Глава 7
Привычное начало дня, казалось, было высечено в традициях под размеренным ритмом дел слуг дворца. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь резные окна, уже успели окрасить золотом пыльные узоры на каменных стенах, предвещая очередной день, наполненный привычной суетой. Вот только в этот раз произошла весьма заметная странность, нарушившая эту вечную гармонию. Начальник прислуги, человек, чья пунктуальность была легендарной, чьи шаги всегда звучали с предсказуемой точностью, вопреки своим привычным обязанностям исчез.
Утреннего распределения, этого незыблемого ритуала, где каждый слуга знал свое место и свою задачу, не было. Это стало настоящим ударом, поставившим слуг в весьма затруднительное положение. Конечно, разнообразие обязанностей во дворце было огромным — от полировки серебра до ухода за экзотическими растениями в оранжереях, от поддержания чистоты в бесчисленных залах до приготовления изысканных блюд. Но без контроля главного лица, без его твердого взгляда и четких указаний, все разбрелись кто куда, словно стая испуганных птиц. Они инстинктивно тянулись к самым простым, самым понятным заданиям, тем, что не требовали размышлений или ответственности.
Лишь Тотэй и Наим никуда не спешили. Они были как два острова спокойствия посреди этого внезапного хаоса. Устроившись на широких, прохладных ступенях, что вели в заднюю часть двора, к тенистым аллеям и тихим беседкам, парни сонно и скучающе глядели то на бескрайнее, лазурное небо, то на мелкий, золотистый песок, что окружал изящный фонтан. Без начальника прислуги, без его направляющей руки, их деятельность будто остановилась, замерла в ожидании. Как и для многих других слуг, что увидели в этой неожиданной паузе лишнюю возможность для незапланированного, сладкого отдыха.
— Похоже твоё проклятье сбылось, — вдруг проговорил Наим.
— Думаешь его и правда Осирис забрал?
— Кто знает? Может быть, — подёрнув плечами ответил парень. Вот только от его слов почему-то стало тяжело, и Тотэй измученно сдвинул голову на бок, обдумывая сказанное.
— Я, конечно, просил об этом, но не думал, что владыка загробного мира меня услышит.
— Скучаете детишки?! — внезапно раздался голос со спины. Одновременно Тотэй и Наим обернулись, и сразу бросили взоры на прислонившегося к стене коридора парня. Он приятно им улыбнулся, казалось даже чересчур нежно чем полагалось. Наим почти не отреагировал на его приход, как это сделал Тотэй, привычно скривив своё вечно недовольное молодое лицо.
— Ещё бесов нам не хватало! — прошипел юноша.
— Абиль, ты тоже без дела слоняешься? — спросил Наим. Тот удовлетворённо кивнул на заданный вопрос, но стоило взгляду его серых глаз зацепится за блестящее украшение на плече Наима, как парень удивлённо вскинул брови.
— Вижу ты воспользовался моим советом, — намекнул Абиль. Его слова тут же заставили Наима покосится на блестящий браслет, полученный от Шадира в дар. Прохладное золото приятно ложилось на кожу, но сейчас оно казалось скорее напоминанием о предстоящем пути, чем символом чести. Но особой радости парень не испытывал, прекрасно понимая, что для того, чтобы занять пост личной прислуги сына фараона, ему еще предстоит заполучить второй элемент этого парного украшения.
Каждое золотое изделие делалось для обоих рук, в точности повторяя друг друга. Для знати это значения не особо имело, а вот для слуг наоборот. Если по какой-то причине тебе дарят часть парного украшения, то это означает переход ко второй ступени служения. Если ты показываешь достаточно хорошие навыки и удостаиваешься внимания того, кто одарил тебя одним браслетом, он преподнесёт тебе вторую часть этого украшения. Так оба изделия, что оказывались на руках слуги, переносили его в полное расположение того, кто его одарил. Это было не просто украшение, а знак абсолютной преданности, видимое свидетельство того, что его жизнь теперь полностью принадлежала другому.
Но, как и во всем, здесь были свои подводные камни, таившиеся в тени. Если по какой-то роковой причине ты получал от кого-то ещё одно украшение, в момент, когда была часть другого, время становилось твоим злейшим, неумолимым врагом. Важен был лишь безупречный полный комплект, и тот, кто первым одарит слугу этим сокровищем, получал его в полное, безраздельное распоряжение. Однако знать, будучи известной своей изощренной любовью к жестоким играм, часто лишала несчастную прислугу всякого права выбора. Так жизнь слуги, его судьба, зависела от того, чья рука окажется быстрее в этой отчаянной гонке, и чья цель, чья жажда обладания, придется по душе тому, кто держит в руках нити власти.
— Знал бы во что влипну, молчал бы в тряпочку, — пояснил Наим с досадой.
— Не волнуйся, теперь мы с тобой будем чаще пересекаться, так что спрашивай не стесняйся, — пояснил Абиль.
— Абиль, а от кого ты получил свой браслет?
— Секрет, но могу похвастаться что проработал в шкуре низшего слуги всего три дня, — с гордостью заявил тот. Сказанное заметно удивило Наима, а вот Тотэй наоборот нахмурился ещё сильнее прежнего.
— Со смазливой рожей тебя и фараон заметит.
— Это что зависть? — с улыбкой подловил Абиль.
— Факт, что бог Ра переборщил с твоим самолюбием! — раздражённо буркнул Тотэй, вновь поймав в поля зрения улыбку этого человека.
***
Прохаживаясь вдоль величественного, но безлюдного коридора, Шадир со скукой оглядывал стены, расписанные замысловатыми, тысячелетними иероглифами и яркими, но потускневшими от времени рисунками. Каждый символ, каждая сцена казались ему одинаково неинтересными, словно застывшими во времени, отражая лишь его собственное уныние. По крайней мере, до тех пор, пока Шадир не заметил на одной из глубоких лоджий застывшую фигуру.
В темной одежде и плотной накидке, скрывающей очертания тела, но не выдающей возраста, достаточно юный парень, держа в руке пожелтевший от времени и истрепанный до ниток пергамент, что-то рисовал. Его пальцы, тонкие и ловкие, с удивительной точностью выводили черные линии, будто оживляя древние образы. Он был так сильно сосредоточен, что не замечал не пробивающегося сквозь высокие окна, ласкового солнца, не шелестящего за стенами, едва ощутимого утреннего ветра. Его лик, освещенный лишь тусклым светом, проникающим в нишу, и отражающим глубокую задумчивость, почти в одночасье развеял скучное утро Шадира, и тот двинулся к неожиданной персоне.
Когда третий наследник фараона ступил на мягкий, густой, и дорогой ковёр своими босыми ногами, ощущая под ступнями его бархатистую прохладу, Яфеу краем глаза заметил его присутствие. Его взгляд, обычно скользящий по окружающему пространству, на мгновение задержался на приближающейся тени, но тут же вернулся к работе. Но ничего не сказав, не желая нарушать тишину и покой этого уединенного момента, Яфеу продолжил заниматься своим делом, не желая отвлекаться.
— Утренние подарки бывают на столько приятны? — спросил Шадир, двинувшись к младшему брату. Сев на кушетку рядом с ним, парень тут же коснулся плеча Яфеу с интересом глядя в его хмурое сосредоточенное лицо.
— И, что же заставило тебя покинуть стены собственной обители? — с ухмылкой спросил Шадир.
— Каир! — холодно и не отрываясь от рисунка ответил юноша. На секунду Шадир напрягся, его плечи подались вперед, будто он пытался втянуть в себя воздух, пережёвывая озвученное имя, как горький корень. Но потом, с едва заметным, почти неуловимым движением, парень слегка отпрянул, всё же решив привлечь к себе внимание Яфеу. Поудобнее устроившись на обтянутой темно-бордовым бархатом кушетке, Шадир вытянул ноги, и, будто невзначай, положил голову прямо на колени Яфеу. Юноша перестал рисовать, отняв кристалл угля от пергамента и холодным, пронзительным, как зимнее солнце, взглядом посмотрел в лицо брата, что теперь безмятежно покоился на его ногах.
— И, чего он хотел? — скучающе спросил Шадир.
— Узнавал почему я не явился на пир.
— Вот пёс, старшенького включил? — спросил тот косясь на Яфеу. Однако юноша промолчал, вернувшись к своему пергаменту. Пока он не начал рисовать, Шадир протянул руку к его творению, и взявшись за край потянул к себе.
— Что рисуешь? — спросил он, глядя на черные узоры, выведенные угольными линиями.
— Цветы! — решил ответить Яфеу, вновь взглянув в лицо брата, что внимательно и с неподдельным интересом рассматривал еще незаконченный рисунок. Его взгляд, обычно острый и проницательный, сейчас смягчился, задерживаясь на тонких линиях и темных оттенках, которые Яфеу только начинал наносить. Многим их отношения могли показаться странными, даже немыслимыми. Яфеу, своим рождением буквально спустивший Шадира на последнее место к трону, мог бы стать поводом для очередной братской вражды, для яростной борьбы за власть. Они были полными противоположностями, и это знали даже слуги, шептавшиеся в коридорах.
Яфеу — замкнутый, отстраненный, вечно погруженный в свой внутренний мир, где царили тишина и размышления. Шадир же — обаятельный, с легкой, но опасной улыбкой, хладнокровный и расчетливый, хищник, выжидающий момент. Но слухи, как это часто бывает, не знали всей правды. Только братья носили истину, что именно эта пропасть между ними, эта полная противоположность, и стала той невидимой нитью.
— Красиво! — оценил Шадир вернув рисунок художнику. Забрав пергамент, Яфеу уже был готов продолжить вождения угольком кристалла по желтому холсту, но Шадир перевалившись на бок отвлёк его. Поудобней расположив голову на его коленях, он с улыбкой уставился на юношу в ожидании диалога, как кот требующий ласки.
— Не бери в голову его слова.
— Знаю, но ненавидеть его перестать я не могу, — с тем же холодом ответил Яфеу.
— И не надо. После того что он сделал, ненависть — это самое малое чего достоин Каир, — намекнул Шадир. Однако не став придавать значения его словам, Яфеу вновь вернулся к своему рисунку.
— Не двигайся, если напортачу распишу твоё лицо!
— Как скажешь! — с улыбкой произнёс Шадир замерев на коленях юноши, прикрыв еще сонные глаза.
***
Хмуро и гордо прохаживаясь с недовольным видом, начальник прислуги бросал брезгливый взгляд на рабов, что замерли перед ним на коленях. Молодые парни и девушки, скованные железными оковами, не смели даже поднять головы, пока так называемый смотритель не подходил к ним вплотную. Их лица были измождёнными, кожа покрыта следами грязи и усталости, а глаза — потухшими от страха и безнадёжности. Некоторые из них дрожали, сжимая губы, пытаясь скрыть боль и унижение, другие же, казалось, уже смирились с судьбой, безмолвно принимая своё положение. Чем дольше он осматривал новоприбывших, тем глубже хмурились его брови, выражая всё растущее недовольство.
Торговец, занимавшийся продажей рабов, замер, наблюдая, как начальник прислуги неспешно прохаживается туда-сюда, ожидая вердикта. В воздухе повисла напряжённая тишина ведь от его решения зависела судьба молодых людей и девушек, стоявших перед ним. Служба во дворце фараона или в руках простого люда, и каким будет исход зависело от начальника прислуги.
— Чем чаще ты привозишь рабов Алилим, тем они ужасней.
— Не привередничай, кто есть того привожу, — с раздражением буркнул торговец, скрестив руки на груди.
— У нас дворец, а не базар с мусором, — проворчал он, брезгливо оглядывая грязные головы и лица рабов. Его взгляд скользнул по рукам и ногам, где виднелись глубокие порезы — одни уже затянулись, оставив грубые шрамы, другие только начинали подсыхать, обещая стать такими же. Остановившись перед юношей и девушкой, начальник прислуги, поднес трость к их лицам, словно призывая поднять головы. Как только их глаза, полные злобы и страха, устремились на него, мужчина едва заметно повел бровью.
— Хорошо, заберу обоих.
— А ты скуп старик, с остальными что прикажешь мне делать? — с досадой спросил Алилим, обведя взглядом ещё восьмерых рабов.
— Это меня уже не касается, уведите их, — отмахнувшись дал тот распоряжение. Как только стражники приблизились то сняв оковы, с парня и девушки, подняли их с колен, и ухватив под руки повели прочь.
— Иди к казначею, пусть заплатит за товар, — распорядился мужчина, обращаясь к торговцу. Алилим, чье лицо обычно носило печать деловой сосредоточенности, нахмурившись, недовольно пожал плечами. Но, ничего не сказав, лишь с легким вздохом, который мог быть истолкован как смирение или скрытое раздражение, молча двинулся во дворец за обещанным вознаграждением.
Он уже не раз бывал в стенах дворца фараона, этого величественного сооружения из песчаника, где каждый камень, казалось, дышал историей и властью. Большая часть его товаров, изысканные ковры с замысловатыми узорами, резная мебель из ценных пород дерева и блестящие бронзовые изделия, служила украшением стен и покоев знати, добавляя роскоши и блеска их жизни. Иногда Алилим привозил ткани, тонкие, как паутина, и яркие, как закат, имея тесные связи с другими торговцами, чьи караваны пересекали пустыни и моря. Пару раз мужчина действовал как посыльный, добывая то, что просили знатные особы, приближенные к фараону. Ну, или как в этой ситуации, Алилим доставлял рабов — людей с потухшими глазами и покорными движениями, чьи судьбы были проданы за горстку монет.
Можно сказать, что большую часть слуг этого дворца, от молчаливых уборщиков до искусных поваров, торговец лично привёз, продав за горстку монет, которые едва ли могли обеспечить ему достойную жизнь. Но для него это был лишь бизнес, холодный и расчетливый, без каких-либо сантиментов, без тени сочувствия к тем, чьи жизни он переправлял из одной клетки в другую. Его взгляд был направлен вперед, на цель, на звон монет, а не на человеческие страдания.
Проходя по пышным, залитым светом дворцовым залам, Алилим вдруг услышал нежный, мелодичный голос. Обычно он не обращал внимания на посторонние звуки, предпочитая погружаться в свои размышления или оценивать обстановку, но сегодня, уставший и раздраженный, он почувствовал необъяснимое желание отвлечься на это приятное пение. Его взгляд невольно упал на внутренний двор, где замерли не только его шаги, но и все мысли.
В поле зрения оказался человек, ослепленный ярким солнечным светом. Его темные, волнистые волосы, густые и блестящие, ниспадали на плечи, а серые глаза, глубокие, как омут, смотрели куда-то вдаль. Улыбка была настолько прекрасна, что казалось, могла затмить само солнце. Алилим напрягся, увидев этого слугу, который выделялся на общем фоне, как волшебный странник, прибывший из другого мира.
Тонкая ткань его синдона, струилась к изящным ступням, обнажая их хрупкость, а пояс с парой небольших драгоценных камней, переливающихся всеми цветами радуги, обхватывал талию, подчеркивая стройность бедер. Алилим замешкался, пытаясь вспомнить, не встречал ли он раньше раба с такими же чертами. Но это лицо было ему незнакомо, как и журчащий голос, доносившийся из уст парня.
Но тут будто ощутив взгляд торговца на себе, Абиль обернулся. Его внимание тут же привлек высокий, широкоплечий мужчина, замерший посреди коридора. Он был облачен в одеяние из темно-синего, плотного шелка, украшенного тонкой серебренной вышивкой, которая, казалось, не подвластна вездесущему пустынному песку, оседающему на всем вокруг. Их взгляды встретились лишь на мгновение, но в этот короткий миг они будто обменялись частицей яркого, обжигающего солнца и мелких, золотистых песчинок, которые тут же осели на ресницах Абиля.
— Вам помочь? — спросил Абиль, обратившись к торговцу. Услышанное привлекло внимание не только незнакомца, чьи брови слегка приподнялись, но и Тотэйя с Наимом, что сидели на ступенях, притаившись за массивной, резной колонной. Их внимание полностью переключилось на мужчину, вместе с недоумением, отразившимся на их настороженных лицах. Но Алилим, с гордо поднятой головой и непроницаемым выражением глаз, не ответил на вопрос слуги. Он лишь отвернулся, словно не замечая присутствия Абиля, и двинулся в сторону южного коридора, прекрасно зная, какая узкая дорога ведет к казне фараона.
— Алилим?! — словно змей опасливо прошипел Тотэй.
— Похоже он, — неуверенно протянул Наим.
— Всё бы отдал, лишь бы врезать ему хорошенько, — с той же злостью, что сжимала его кулаки, вырвалось у юноши. Его можно было понять. Каждый, кого этот человек, силой притащил во дворец фараона, знал и помнил его. Помнил грубые руки, холодный взгляд и обещания, которые оборачивались рабством. Да, были и те, кто, наоборот, благодарил его за такой шанс начать новую жизнь, но таких было ничтожно мало, как редких цветов на выжженной земле.
Возможно, Абиль был одним из тех немногих слуг, кто никогда не встречал торговца будучи рабом. Поэтому, застыв у стены, его взгляд, обычно живой и сияющий, теперь был прикован к тому месту, где тот скрылся, пытаясь удержать ускользающую мысль, лицо и глаза мужчины, только что смотревшие на него совершенно незнакомо и необычно.
— Кто это? — спросил Абиль с интересом.
— Алилим, урод что поставляет во дворец рабов! Раз он здесь, значит скоро наши ряды пополнятся, — решил объяснить Тотэй.
— Абиль, а тебя не он привёз? — спросил Наим привлекая внимание парня, что столкнулся с ожидающими взорами собеседников.
— Сюда не все приходят, как рабы, и я тому подтверждение, — пояснил парень. Вот только его слова вызвали больше вопросов, чем ответов, и Абиль прекрасно понимал почему. В людях, даже в самых затравленных, заложено неукротимое желание свободы, и редко кто добровольно был готов идти в услужение, склоняя голову перед чужой волей. Конечно, иногда была резкая, отчаянная необходимость этой работы: высокая оплата, обещавшая хоть какое-то подобие лучшей жизни, предоставление жилья и пищи, которые казались роскошью, или обучение основным навыкам, дающее шанс вырваться из нищеты. И Абиль, похоже, был одним из тех немногих, кто променял свою свободу на служение каким-то людям, чьи мотивы оставались туманными.
— Абиль? — позвал Наим.
— Не важно, не берите в голову, — с улыбкой отмахнулся парень. На этой ноте он решил оставить парней, и не спеша скрылся в глубине дворца, оставив после себя лишь шаги босых ног на мраморном полу.
Рабство в Египте было самым настоящим проклятием для человека. Освободиться от этого клейма, от этой вечной тени, было непросто. Хотя службу во дворце, с ее блеском и суетой, старались не приравнивать к принудительному рабству, на деле разница была невелика, как тонкая завеса, скрывающая ту же самую реальность. Люди, словно марионетки на ниточках судьбы, беспрекословно выполняли приказы, их руки, часто мозолистые и усталые, занимались черной работой, а их умы были направлены на то, чтобы всячески угождать знати, чьи прихоти казались неисчерпаемыми. Любое неповиновение, малейшее неуважение, даже взгляд, не соответствующий ожидаемому, каралось сурово.
Так чем же отличались эти слуги от рабов, чья участь казалась столь безрадостной? Возможно, чистотой их одежд, которые, хоть и были скромными, но отличались от грубых рубищ рабов, и возможностью получать скудное, но все же жалование, которое позволяло им хоть как-то поддерживать свое существование? Или же тем, что с ростом мастерства, с оттачиванием навыков, они могли медленно, но, верно, продвигаться по службе, занимая места среди накожников, или среди доверенных лиц, чье слово имело вес? Да, это было отличие, значительное, дарующее иллюзию свободы и возможности, но в то же время и опасное, как лезвие, которое могло как возвысить, так и низвергнуть в бездну.