи окрашивали небо в багряные и золотые оттенки, взгляд Вахида, казалось, заблестел, отражая этот небесный пожар.
— Я говорил, что у тебя прекрасные глаза?
— Уже не раз, — признался Вахид.
— Они бирюзовые, а такой цвет встречается не часто, — с нежностью, в которой растворялась вся его забота, произнес Нэахим, опуская руку к его талии. Ощутив едва легкое, почти невесомое касание, Вахид смущенно отвел взор в сторону, пытаясь спрятать предательский румянец, заливший его щеки, как лепестки розы под утренним солнцем.
— В твоих глазах столько тепла, хотя цвет у них и впрямь холодный, — прошептал парень, придвинув юношу ближе, так, что их дыхание смешалось. Он наклонился к нему, опаляя горячим дыханием тонкие, чуть приоткрытые губы. И в мгновение, когда мир вокруг замер, наступила сладость легкого, нежного поцелуя, что пробил тело Вахида до самых кончиков пальцев, вызвав рой мурашек. Он даже, повинуясь внезапному порыву, приобнял Нэахима, позволяя этому соприкосновению заполонить пространство полностью, вытеснив скопившееся здесь напряжение, словно солнечный свет разгоняет ночную тьму.
Слуга прижался ближе, ища опоры в сильных руках Нэахима, которые теперь обнимали его. Этот жест был не требовательным, а скорее приглашающим, позволяющим Вахиду самому решить, насколько близко он хочет быть. И Вахид выбрал быть близко. Очень близко. Он чувствовал биение сердца Нэахима под своей рукой, слышал его ровное дыхание, и все тревоги, все страхи, которые еще недавно казались непреодолимыми, теперь отступили на второй план. Он был здесь, в объятиях Нэахима, и это было все, что имело значение. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь нежное послесвечение, но в душе юноши теперь горел свой собственный, внутренний свет, отражающий тепло и нежность, которые он только что обрел.
***
Размашистым шагом ступая по прохладному, отполированному до зеркального блеска мраморному коридору, Каир старался выбросить из головы образ Нэахима, но выходило у него это с большим трудом. Каждый шаг отдавался глухим эхом, вторя его внутреннему смятению. Его буквально распирало от злости, такой густой и обжигающей, что казалось, он вот-вот сорвётся на первом, кто попадётся на пути.
Но вот глаза зацепились за молодого слугу, что всё ещё усердно драил полы старой, изношенной щёткой. На долю секунды Каир вновь обратил внимание на его старание. Даже не смотря на свежие, ещё кровоточащие раны от недавнего наказания, которые виднелись сквозь тонкую ткань его одеяния, юноша работал, не жалуясь и не показывая вида, что ему больно. Его спина была напряжена, каждый мускул подрагивал от усилия, но он продолжал методично водить щёткой по холодному камню. С одной стороны, это было достойно похвалы — такая стойкость и самоотверженность. Но только не от Каира. В его нынешнем состоянии даже проявление силы духа могло вызвать лишь раздражение.
Стоило ему приблизиться, как Тотэй, вскинул на мужчину глаза. Его взгляд, полный наивной робости, мгновенно изменился, когда он встретился с ледяным, свирепым взором Каира. Юношу пробрала дрожь, словно от внезапного порыва ледяного ветра. Он буквально чуть не подскочил, инстинктивно сжимая щётку в руке. Прикусив губу, чтобы не издать ни звука, слуга отложил инструмент и, не смея поднять глаз, склонился в глубоком, почтительном поклоне, замерев на коленях. Алые пятна на его спине, проступившие сквозь тонкую, влажную от пота ткань синдона, тут же стали видны. Даже в тусклом, рассеянном свете, который едва пробивался сквозь высокие окна, разглядеть их было трудно, но не для орлиного, цепкого взора Каира. Он видел каждую рану, каждый след от удара.
Тотэй безмолвно застыл, стараясь не выдать охвативший его страх, пока благородный сын возвышался над ним, будто грозовая туча. Однако юноша всё же невольно дернулся, стоило раздаться всплеску воды в его ведре. Каир, словно почувствовав его внутреннее смятение, сделал шаг назад. Лишь после этого он ушёл, молча, ничего не сказав, и скрылся в густеющей темноте коридора.
Лишь когда последние отзвуки его поступи затихли, Тотэй медленно выпрямил ноющую от боли спину. Он осторожно покосился на ведро, где ещё плескалась вода, и карие глаза, ещё полные тревоги, заметили что-то сверкающее на самом дне. Рука, дрожащая от пережитого напряжения, сразу же погрузилась в прохладную водную гладь. Как только пальцы нащупали нечто круглое и гладкое, Тотэй опешил. Он вытащил из мыльного ведра золотой браслет, сверкающий чистым, неподдельным блеском, как пойманный луч солнца. И когда осознание взяло верх над разумом, юноша машинально устремил взор в сторону, куда ушёл Каир, но фигура благородного сына уже растворилась где-то там, за величественными колоннами, оставив после себя лишь тишину.
— Вот я попал! — с тяжелым вздохом заметил слуга, вновь косясь на золотое украшение, что держал в своей ладони.
— Тотэй! — позвал кто-то со стороны, но юноша, погруженный в свои мысли, не обернулся. Его взгляд был прикован к браслету, что покоился на его ладони. Тогда Наим, сам подошел ближе, с любопытством разглядывая друга, застывшего на коленях, словно статуя, высеченная из мрака.
— Ты ещё не закончил? — спросил Наим, опускаясь рядом. Его голос был мягким, но в нем звучала нотка беспокойства, а взгляд, полный недоумения, остановился на золотом украшении, которое Тотэй сжимал в руке.
— Браслет?! — пораженно воскликнул Наим. Его глаза расширились, а губы приоткрылись в немом изумлении. Тотэй же лишь злобно оскалился, его тонкие пальцы, сжали драгоценность так, что костяшки побелели. Казалось, он вот-вот вздрогнет от переполнявших его эмоций, но он сдержал этот странный, почти животный порыв, стиснув зубы.
— Черт!
— Тотэй? — вопросительно позвал Наим, и голос дрогнул. Но стоило ему увидеть искаженное злобой лицо друга, перекошенное гримасой боли и ярости, как все стало ясно. Кому принадлежал этот браслет, чья рука его носила, кто был его хозяин, и что это украшение значило для слуги, для самого Тотэйя — все обрело смысл, будто пазл, наконец, сложился. Теперь и Наим почувствовал, как внутри него поселилась странная, тревожная тяжесть, как камень, упавший в бездонный колодец. Ему хотелось поддержать Тотэйя, обнять его, сказать что-то утешительное, но слова застряли в горле, будто колючие ветки, а молчание, густое и давящее, требовало смириться с этим недобрым предзнаменованием.