Глава 9
Надвигающаяся буря окрасила небо над Египтом в мрачные, свинцово-серые тона. Тяжелые, налитые свинцом, тучи растянулись, предвещая нечто зловещее. Воздух стал плотным и влажным, пропитанным запахом озона и пыли, поднятой ветром. Раскаты грома, глухие и утробные, словно рычание неведомого чудовища, прорезали тишину, заставляя путников и жителей поднимать глаза к небесам, пытаясь угадать причину столь внезапного гнева стихии. В этих иссушенных солнцем землях дождь был редким гостем, и его появление, хоть и желанное, часто сопровождалось предчувствием перемен, не всегда к лучшему.
Наим, занятый сортировкой сухой одежды по плетеным корзинам, то и дело прерывал свою работу, прислушиваясь к грохоту небес. Неожиданное ненастье не приносило радости, а лишь порождало вопросы о том, что могло произойти в небесных чертогах, где, как верили люди, обитал бог Ра.
Но Наиму не было времени предаваться размышлениям. Наполнив доверху корзину свежим, пахнущим солнцем и травами бельем, он выпрямил ноющую спину, ощущая, как напряжение растекается по мышцам. И только в этот момент, под оглушительный раскат грома, который, казалось, сотряс самые стены дома, слуга заметил высокую фигуру, застывшую в дверном проеме.
Молодой человек, с отстраненным, оценивающим взглядом, словно изучающим каждый уголок комнаты, и таким же невозмутимым выражением лица, облаченный в белую накидку, струящуюся мягкими складками, и безрукавную нирамку, плотно облегающую его стройное тело, мгновенно приковал к себе внимание Наима.
— Иди за мной, — приказал он скрывшись. Отказываться или противится Наим не мог, прекрасно понимая, что здесь есть слуги, работающие куда дольше чем он сам. Юноша, отложив корзину с бельём в сторону догнал парня уже в коридоре, и сразу уставился в его спину с немым вопросом.
— Сегодня будешь работать в комнатах стражи.
— Понял! — машинально среагировал Наим.
— Нужно сменить постельное белье и снять шторы. Если останется время до вечера, принеси пуховые подушки, — говорил он, озвучивая задание на день. Наим не перебивал и когда показались комнаты стражников, сразу приступил к работе, а незнакомец, проводив его взглядом скрылся, выполнив своё поручение.
Стянув с жестких, натянутых коек несколько простыней, Наим аккуратно сложил их, образуя ровные стопки, и уложил на холодный каменный пол. Затем он перешел к занавескам, плотным и выцветшим, но едва успел прикоснуться к их грубой ткани, как его внимание привлекли громкие, перекликающиеся голоса. Обернувшись, Наим увидел двух стражников, что оживленно беседовали, вернувшись в комнату. Заметив слугу, чьи глаза уже успели их разглядеть, мужчины усмехнулись, а их лица осветила хитрая ухмылка, словно они прочитали мысли друг друга при виде Наима, миленького и юного.
— Вот это подарок, не ожидал, что он такой молоденький, — усмехнулся один из мужчин.
— И глазу есть где упасть!
— Что вы имеете в виду? — спросил Наим, заметив их явный интерес. В этот момент стражники, словно по сигналу, двинулись к слуге, заставляя его отступать. В груди Наима забилось тревожное чувство, холодок пробежал по спине, когда он оказался прижат к грубой, шероховатой стене. Его тонкие пальцы сжались, готовые уцепиться за выступающие кирпичи, а взгляд не отрывался от мужчин, будто стремясь прочесть их намерения.
Стражники приблизились с теми же насмешливыми улыбками, а их глаза блестели жадностью. Они внимательно изучали бедра, едва скрытые прозрачной тканью, которая прикрывала нежную кожу, линию груди, скрытую под широким воротником, хрупкие плечи и тонкую талию, будто оценивая добычу.
— И в самом деле, хорошенький, — произнёс один из них, протягивая руку к лицу Наима. Его пальцы были грубыми и холодными, как камень, когда коснулись нежной кожи молодого слуги. Наим почувствовал, как сердце застучало быстрее, а дыхание сбилось, он вжался в стену, ощущая холод кирпича через тонкую ткань одежды.
— Развлечёмся? — спросил второй мужчина, с явным намёком.
— Чего вы хотите? — вырвалось у Наима, когда он резко дернулся, пытаясь ускользнуть из захвата. Но тут же крепкая, грубая рука стражника впилась ему в шею, с силой прижав к шершавой, холодной стене. Наим оскалился, и чувствуя, как в горле перехватывает дыхание, обвел взглядом тускло освещенную комнату, снова встретившись с безжалостными, непроницаемыми лицами своих обидчиков.
— Не надо… — хрипло и сдавленно прошептал он, чувствуя, как страх ледяной змеей обвивает его сердце. Но мужчины были непреклонны, их взгляды не выражали ни капли сочувствия. Одним резким, отработанным движением тот, что держал его за шею, оттолкнул Наима, и слуга с глухим стуком рухнул на холодный, пыльный пол. Колени больно ударились о грубые камни, а руки, инстинктивно вытянувшись, царапнули шершавую поверхность, не дав лицу столкнуться с жестким полом. Резко вскинув голову, Наим не успел опомниться, как один из стражников, будто хищник, схватил его за запястья. Боль пронзила руки, когда его с силой прижали к полу, заставляя почувствовать холод камня сквозь тонкую ткань одежды.
— Не надо… отпустите! — вскрикнул Наим забив ногами. Второй стражник уже тоже присоединился, безжалостно и больно хватая слугу за бедра и ноги, разрывая тонкую ткань синдона.
— Прекратите… перестаньте… — кричал он, моля остановиться. Пытаясь вырваться, Наим бился в конвульсиях, царапая локти, спину и ноги о грубую кладку пола. Но его держали крепкие, сильные руки, наслаждаясь криками, которые постепенно срывались на хрип, становясь всё более отчаянными. Даже в таком состоянии тело слуги извивалось, делая всё возможное, чтобы помешать мужчинам сотворить задуманное. Тогда один из них, с грубым лицом и холодными глазами, ударил Наима по щеке. Громкий, звонкий щелчок эхом отозвался в ушах, заглушив его голос и разбив тонкую кожу губы. Наим застонал, зашипел, словно лишенный воздуха, когда перед его глазами поплыли стены, искажаясь и размываясь в мутных пятнах.
— Прошу… не трогайте… меня, — с дрожью в голосе, почти шепотом, попросил Наим, ощущая, как горячие слезы наполняют глаза и уже скатываются по щекам, оставляя влажные дорожки на исцарапанной коже. Казалось, что мужчины на мгновение остановились, их напряженные тела чуть расслабились, но это было лишь мимолетное ощущение, обманчивая передышка перед тем, как тело пронзила новая, острая волна боли, заставившая его закричать снова. Как раскалённое железо один из мужчин проник в тело юноши, грубо и резко, ознаменовав начало своих действий.
Юноша выгнулся дугой, отрываясь от холодного пола, и из его горла вырвался сдавленный стон. Мужчина, грубо впиваясь пальцами в его бедра, продолжал, и каждое его движение, сопровождаемое резким нажимом, лишь усиливало мучительные ощущения, пронзая юношу молниеносной болью. Он чувствовал, как напрягаются мышцы, как дрожит тело, пытаясь сопротивляться, но это было бесполезно. Каждый новый толчок был как удар, отнимающий последние силы, заставляющий забыть обо всем, кроме этой всепоглощающей агонии. Воздух становился густым, тяжелым, пропитанным его собственным страданием. Наим пытался дышать, но каждый вдох давался с трудом, сопровождаясь новым приступом боли.
Мир сузился до этого момента, до этого ощущения полного подчинения, до этой безжалостной силы, которая ломала его волю, и тело. Он чувствовал, как что-то внутри него трещит, но не физически, а на уровне духа, на уровне самосохранения. Это было не просто физическое насилие, это было вторжение, разрушение, стирание границ. И в этой боли, в этом отчаянии, он чувствовал себя одновременно и самым слабым, и самым ничтожным существом на свете.
***
Абиль, с тяжелым глиняным кувшином воды, покоящимся на его натруженном плече, казалось, не обращал внимания на грохот грома, сотрясающий небо. Эта внезапная, бушующая непогода вызывала у него лишь глухую досаду, ведь он был всего лишь человеком, бессильным перед первозданной мощью стихии. Но даже его, пронзила ледяная дрожь от внезапного, оглушительного звука, который, казалось, расколол сам воздух. Абиль застыл на месте, как искусно вырезанная из дерева кукла, пораженная невидимой молнией. Его глаза, широко распахнутые, наполненные первобытным ужасом, уставились на зловещую, возникшую прямо перед ним фигуру.
Наим, с трудом переставляя ноги, хромая, двигался по гулкому, пустому коридору. Его руки, покрытые мелкими, кровоточащими царапинами, обхватывали плечи, словно пытаясь удержать их от распада. На лице застыла маска глубочайшего унижения, а на тонких губах, некогда нежных, теперь алело пятно, свидетельствовавшее о жестоком сопротивлении. Белоснежные запястья, прежде украшенные лишь тонкими венами, теперь были испещрены синяками, словно от грубого захвата. Локти, обычно скрытые под одеждой, покрывали болезненные, рубиновые корки, а ноги несли явные следы насилия. Порванный подол его некогда опрятной одежды приобрел жуткий, пятнистый оттенок, тускло передавая зловещие следы алых капель, рассказывающих безмолвную историю пережитого кошмара.
— Наим?! — изумился Абиль, и его голос прозвучал как раскат грома в тишине дворцовых покоев. Он застыл на месте, словно статуя, высеченная из мрамора, пораженный увиденным. Но стоило Наиму поднять на него глаза, залитые слезами унижения, обиды и невыносимой боли, как Абиля пробила дрожь, подобная холодному прикосновению зимнего ветра.
Ничего не говоря, не смея взглянуть в сторону Абиля, Наим, сгорбившись, словно под тяжестью невидимого груза, бросился прочь. Его тонкое тело, казалось, дрожало от каждого шага, игнорируя боль, пронзающую изнутри, боль, которая стала отражением физических ран.
— Наим, стой! — раздался голос Абиля, усиленный гулким эхом, которое, казалось, пыталось удержать убегающего слугу. Но эхо было лишь слабым отголоском его отчаяния, и Наим не остановился. Он стремительно скрылся в глубине дворца, в лабиринте темных коридоров, где тени сгущались, словно живые существа, пытаясь укрыть его от посторонних глаз. Он хотел спрятать свое ничтожное, как ему казалось, лицо, искаженное непомерным стыдом и болью, чтобы никто не увидел этого ужаса.
Отставив тяжелый, украшенный золотом кувшин, который он нес, Абиль, не раздумывая ни секунды, бросился за парнем. Его сердце колотилось в груди, предчувствуя, куда мог направиться Наим. Ноги стучали по холодному, отполированному до блеска мрамору, каждый удар отдавался резким звуком в пустых залах. Глаза Абиля лихорадочно искали Наима, пронзая взглядом пустые, величественные коридоры, украшенные зловещими узорами.
Казалось, Абиль обежал большую часть дворца, его дыхание стало прерывистым, а мышцы горели от напряжения. Но поиски не дали никаких результатов. Юноша будто растворился среди теней и древних фресок. Лишь когда Абиль, обессиленный, добрался до внешнего двора, его внимание упало на сгорбленную спину Тотэйя, что неотрывно, с сосредоточенным видом, занимался стиркой у большого каменного таза.
— Тотэй! — вскрикнул он, стремительно приблизившись. Слуга с недопониманием вскинул на него глаза, и заметив неподдельную тревогу на лице Абиля напрягся.
— Помоги найти Наима.
— Что? Что случилось? — недоумевал Тотэй.
— Думаю… его изнасиловали, — ошарашил парень, своими словами. Тотэй будто потерял дар речи, но времени на шок не было. Они разделились, решив, что лучше искать в разных углах дворца. Тотэй, несмотря на возложенные на него обязанности, метался по коридорам, чуть не сталкиваясь со слугами. Среди их лиц он пытался разглядеть Наима, но попытки были тщетны. Юноша даже не замечал, кто проплывал мимо него — слуги, стража или кто-то другой, ведь в голове, как призыв, кричал голос, зовя: «Найти».
Но стоило Тотэйю слепо повиноваться ему, как, выскочив из-за угла, он неосознанно на кого-то налетел, да так, что врезался головой в этого человека, заставив его отшатнуться. Как от удара пружины, Тотэйя отбросило на холодный мраморный пол, и от столь неожиданного и болезненного падения юноша зашипел, морщась от боли, пробившей бедро.
— Ай… — выдавил Тотэй, и лишь тогда глаза юноши уставились на фигуру мужчины, с которым он столкнулся. Теперь боль от ушиба сменилась поистине неописуемым ужасом. Перед слугой стоял благородный сын, первый ребенок фараона и наследник трона, что уже гневным взглядом прожигал неуклюжего парня.
«Нет!» — первое что мелькнуло в голове парня, под ощутимым шоком. Тело пробило дрожью, сердце сжало так, что казалось вот-вот раздавит, а дыхание сперло от первобытного и такого очевидного страха.
— Благой сын… я… — вскрикнул Тотэй, мгновенно впившись коленями в мраморный пол. Голова склонилась так низко, что лоб столкнулся с полом.
— Ты хоть поймаешь кого коснулся?! — раздался гневный, словно раскаленный металл, голос личного слуги старшего наследника. До боли прикусив губу, настолько, что почувствовал солоноватый привкус крови, и даже зажмурившись, Тотэй всячески не мог перестать дрожать. Его тело сотрясалось мелкими, нервными толчками, было страшно, на столько, что голову пронзило пульсацией, а дыхание прервалось, выдавая мандраж в руках, которые непроизвольно сжимались и разжимались.
— Прошу прощения… я… я
— Ничтожный мусор, за такое тебя казнят! — снова вскрикнул слуга Каира, и его лицо исказилось от ярости, а брови сошлись на переносице. Но пока тот распинался, сам же мужчина продолжал сверлить юношу холодным, ледяным взором, что пробивал Тотэйя до онемения, как острый клинок.
— Стража! Увести и наказать! — распорядился слуга. Мужчины с суровыми, непроницаемыми лицами, повиновались и почти сразу приблизились, грубо хватая Тотэйя за руки. Их пальцы, сильные и жесткие, впились в его тонкие запястья, и оторвали его от пола как невесомую вещь. Но даже так, юноша не осмелился поднять головы, чувствуя, как щеки заливает краска стыда и страха. Он прекрасно понимал свой проступок, тяжесть которого давила на него, как каменная плита. Дети фараона были самой неприкосновенностью, священными существами, чья чистота не могла быть осквернена. За брошенный в их сторону взгляд, за озвученное имя, за хоть малейшее касание — за все это могли казнить без колебаний. И сейчас Тотэй нарушил два великих запрета, что могли стоить ему жизни.
— П… простите… — выдавил юноша с дрожью в голосе, перед тем как стража потащила его прочь. Проводив их спины недовольным взглядом, личный слуга Каира склонился в поклоне.
— Я прослежу, чтобы его наказали по всей строгости!
— Потом с этим разберемся, сейчас меня ждет аудиенция у фараона! — с холодом отчеканил Каир, будто ничего не произошло. После мужчина двинулся в сторону тронного зала, не оглянувшись и даже не проводив вниманием юношу, что грубо увели прочь.
Ночь окутала дворец, принеся с собой бурю. Грозовые тучи, словно черные, рваные раны на теле неба, затянули привычный узор звезд, оставив лишь зловещую пустоту. Молнии пронзали мрак, освещая на мгновение величественные, но теперь безмолвные колонны дворца, а раскаты грома вторили внутреннему смятению Наима. Холодный ветер, этот незваный гость, проникал повсюду, играя с тяжелыми, бархатными занавесками, которые теперь казались хрупкими, и бесполезными.
Наим, прижавшись к холодной, шершавой стене на дворцовом балконе, свернулся в клубок, обхватив колени так крепко, что костяшки пальцев побелели. Его дрожащие руки скользили по коже, пытаясь согреться в этом ледяном объятии ночи или, быть может, стереть невидимые, но ощутимые следы пережитого. Каждый дюйм его тела ныл, отзываясь тупой, пульсирующей болью на малейшее движение, будто каждая клетка кричала о пережитом насилии. Глаза, красные и опухшие, горели от пролитых слез, от сдерживаемого отчаяния, которое грозило вырваться наружу. Голос, сорванный долгими, отчаянными криками, хрипел, превратившись в жалкий шепот, но боль не отступала.
Наим был сломлен. Его юное тело, теперь казалось чужим, оскверненным. Оно, было использовано безжалостно, без всякого уважения, как грязная тряпка, которой вытирают пол. Осознание этого было страшнее любого кошмара, который Наим мог себе представить, страшнее самой смерти. Сейчас, скрываясь от чужих взглядов, от мира, который казался ему враждебным и равнодушным, он проклинал своих обидчиков — их грубые руки, их похотливые взгляды, их безжалостную силу. Парень проклинал и собственную беспомощность, свою слабость, которая позволила этому случиться. В его душе царил хаос, отражение бушующей снаружи стихии, и он не знал, найдет ли когда-нибудь утешение в этой темной, холодной ночи.
Под легким, пыльным ворохом занавесок, сотканных из прозрачного шелка, где ветер завывал в каждой щели, проступила высокая, почти призрачная фигура. Её силуэт вырисовывался в полумраке, окутанный тенью. Янтарные глаза, два горящих уголька в этой темноте, мгновенно выхватили из общего хаоса Наима. Он сидел, сжавшись в самом дальнем углу, словно испуганный зверь, обхватив себя руками так крепко, что собственные пальцы оставили синяки на коже. Его тело дрожало, а взгляд был прикован к полу, отказываясь подниматься. Кто бы ни стоял перед ним — будь то стражник, слуга или сам фараон — Наим не видел и не желал видеть. Сейчас ему было плевать на всё, кроме одного: лучше принять быструю смерть, чем вновь испытать унижение от насилия.
— Разве боль может так украсить человеческое лицо? — раздался пронзительный, до мурашек пробирающий голос. Наим хотел было провалиться сквозь землю, исчезнуть без следа, но не успел. Всего в пару шагов к нему приблизилась статная, знакомая до боли фигура. Человек, облаченный в белые, но безупречно сшитые одежды, опустился на колени, словно склоняясь перед чем-то важным. Его длинные, тонкие пальцы, украшенные позолоченными иероглифами, протянулись к лицу слуги. Они мягко, но настойчиво коснулись подбородка, призывая Наима поднять взгляд, и, вопреки его отчаянному желанию спрятаться, тот повиновался.
Опухшие от недавних слез глаза Наима, еще влажные и покрасневшие, столкнулись с проницательным, изучающим взором Шадира. Он оглядел все, что было доступно его взору, как художник, оценивающий полотно. Парень заметил темные, фиолетовые синяки, проступающие на шее и плечах Наима, рубиновое пятнышко, едва заметное в уголке губ, свидетельство недавней боли, и прозрачные, как роса, слезы, что медленно скатывались по нежным, исцарапанным щекам. В каждом из этих следов страданий Шадир, казалось, видел нечто новое, нечто, что преображало привычные черты слуги.
— Безнаказанная жестокость! — с ухмылкой произнёс тот, лишь одним своим голосом пробудив новую волну отчаяния и стыда на лице Наима. Юноша хотел отвернутся, скрыть своё испачканное чужими руками тело и лицо, но сил противится у него не было.
— Будучи желанным, не раз можно оказаться в грязных руках.
— Ш… Шадир… — с дрожью позвал Наим.
— И кто же сможет тебя защитить от подобной участи? — произнёс он низко и бархатно, предвещая, что подобное унижение может повториться. Но Наим не желал этого. Он не хотел вновь испытать тот леденящий страх, ту жгучую боль и всепоглощающее унижение, что ощущал сейчас. Казалось, к телу подкралась паника, холодная и липкая, руки задрожали, будто их уже схватили грубые, мозолистые пальцы, оставляя синяки на нежной коже. Слезы, горячие и горькие, защипали глаза, превращая мир в расплывчатое пятно, и даже голос был готов сорваться на отчаянный, надрывный крик. Верно, никто не защитит слугу, безвольно униженного и осквернённого, в этом была истина, что нёс Шадир, подобно приговору, высеченному на камне.
Вопреки всем правилам, хрупкому этикету дворца, и установленным, незыблемым порядкам, Наим позволил себе показать, что нуждается в защите. Он протянул дрожащие руки к сыну фараона, сжав пальцами тонкую, прохладную льняную ткань, и уткнулся лицом в его грудь, ища спасения в этом неожиданном прибежище. Губы с дрожью, касались кожи Шадира, а мокрые от слез глаза, полные отчаяния, оставляли на обнаженной груди, где билось сильное сердце, свои следы.
Казалось, Наим прижался к нему как котенок, боящийся всего мира, от которого его мог защитить лишь этот высокий, сильный парень. Шадир с ухмылкой, полной гордости и предвкушения, коснулся макушки слуги, пригладив темные, шелковистые локоны, что выбились из тугой косы, будто совершая некий древний ритуал, принимая в свои руки дрожащий, хрупкий цветок, готовый увянуть.
— Правильное решение! — с нескрываемым удовлетворением произнёс Шадир. Он уже показал, кто здесь хозяин, показал свою силу и нетерпение. Теперь же пришло время даровать и защиту после того, как сломал волю Наима. Для этого Шадир разыграл настолько грязную, подлую партию, что буквально вырвала из Наима последние силы, оставив его опустошенным. Но результат был оправдан. Жестокий и хладнокровный третий наследник фарана, чьи амбиции были безграничны, не мог не наслаждаться этим моментом, предвкушая полное подчинение, и свою победу.