Глава 10
После произошедшего, было принято решение временно вернуть Наима к обязанностям младшего слуги. Дворцовые порядки требовали, чтобы все обитатели соответствовали своему окружению. Так, на время восстановления, юношу вернули в привычную для него обстановку.
Старший слуга, словно путеводная нить, вел Наима по коридору. Юноша молча следовал за ним, ощущая ноющую боль во всем теле. Его глаза, опухшие от слез, были устремлены в пол. Синяки, застывшие на плечах, шее и ногах, были явным свидетельством недавнего насилия, бросаясь в глаза каждому встречному. Но Наим, казалось, не замечал их. Он лишь изредка поднимал взгляд на идущего впереди, пока наконец из его разбитых губ не вырвался вопрос.
— Зачем?!
— Что ты от меня хочешь услышать? — с ледяным спокойствием спросил парень. Но Наим ждал ответа, ведь именно этот человек, с его безупречной выправкой привел его в комнату стражи, отдав распоряжение, которое казалось лишь стечением обстоятельств. Но Наим, словно на подсознательном уровне, был уверен в обратном, чувствуя тонкую паутину интриг, сплетенную вокруг него.
— Ты же специально… это сделал, — пояснил Наим. На мгновение показалось, что плечи проводника, облаченные в белое одеяние, напряглись, словно под тяжестью невысказанного признания. Но он не стал ни отрицать, ни подтверждать, лишь его взгляд, острый и проницательный, задержался на Наиме чуть дольше обычного, прежде чем снова стать непроницаемым.
Покинув территорию внутреннего двора, где воздух был напоен ароматами цветущих роз и тихим шелестом листвы, слуги оказались во внешнем, где их уже встретили. Начальник младшей прислуги, мужчина с резкими чертами лица и проницательным взглядом, сразу приметил идущих к нему парней. Но стоило его колкому взору замереть на Наиме, как брови хмуро сошлись на переносице, будто он увидел нечто неожиданное.
Без каких-либо обмененных фраз, слуга высшей ступени, чья фигура казалась высеченной из камня, передал Наима мужчине, и молча отправился по своим делам. Начальник прислуги ничего говорить не стал, он лишь одним своим взглядом, полным легкого раздражения, понял причину произошедшего, но не решил углубляться в детали, предпочитая действовать по обстоятельствам. Мужчина молча развернулся, и направился в глубь дворцового коридора. И Наиму ничего не оставалось, как последовать за ним, чувствуя нарастающее напряжение и предвкушение чего-то неизбежного.
Пройдя через просторный двор, они углубились в сад фараона, направляясь к одному из скромных храмов, что находились за пределами дворцовых стен. Наим, совершенно не представляя, куда его ведут, не выдержал и нарушил царившую вокруг тишину.
— Вы накажете меня? — вопрос сорвался с губ юноши.
— Считаешь я должен это сделать? — задал начальник прислуги встречный вопрос. Краем глаза заметив его поникшее, осунувшееся лицо, мужчина тут же нахмурился, а его брови сошлись на переносице.
— Не принимай случившееся близко к сердцу, подобное не раз происходит, — намекнул мужчина. Но с его словами Наим был не согласен. Внутри него поднималась волна возмущения, смешанного с отчаянием. Это было не просто «случается». Это было неправильно. Неправильно, что крепкие мужчины, стража фараона, облаченные в броню и несущие власть, могли так обойтись с невинным, беззащитным слугой. И Наим знал, что он не единственный, кто столкнулся с этой несправедливостью, чье достоинство было растоптано.
— Безнаказанность значит! — прошептал Наим. Но мужчина лишь молча продолжал идти вперед, пока перед ними не возникло строение с каменными ступенями. У самого входа Наим заметил Абиля. Начальник прислуги замер, окинув того оценивающим взглядом, и, кажется, заметно напрягся, вновь оглядев Наима.
— Абиль проводит тебя в храм, пройдёшь лечение и вернёшься к работе, — распорядился начальник прислуги. Наим не ответил, да и от него не требовалось ответа. Отдав указания, мужчина повернул обратно во дворец, а Абиль тем временем уже подошел к юноше.
— Наим, что случилось? — спросил он глядя на синяки и ссадины, застывшие на теле юноши.
— Ничего!
— Не молчи, за такое люди должны понести наказание, не спускай этого с рук, — настаивал Абиль. Но тот не желал придавать дело огласке. Да стражу могли наказать, но следовало сначала доказать их причастность к случившемуся, а для слуги это было проблематично.
В Древнем Египте, где вера и медицина тесно переплетались, существовали удивительные места — храмы, служившие не только обителями богов, но и настоящими центрами исцеления. Эти храмы, посвященные богам-целителям, были неотъемлемой частью грандиозных храмовых комплексов. Однако, как и во многих аспектах жизни того времени, доступ к этим целительным местам различался в зависимости от социального статуса.
Для знати и высокопоставленных лиц эти храмы представляли собой величественные сооружения, полные жизни и заботы. Но для простых слуг и стражи, чья жизнь была далека от роскоши, эти места выглядели иначе. Высокие, внушительные двери вели в тихие, порой даже мрачные коридоры, указывая путь в разные части храма.
В одной из таких частей оказывали помощь простым слугам, тем, кто трудился на благо дворца и его обитателей. В другой же находили утешение и исцеление стражники, оберегавшие покой священных стен. Здесь, в этих более скромных, но не менее важных помещениях, не было места жрецам. Главным человеком, следившим за работой «суну» — врачей-практиков общего профиля, был один из самых опытных и уважаемых специалистов.
В одну из таких комнат Абиль и направил Наима. Парень шел за ним, будто погруженный в свои мысли, не замечая ни мрачных стен, ни колонн. Даже когда мимо прошли суну в чистых льняных одеждах, его взгляд оставался отсутствующим. И вот, когда перед ними оказалась нужная дверь, Абиль замер, внимательно изучая Наима, будто пытаясь что-то прочесть в его глазах
— Тотэй тоже переживает за тебя.
— Что? Тотэй? — наконец подал голос Наим. Прежде чем ответить, Абиль открыл дверь небольшой комнаты и пропустил парня внутрь. Как только Наим переступил порог, его взгляд сразу упал на простые кровати с аккуратно застеленным белым бельём. Каждая из них была отделена друг от друга лёгкими занавесками из тюля, за которыми едва различались человеческие силуэты. И один из этих образов особенно привлёк внимание Наима.
— Тотэй! — позвал он, направляясь к одной из кроватей. Подойдя ближе, Наим застыл в ужасе и шоке, внимательно осматривая слугу. Тотэй лежал на животе, лицом в подушку. Его обнажённая спина была покрыта багровыми полосами — глубокими, кровоточащими ранами от ударов плети, которые тянулись от шеи до поясницы. Кожа опухла и воспалилась, местами покрылась тёмными синяками и свежими ссадинами. Некоторые порезы были настолько глубокими, что сквозь них проступала поблёскивающая кровь, а края ран были неровными и распухшими. Рубцы, словно выложенные рубинами линии, ярко выделялись на белоснежной коже юноши, свидетельствуя о прежних мучениях и боли.
— Что случилось Тотэй? — в ужасе спросил Наим. Вот только в место ответа тот лишь хмуро и измученно взглянул на парня, будто оценивая его самого.
— А с тобой? — хрипло спросил юноша. Но ответа от Наима не последовало.
— Ну, что у вас тут? — прозвучал голос суну, и парни тут же обратили внимание на подошедшего мужчину. Наим, не зная, что сказать, просто молча занял одну из кроватей, пока Тотэй не проронив ни слова отвернулся. Было совершенно очевидно, что ни он, ни Наим не горели желанием рассказывать о том, что произошло. И это молчание лишь усиливало напряжение, оставляя между ними еще больше вопросов, которые так и остались без ответа.
***
Держа в руках потёртый пергамент Шадир, чьи пальцы, украшенные массивными перстнями с тусклыми самоцветами, бережно касались хрупкой поверхности, занял привычное место на своей просторной лоджии. Отсюда открывался вид на раскинувшийся внизу двор, но взгляд Шадира был прикован к древним иероглифам. Его глаза, глубокие и проницательные, как два янтарных омута, пробегали по выцветшим знакам, что складывались в письма, хранящие тайны минувших эпох. Казалось, он был полностью поглощён этим чтением, пока на лоджию не ступила чья-то нога, нарушив торжественную тишину.
Шадир не видел, кто решил потревожить его уединение, но почти сразу, не отрывая внимания от пергамента, обратился к нежданному гостю, что уже склонился в знак уважения.
— Говори! — прозвучал его голос, ровный и властный, как всегда.
— Я отвёл его в храм, сейчас им занимается суну, — проговорил голос за спиной, принадлежавший молодому человеку в скромной, но опрятной одежде.
— А стража? — задал новый вопрос Шадир, продолжая вчитываться в пергамент, словно каждое слово на нём было ценнее жизни.
— Я дал им понять, чтобы не распространялись, — пояснил парень. — Им было ясно сказано, что молчание — золото.
Получив нужные ответы, Шадир будто призадумавшись замолчал. Его брови слегка нахмурились, а взгляд стал ещё более сосредоточенным. Слуга, почувствовав, что его господин не собирается продолжать разговор, позволил себе поднять взгляд на знатную особу. Шадир расположился на кушетке, окутанный лёгкой дымкой вечернего воздуха, его фигура, облачённая в белоснежные, дорогие одежды, казалась воплощением спокойной силы и мудрости. Свет от факелов, мерцающих внизу, лишь подчёркивал благородные черты его лица, освещая острый профиль и задумчивое выражение.
— Разрешите спросить украшение дворца?
— Говори! — голос Шадира звучал пресно, как пыльный воздух пустыни, но слуга, стоящий перед ним, уловил в этой монотонности скрытое, как змея в песке, раздражение.
— Почему вы поручили это задание мне? — осмелился спросить слуга.
— Хочешь узнать, почему я подставил тебя, а не себя? — в голосе Шадира появилась сталь, холодная и острая, как лезвие обсидианового кинжала. От этих слов слуга вздрогнул всем своим телом, будто его пронзил ледяной ветер. Он предпочел промолчать, затаив дыхание, чтобы не навлечь на себя еще больший гнев наследника фараона, чьи глаза сейчас горели недобрым огнем.
— Свободен! — приказал Шадир. Слуга, низко поклонившись, словно пытаясь стать невидимым, поспешил удалиться, так и не получив ответа на мучивший его вопрос. Как только его шаги затихли в коридоре, Шадир с досадой, будто отгоняя назойливую муху, швырнул пергамент на пол. Скомканный лист бумаги с глухим стуком упал на мрамор, привлекая внимание служанки, чьи глаза, как два темных омута, внимательно наблюдали из тени колонны.
— Что-то не так украшение дворца? — почтительно спросила она, с настороженностью.
— Самина, он слишком любопытен, — намекнул Шадир, и его взор, острый и пронзительный, скользнул по ее лицу. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять его недовольство, и предчувствовать, что предстоит сделать. Самина лишь покорно поклонилась, ее лицо оставалось непроницаемым, как маска, и растворилась в тени, не задавая лишних вопросов, как призрак, исчезающий в ночи.
Едва дверь женщина скрылась, как на лоджии появился новый посетитель. Этот, в отличие от предыдущего, не стал церемониться, а демонстративно прошествовал мимо лежанки Шадира, нарочно желая привлечь его внимание. Дойдя до каменных перил балкона, Яфеу тут же устремил взгляд в небо, где уже начали проступать первые звезды на фоне угасающего солнца.
— Если тебя кто-то обидел, я сверну ему шею, — внезапно произнес Шадир, заставив Яфеу обернуться. Взгляд парня скользнул по хищному лицу брата, но столкнулся лишь с его дразнящей ухмылкой. Сам же Яфеу, казалось, был слишком подавлен, чтобы как-либо отреагировать. Тогда, не говоря ни слова, он протянул брату конверт, чем немало его удивил, и Шадир с легким недоумением протянул руку к заветному клочку бумаги.
— Это что признание в любви?
— Прочитай, сразу настроение поменяется, — пояснил Яфеу, но Шадир уже принялся читать красивый ровный текст. По мере того, как он вникал в содержание, его лицо стало живым зеркалом эмоций. Сначала на нем промелькнуло легкое недоумение, затем удивление, сменяющееся чем-то вроде недоверия. Брови его то взлетали вверх, то хмурились, а уголки губ то приподнимались в едва заметной усмешке, то опускались в задумчивости. Он перечитывал некоторые строки, будто не веря своим глазам, пока, наконец, не добрался до финала.
— Это правда? — уже более строго спросил он.
— Похоже на то.
— Вот это будет веселье когда Каир узнает, — внезапно усмехнулся Шадир, и эта внезапная, почти детская радость, прозвучавшая в его голосе, удивила Яфеу. Он недоуменно скрестил руки на груди, а его лоб покрылся легкой морщинкой.
— Ты, что задумал сказать ему?
— А почему нет? Это же такое событие, Нэахим возвращается, радость не иначе, — Шадир рассмеялся от души, и откинулся назад, с каким-то предвкушением.
Но Яфеу было не до смеха. Прибытие второго сына фараона, явно не было случайностью. Это было тщательно спланированное событие, и присутствие всех четверых наследников в этих стенах, в это время, предвещало недоброе. Яфеу прекрасно знал о напряженных, почти враждебных отношениях между вторым и первым братьями. Он уже предвидел неизбежный конфликт, бурю, которая разразится, как только эти два могущественных человека пересекутся. И сейчас, глядя на ликующую усмешку Шадира, Яфеу чувствовал, как холодное напряжение начинает сковывать его сердце.
— Не переживай, они перегрызут друг другу глотки ещё до того, как Нэахим встретится со мной.
— Может и так, только победителя мы не выявим, — уже холодно заметил Яфеу. При виде его нежного, но в то же время удивительно серьезного, почти детского лица, Шадир, отложив письмо медленно поднялся с мягкой, но уже немного промятой лежанки. Двинувшись в сторону младшего брата он тут же коснулся его макушки, ощущая под пальцами шелковистость волос, приглаживая темно-русые, слегка взъерошенные пряди.
— Не переживай за меня! — проговорил он мягко, почти ласково, контрастируя с обычным тоном.
— Да сдался ты мне больно, просто… мы редко можем поговорить все вместе, — напомнил Яфеу отведя взгляд в сторону дворца.
— Склоки и ругань между нами это норма, и всё это прекратится стоит кому-то занять трон отца.
— Будь осторожен, сам знаешь на что способен Нэахим, — намекнул он, и отстранился. После юноша покинул Шадира, и вскоре шаги затихли где-то за тяжелыми, бархатными занавесками, оставив брата с озвученной новостью. И лишь тогда, когда тишина окончательно окутала его, как мягкое одеяло, Шадир позволил себе снять с лица свою привычную ухмылку, которая теперь казалась маской, скрывающей истинные чувства.
— Я стравлю их раньше, чем они думают, — дал парень себе слово, косясь на оставленное братом письмо.
Стоило стемнеть, как огромный, величественный дворец фараона опустел. Золотые факелы, еще недавно освещавшие пышные залы, теперь бросали дрожащие отблески на мраморные полы, создавая причудливые тени. Остались лишь слуги, что сновались туда сюда, заканчивая свою работу. Одним из них был парень, что удачно выполнил поручение третьего наследника, но удачно ли? Может и так, но Шадир не прощал ошибок, и когда слуга остался один в пустом дворцовом коридоре, где воздух был пропитан запахом благовоний и древней пыли, он сразу попался в руки стражников.
— Что вы делаете? Отпустите… прекратите… — кричал он, ища спасения в безмолвных тенях, пытаясь совладать с мужчинами, чьи крепкие руки сжимали его с неумолимой силой. Но его голос исчез так же, как и появился. И лишь холодные, длинные и зловещие, дворцовые вырезки, изображавшие сцены триумфов и жертвоприношений, давали понять, что значит впасть в немилость самому хладнокровному и жестокому сыну фараона.