Глава 8
Новый день ознаменовал начало учебы в роли слуги второй ступени. Наиму выдали свежевыстиранный, белоснежный синдон, который приятно холодил кожу, и даже плотный пояс, туго обхватывающий талию и придающий ощущение собранности. Начальник прислуги, высокий мужчина с суровым, но справедливым лицом, с самого утра, закончив распределение обязанностей, повел парня в западное крыло. Наим уже бывал в окружении этих стен, где воздух был пропитан запахом полированного мрамора и старой бумаги, но лишь сейчас заметил прислугу среднего ранга, что сновала между коридорами и колоннами. Обстановка слегка отличалась как аурой, более деловой и напряженной, так и незнакомым чувством тревоги. Наим чувствовал, что его ведут не для того, чтобы показать новые обязанности, а чтобы ткнуть носом в весьма заметную разницу между нижним и средним уровнем слуг, подчеркивая его собственное положение в этой сложной иерархии.
Наим шел по пятам за начальником прислуги, неотрывно следя за спиной мужчины, словно за путеводной нитью в лабиринте дворцовых коридоров. Уши ловили каждое слово, каждый нюанс интонации, стараясь запечатлеть в памяти все детали касательного новых задач.
Начальник, жестикулируя и указывая на залитые светом лоджии, где виднелись изящные статуи, на пышные покои знатных господ, украшенные гобеленами, и на другие помещения, где кипела невидимая жизнь, подробно объяснял, какие именно дела теперь будут входить в его обязанности. Это было не просто перечисление, а настоящее посвящение в тайны управления дворца.
— Надеюсь ты понимаешь, что твоя повышенная должность подразумевает больше ответственности?
— Да начальник! — робко ответил Наим.
— Твои обязанности — это уборка лоджий, стирка, выполнение поручений от личной прислуги знати, уборка купален и их наполнение, — начал перечислять мужчина. Однако, как только прозвучало слово «стирка», холодный сквозняк пронесся по телу Наима. Это слово, знакомое до боли и вызывающее лишь глухую ненависть, заставило его брови непроизвольно сойтись на переносице. В голове мгновенно развернулась ужасающая картина: бесконечные, уходящие за горизонт горы грязного белья, пропитанного запахом пота и чужих жизней. От одной лишь мысли об этом, о бесконечном перебирании, о мозолях на руках, его плечи судорожно дернулись, будто пытаясь отстраниться от нежеланного, гнетущего воспоминания.
— В услужении сынов фараона личные прислуга пользуется приоритетом. Старших и занимающих особые обязанности всего трое, с ними ты ещё встретишься.
— Мне выполнять из поручения? — решил уточнить Наим.
— Верно, считай, что ты исполняешь саму волю благородных детей нашего повелителя, без каких-либо отказов и упрёков, — будто предупреждая произнёс начальник прислуги. Мужчина остановился на одной из террас, чья закругленная форма балкона выходила прямо во двор. Окинув взглядом окружающее пространство, он сразу же заметил Наима, который терпеливо ждал дальнейших распоряжений по своим первым рабочим задачам.
— Приберись здесь!
— Хорошо, — кивнул парень, и уже был готов двинуться вперёд, как пристальный взгляд начальника прислуги его остановил.
— Запомни хорошенько парень, всё что услышишь и увидишь, занимая должность среднего слуги, должно остаться при тебе, — предупредил тот. Уловив в его голосе нотки предосторожности Наим неосознанно напрягся. Но спорить или возражать не стал и кивнув мужчине, принялся выполнять указания.
Разобрав и расположив мягкие, бархатистые дорогие подушки на широком, удобном диване и изящном кресле, Наим поправил полупрозрачные белоснежные тюли. Уложив мягкий, с замысловатым восточным узором ковер в приятной цветовой гамме, и протерев гладкие, прохладные перила балкона, парень занялся оформлением резных, отполированных до блеска деревянных столиков. Вазы с сочными, спелыми фруктами, кувшины с освежающими, ароматными напитками, и блестящие, искусно выполненные благовония заняли свои привычные места. Наим и не предполагал, что обустройство террасы для отдыха важной персоны, может быть столь увлекательным, и интересным. Правда до тех пор, пока не появился тот, кого Наим не ожидал увидеть в столь раннее утро.
Территорию террасы переступил Каир, старший сын фараона, высокий, статный, с гордо поднятой головой, что почти сходу обвел пространство своим холодным, оценивающим взглядом. Опустившись на колени, Наим поспешно поклонился благому сыну, в знак уважения, но не смог скрыть своего удивления к его внезапной персоне.
Каир, чье лицо было непроницаемой маской, лишь равнодушно покосился на слугу, но его взгляд тут же скользнул дальше, не задерживаясь на фигуре Наима. Он прошел к небольшому, утопающему в мягкости диванчику, обитому бархатом цвета вечернего неба, и опустился на него. Взор мужчины устремился вдаль, туда, где на фоне пылающего рассвета величественно возвышались силуэты древних пирамид, как стражи вечности.
В этот момент Наим почувствовал, как его охватывает беспокойство, похожее на легкую дрожь. Работа была закончена, но без разрешения мужчины он не смел даже пошевелиться, оставшись прикованным к полу. Мысль о том, что Каир, погруженный в свои мысли или созерцание вечности, мог просто забыть о присутствии слуги, пронзила Наима, заставив его нервничать всё сильнее, ощущая, как напряжение сжимает горло.
— Принеси мне хурму! — вдруг с холодом приказал благой сын. Понимая, что слуг, кроме него самого, поблизости нет, Наим постарался собраться с мыслями. Его сердце колотилось в груди, а ладони вспотели от нервного напряжения. Не спеша поднявшись с колен, но не взглянув на мужчину, чьё присутствие ощущалось как тяжёлый, давящий груз, юноша направился выполнять своё второе поручение на новой должности.
Под чувством напряжения и волнения, которое сковывало его движения и заставляло дыхание сбиваться, Наим достаточно быстро добрался до кладовой. Вот только стоило ему найти плоды непривычного фрукта, которые лежали в плетеной корзине, словно драгоценные камни, как бурлящее волнение сменилось разочарованием. Слуга впервые видел подобные плоды, их форма была незнакомой, а аромат совершенно чужим, и незнание того, как их преподнести благому сыну, чтобы это было достойно и не вызвало неодобрения, вызвало напряжение во всём теле.
Каждый мускул его худощавого тела напрягся, словно струна. Но как только парень погрузился в раздумья, взгляд застыл на причудливых плодах, а ум лихорадочно искал решение. Но эта нерешительность привлекла внимание Абиля, чьи шаги, бесшумные и уверенные, раздавались в тишине коридора, проходя мимо кладовой.
— Наим?! — позвал тот, заставив парня вздрогнуть. Наим резко обернулся и сразу встретился с вопросительным взглядом слуги, что уде оказался в кладовой.
— Ты чего?
— Абиль… ну я… — парень запнулся, явно не зная, как ответить на заданный вопрос. Но Абиль, с его удивительной проницательностью, сразу уловил его затруднение. Не произнеся ни слова, он решил прийти на помощь. Наполнив изящную позолоченную вазу спелой хурмой, он позвал Наима за собой.
Вместе они покинули прохладу кладовой и вышли на залитую солнцем веранду. Там Абиль, будто искусный художник, принялся за работу. Тончайшими, почти невесомыми пластинками он счищал кожицу с диковинных фруктов, ловко орудуя лезвием ножа. Его движения были так же точны и грациозны, как движения писаря, выводящего витиеватые строки своим пером, говоря о мастерстве и усердии его обучения.
— Я думал только личные слуги наследников могут прикасаться к еде и фруктам, — признался Наим.
— Нет ведь их обязанности отличаются от наших.
— Почему?!
— Они как доверенные лица или советники для знати, всегда следуют по пятам и выполняют более ответственные поручения, — рассказал Абиль очистив один плод спелой хурма. Парень положил фрукт в вазу и взялся за второй, так же аккуратно срезая тонкую шкурку обнажая спелую мякоть.
— Поэтому во дворце фараона лишь трое слуг удостоились места подле благородных сынов.
— И, что мне делать после того, как я отнесу фрукты? — решил спросить Наим.
— Хочешь помочь мне наполнить купальни? — предложил Абиль и конечно не получил отказа. Когда хурма была очищена, а блестящая, как полированное золото, мякоть плодов источала сладкий аромат, Наим не спеша понёс её на террасу. Однако стоило ему приблизиться, как резкий, словно удар бича, холодный властный голос Каира прогнал мурашки по всему телу слуги.
— Я распоряжусь, чтобы их наказали! — проговорил мужчина. Лишь после Наим заметил личного слугу благого сына, стоящего подле своего господина. Его лицо было холодным и сдержанным, но в глазах читалось напряжение, отражающее серьезность момента. Диалог явно был важный, поэтому начальник прислуги и велел помалкивать и не распространяться об услышанном.
С тяжелым вздохом и дрожащими руками Наим вошёл на террасу и замер, как статуя, привлекая к себе внимание личной прислуги Каира. Как только тот смерил его взором, оценивающим и пронзительным, Наим, дождавшись едва заметного, но властного жеста руки, двинулся к столику. Поставив вазу с очищенными плодами хурмы рядом с Каиром, Наим сразу привлёк его внимание.
Мужчина смерил парня холодным взглядом, в котором читалось недовольство и что-то ещё, неуловимое, но тревожное, а тот, не поднимая головы отступил на несколько шагов назад, будто пытаясь раствориться в тени. Стоило во взор старшего сына фараона попасть золотому браслету на руке молодого парня, и знакомому порезу, тонкой, но отчетливой линии на нежной коже, как его брови нахмурились.
— Как тебя зовут? — спросил Каир с легкой ноткой интереса.
— Наим!
— Стал прислугой среднего звена, и по чьей же милости? — снова спросил мужчина. Наим замер, словно пойманный врасплох. Его пальцы, тонкие и нервные, непроизвольно сжались, сминая прозрачную, ткань своего одеяния. Он был наслышан о сложных, запутанных отношениях между сыновьями фараона, и не ожидал такого прямого и, казалось, обвиняющего вопроса от старшего из них. Этот человек, первый претендент на трон, чья осанка излучала уверенность и власть, пользовался таким же уважением, как и сам фараон. И сейчас, в тишине просторной террасы, промолчать было бы непростительной дерзостью, равносильной вызову.
— Украшение дворца, одарил меня своей благосклонностью, — вкрадчиво ответил Наим, не поднимая головы. Однако упоминание третьего сына фараона, словно тень, скользнуло по воздуху и не осталось незамеченным. Каир, чье лицо обычно выражало спокойную уверенность, нахмурился, а взор, холодный и острый, словно клинок, оценил юношу.
Но Наим, покорно следуя вековым нормам дворцового этикета, продолжал стоять, не смея поднять глаз, будто ожидающая приговора. Вскоре, интерес Каира угас, подобно догорающей свече, и он вновь обратил свое внимание на величественные, молчаливые пирамиды. Заметив это, личный слуга старшего наследника, человек с непроницаемым лицом, сделал едва уловимый жест, едва заметное движение пальцев, призывающее Наима удалиться. Юноша, не произнеся ни слова, молча подчинился, и растворяясь в глубине дворцового коридора.
День, наполненный хлопотами и трудом, клонился к закату, окрашивая небо в багряные и золотые тона, которые лишь подчеркивали усталость Наима. Юноша, измотанный непривычной и тяжелой работой, медленно брел по прохладным, выложенным гладким камнем коридорам к комнатам слуг. Сегодня ему пришлось пройти гораздо больше обычного, ни разу не присев, словно он был не человеком, а неутомимым механизмом.
Замена тяжелых, расшитых золотом штор, которые казались неподъемными, смена белоснежного, прохладного постельного белья, наполнение массивных, украшенных резьбой купален теплой водой — все это вытянуло из Наима последние силы, оставив лишь гулкую пустоту в теле. Желание погрузиться в глубокий, забывающий обо всем сон было настолько сильным, что слуга, сгорбившись под тяжестью дня, даже не заметил, как мимо него бесшумно прошли стражники, пока не услышал знакомый, полный удивления голос.
— Наим?! — окликнул его кто-то, и этот звук, будто легкий ветерок, пронесся по его сознанию.
Наим обернулся, его взгляд, еще затуманенный усталостью, тут же встретился с изумленным лицом Хоатима. Стражник, с копьем в руке, стоял как изваяние, с неподдельным удивлением на лице. Он явно не ожидал увидеть слугу так далеко, в глубине дворца фараона, куда пройти имели доступ лишь слуги средней категории.
Но его недоумение сменилось любопытством, когда взгляд Хоатима упал на тонкую, белоснежную руку Наима, на которой, словно пойманная солнечная искра, замерло изящное золотое украшение. Стражник, не спеша, будто оценивая ситуацию, приблизился к уставшему слуге, с глухим эхом в тишине дворцовых коридоров.
— Ты попал в услужение знати?
— Нет, пока на середине, — устало признался Наим. Ответ слуги, конечно, удивил мужчину, но и вызвал улыбку на его лице. Он был рад этой неожиданной встречи, ведь внутреннюю часть дворца стражники патрулировали чаще чем внешнюю, где обитали слуги нижнего сорта.
— Устал?
— Да, с непривычки, — признался Наим.
— Я знаю одно интересное место, где можно отдохнуть, — намекнул стражник. Не получив ответа, он крепко сжал руку слуги, ощущая под пальцами хрупкость его запястья. Хоатим, с решимостью, запечатленной в глазах, повел Наима прочь из душного, пропитанного ароматами благовоний дворца, в сад фараона, раскинувшийся в самом сердце дворца.
Свежий ночной воздух, густой и наполненный ароматами цветущих лотосов и жасмина, тут же окутал их, принося долгожданную, почти осязаемую прохладу. Луна, огромный серебряный диск, повисшая над величественными, пирамидами, бросала на песок призрачный, мерцающий свет, превращая его в безбрежное, серебристое море, где каждая песчинка казалась крошечным бриллиантом. Они устроились на прохладной, гладкой каменной кладке искусно высеченного бассейна, чьи края были украшены замысловатыми узорами, повествующими о древних богах и героях.
Опущенные в прохладную, кристально чистую воду ноги Наима, нывшие от невыносимой усталости после долгих часов работы, словно обрели невесомость, погружаясь в ласковые объятия водной глади. Каждое движение воды вокруг лодыжек приносило облегчение, смывая тяжесть прошедшего дня, который, казалось, медленно, но верно начал отступать, уступая место спокойствию и умиротворению.
Хоатим присел рядом с парнем, и его силуэт четко выделился на фоне лунного света. Но стражник решил не погружать свои ноги в воду, предпочитая оставаться на твердой земле, как наблюдатель, погруженный в свои мысли.
— Помогает? — спросил стражник, косясь на обнаженные колени Наима, что выглядывали из-под прозрачной ткани синдона.
— Так прохладно.
— Вода лучший помощник от усталости, — решил заметить Хоатим, и был абсолютно прав. Наим сразу ощутил легкость, наполнившую тело, и, казалось, был готов полностью погрузится в кристальную воду, где смачивал свои ноги.
— Ты не представляешь как я рад, что ты попал во внешний двор. Но кто из господ принёс тебе в дар украшение?
— Какая разница? — сонно и тихо прозвучал вопрос Наима, и тут его голова, безвольно опустилась на плечо стражника. Хоатим замер, словно забыв, как дышать, а его сердце забилось учащенно, как пойманная врасплох птица. Ресницы Наима, длинные и густые, цвета темного шелка, прикрыли глаза, придавая лицу юноши вид обретенного покоя, который так контрастировал с бушующей тревогой в сердце Хоатима.
— Для него, как и для всех остальных, я лишь раб, — прошептал Наим, тихо чувствуя, как его неумолимо тянет в сон. Глядя на это невинное, нежное лицо, освещенное мягким лунным светом, Хоатим ощутил в себе что-то новое, странное, пробуждающееся, как цветок под лучами света. Он позволил себе коснуться плеча Наима, как будто касаясь хрупкого фарфора, а после притянул его ближе, словно боясь, что тот может потерять опору.
— Я так хотел прийти к тебе, но никак не ожидал, что ты сам окажешься здесь, в моих объятиях, — прошептал Хоатим прерывистым и нежным, как его прикосновение голосом. Он не мог отвести взгляда от безмятежного лица Наима, застывшего в спокойном, умиротворенном сне. Мягкие пряди темных волос, обрамляли его бледные, но такие умиротворенные черты, а губы были слегка приоткрыты, словно в тихом вздохе. Хоатим молчал, боясь нарушить эту хрупкую тишину, эту невесомую легкость, что окутала их обоих, как тончайшее покрывало.
Казалось, самое страшное, что могло случиться в этот момент — это грубое пробуждение Наима, резкий обрыв этого волшебного мгновения. Но нет. Было нечто куда более зловещее, пронизывающее холодом, несмотря на тепло объятий: янтарный, холодный взгляд Шадира, острый и пронзительный, как осколок льда, наблюдавший за этой безмолвной сценой с высоты темной, неприступной лоджии.
— Шадир! — позвал кто-то со спины, но парень, чьи мысли были полностью поглощены видом дворцового сада, где застыли фигуры, стражника и слуги, не обратил никакого внимания. Его взор, обычно холодный и проницательный, сейчас был прикован к этой замершей сцене, словно Шадир высматривал нечто большее, чем просто статичные образы. Сидевший рядом Яфеу, чьи тонкие черты лица обычно выражали легкую скуку или иронию, будто почувствовав надвигающуюся опасность, напрягся. Его глаза, цвета темного янтаря, поднялись на брата, и в них мелькнуло беспокойство, смешанное с интересом.
— Что-то случилось?
— Нет, но, вскоре случится, — с усмешкой ответил Шадир, и его губы изогнулись в хищной улыбке. Он поднес к губам винный кубок, украшенный тонкой золотой гравировкой, и сделал медленный, смакующий глоток. Слова, произнесенные с такой легкостью, заставили Яфеу насторожиться, но это было лишь малое отражение той невидимой, но ощутимой угрозы, что исходила от брата.
— Похоже, я показался слишком мягким, — проговорил Шадир, приобретая бархатные, но опасные оттенки.
— И для кого же, интересно? — с привычным сарказмом спросил Яфеу, пытаясь разрядить напряжение. Но в ответ брат лишь зловеще оскалился, обнажив ровные, белые зубы, как зверь, предвкушающий охоту.
— Нельзя позволять своим игрушкам забывать, где их место, — добавил Шадир, и его внимание снова вернулся к саду, но теперь в нем читалось не любопытство, а холодное намерение. Он сделал еще один глоток терпкого, темно-красного вина, которое, казалось, отражало цвет его глаз. Опустошив кубок до последней капли, Шадир небрежно бросил его на мраморный пол. Глухой, но зловещий звон прокатился по лоджии, как удар колокола, предвещающий беду. Звук эхом отразился от стен дворца, проникая в самые темные уголки коридора, и застыл в воздухе невысказанной, но ощутимой угрозой.