Глава 6
Наим и Тотэй, следуя вдоль прохладных, каменных стен, украшенных яркими, но слегка выцветшими от времени росписями, спешили приступить к своим утренним обязанностям. Слуги начинали свой день с раннего утра, когда первые тени еще цеплялись за углы, и заканчивали его далеко за полночь, когда единственным светом оставались тусклые огни факелов. Как только первые лучи солнца, золотистые и робкие, касались вершин пирамид, отбрасывая длинные тени на песок, начальник прислуги вывешивал новое расписание, тем самым распределяя слуг по своим местам. Однако сегодня расположение мест не радовало, особенно Тотэйя.
— Да пусть будет передан Осирису этот старикан! — скрепя зубами прошипел Тотэй.
— Снова стирка?
— Да, я похоже скоро сольюсь с самим Нилом от такой работы, сколько можно?
— Может он считает, что ты прекрасно стираешь? — решил предположить Наим. Однако его слова не подбодрили товарища, а наоборот огорчили. С досадой взглянув на свои руки, что уже полопались от частого контакта с водой Тотэй с тяжестью вздохнул.
— А ты вновь на кухне?
— Да, но с ножом я обращаюсь ещё хуже, чем с щеткой, — пояснил Наим опустив плечи.
— В последнее время, благодаря благому сыну, дел во дворце стало невпроворот. Как бы новых изменений не последовало, — проговорил юноша, задумчиво подняв взгляд. Его слова, произнесенные тихим, почти обреченным тоном, повисли в воздухе, будто пытаясь пробиться сквозь густую атмосферу дворцовых интриг к Наиму, который, казалось, совершенно не улавливал сути сказанного.
— О чём ты?
— Сейчас во дворце три сына фараона, и так обстановка накалена до предела, — наконец произнес Тотэй, со скрытой настороженностью. Он приковал к себе внимание Наима, и заметив полное непонимание на лице собеседника, понял, что тот не знаком с тонкостями придворной жизни.
— Не скажу точно, но все три особы не ладят друг с другом, не смотря на своё кровное родство.
— Почему?
— Благой и великолепные сыны, то есть первый и четвертый наследники, дети законной жены фараона с большим промежутком, — стал рассказывать парень, жестикулируя пальцами. Теперь же Наим слушал, не перебивая пытаясь полностью погрузится в его объяснения на ходу.
— Между ними второй наследник, так же дитя супруги фараона, что лишь год занимала этот титул.
— А Шадир? — решил уточнить Наим.
— Он сын наложницы. Хоть и идёт третьим по старшинству, но занимает последнее место в очереди на трон, — объяснил Тотэй с тяжелым вздохом. Пока Наим переваривал полученную информацию собеседник решил заполнить проблемы в сказанном.
— Каир старший, и не могу сказать, что его отношения со всеми ладятся. Даже с полнокровным младшим братом у них не всё гладко.
— Дворцовые интриги? — прямо спросил Наим.
— Да, но больше всех первый и второй сыны ругаются друг с другом, вечно споря и устраивая дискуссии, — заметил Тотэй. И правда, его слова были очень точны. Такая вражда между наследниками — явление почти повсеместное. Даже в обычных семьях сыновья, если отец занимал какое-то видное положение, готовы были на все, чтобы добиться его расположения, и унаследовать это место, порой прибегая к самым нечистоплотным методам.
После прощания пути молодых людей разошлись. Тотэйю предстояло погрузиться в долгий и утомительный процесс стирки, где его ждали горы грубой ткани, пропитанной запахом пота и пыли. А Наиму — провести весь день на кухне, в жарком, наполненном густыми ароматами царстве, где каждый уголок дышал кулинарными тайнами.
Едва слуга уловил тонкие, дразнящие запахи специй, смешивающиеся с насыщенным ароматом готовящейся еды, как тут же принялся за дело. Наим мыл посуду, снова и снова наведывался в прохладную, пахнущую травами и сушеными грибами кладовую за ингредиентами, чистил тяжелые, закопченные котлы и прочую утварь. К самому приготовлению изысканных блюд его, конечно, не допускали, доверив лишь монотонную, но необходимую работу — чистку овощей и фруктов, чьи яркие цвета и свежий запах лишь ненадолго отвлекали его от однообразия.
Однако парня постоянно отвлекали новыми поручениями, словно он был не слугой, а маленьким, юрким голубем, которого посылали то туда, то сюда. Вот и сейчас ему нужно было принести измельченное зерно для выпечки хлеба. Казалось, что за таким кропотливым, бесконечным трудом день уже близится к закату, окрашивая небо в багряные и золотые тона, но на самом деле он едва перевалил за полдень, и солнце еще стояло высоко, безжалостно паля сквозь высокие окна.
Устало разминая плечи, которые ныли от непривычной нагрузки, Наим брел по прохладному, выложенному камнем коридору, пока он не столкнулся со знакомыми лицами стражников. Он сразу узнал мужчин, с которыми пересекся во время царского пира, их взгляды были такими же настороженными и оценивающими, и они, похоже, тоже моментально узнали слугу, который на их глазах, под тяжестью своего неуклюжего волнения, разбил увесистый глиняный кувшин с дорогим вином.
— Кто это тут шастает? — с насмешкой заметил один из стражников, смерив парня холодным взглядом.
— Снова этот невоспитанный щенок, — подхватил второй. Они оскорбляли и унижали Наима не только словами, но и взглядами, полными ледяного презрения и отвращения. Но парень не отвечал, молча терпя все, что мужчины бросали в его сторону, будто впитывая их злобу, как губка впитывает воду. Его плечи были опущены, но спина оставалась прямой, в этом молчании была своя сила, своя тихая покорность, которая, казалось, только распаляла их.
Так было до тех пор, пока внимание стражников не привлек другой, бархатный, манящий голос, словно шепот ночного ветра, пронесшийся по их грубым мыслям. Они обернулись, и легкое негодование, привычное для тех, кто привык быть в центре внимания, застыло на их лицах, сменившись изумлением, когда перед ними возник необычный слуга.
Темные, густые волнистые волосы, будто отлитые из самой ночи, блестели шелком, обрамляя лицо с мягкими, приятными чертами. Серые глаза, глубокие и бездонные, отдавали серебром, отражая свет с такой нежностью, что казалось, в них можно утонуть. Его стройное, гибкое тело, облаченное в тонкий, полупрозрачный синдон, что с трудом мог скрыть прелести его фигуры, двигалось с грацией дикого зверя, но при этом излучало хрупкость. А улыбка… она была почти обескураживающей и легкой, что могла растопить лед в самых черствых сердцах.
— Чего же вы оскверняете свои губы столь грубыми словами?
— Абиль, вот так встреча! — с восторгом заметил один из стражников, расплываясь в улыбке.
— Такие сильные мужчины, а задерживаете низшего слугу, — будто с обидой заметил парень, встретившись с вопросительным взглядом Наима. Лишь соприкоснувшись с ним зрительным контактом Наиму вспомнилась та самая ночь. Ночь, когда Абиль прибывал в объятьях одного из стражников.
Холод пробежал по спине Наима, словно ледяной ветер, от этого внезапного, болезненного воспоминания. Он поспешно отвел взгляд, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи, пока Нобиль, что-то тихо говоря, провожал стражников. Наконец, когда мужчины скрылись, и тишина вновь окутала их, оставшись наедине они снова встретились глазами.
— Ты Наим? — спросил он с улыбкой. Парень же, не отвечая кивнул, и Абиль указывая в сторону коридора поманил его рукой. Ори двинулись к кладовой, сначала молча, а после Абиль оглядев спутника заговорил.
— Ты же уже видел меня? — спросил он. Наим промолчал, а тело непроизвольно напряглось, тем самым отвечая на вопрос, который повис в воздухе, густой и осязаемый. Но Абиль, с его спокойным, почти безмятежным лицом, казалось, совершенно не заметил его замешательства. Для него, видимо, такого рода отношение с мужчинами было чем-то столь же естественным, как дыхание, лишенным всякой неловкости.
Вновь повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом ткани и далеким эхом шагов. Только тогда, подняв взгляд, Наим увидел на плече Абиля золотой браслет, обвивший его руку крепким тонким кольцом. Это был знак слуги второй ступени — тех, кто не занимался грязной, изнурительной работой низших слоев, а выполнял бытовые и хозяйственные обязанности в роскошных покоях знати, где царил запах благовоний и дорогой кожи. Осознание этого факта, контраст между их положениями, заставило Наима почувствовать себя неловко, словно он оказался в чужой, слишком блестящей обстановке. И Абиль, конечно же, это уловил, скользнув глазами по лицу Наима с едва заметным пониманием.
— Ты в услужении знати? — решил узнать Наим.
— Что ты, я лишь слуга средней ступени, мелкие поручения и всё такое.
— Понятно! — произнёс парень. Они, не торопясь, словно наслаждаясь каждым мгновением, добрались до прохладной, пахнущей сушеными травами и древесиной кладовой. Наим тут же принялся доставать тяжелый мешок с зерном, и ловко орудуя старым, потертым деревянным ковшом, начал пересыпать золотистые зерна в глиняную чашу.
Абиль тем временем тонкими пальцами, выбирая самые сочные, налитые солнцем виноградины, аккуратно укладывал их в изысканную позолоченную вазу. Но даже это занятие, требующее внимания и утонченности, не отвлекло его от Наима. Точнее, от того, что привлекло его пристальный взгляд. Глубокий, алый порез, выглядевший совсем свежим на бледной, почти прозрачной коже парня, ещё не тронутой жаркими лучами солнца, резко контрастировал с его обычно невозмутимым видом.
— Дать тебе совет?
— Какой?! — уточнил Наим замерев над зерном.
— Если хочешь что-то поменять поднимись выше, — проговорил тот, с легкой улыбкой. Однако его слова не произвели на слугу не впечатления не удивления, лишь придали его лицу вопросительное выражение.
— Пока есть возможность, иди в услужение знати, а не то поздно будет.
— К чему ты клонишь Абиль? — с подозрением уточнил парень.
— Ещё одно повреждение твоей кожи и можешь забыть о том, чтобы променять грязь на золото, — намекнул Абиль, и в его словах была сама истина. Отбор слуг второй ступени был делом нешуточным: оценивали и навыки, и внешность. А для того, чтобы попасть в личные слуги знати, нужно было соответствовать еще более жестким критериям. Любой, даже самый незначительный изъян на теле мог стать непреодолимым препятствием на пути из низов. Абиль видел это и понимал, что это лишь начало — первый шрам из череды тех, что неизбежно появятся на его теле из-за этой работы.
— Прими это к сведенью, — улыбнувшись произнёс парень и взяв вазу с гроздями винограда покинул кладовую, а вместе с ней и Наима.
***
Тяжелый, надрывный вздох вырвался из груди Тотэйя, словно выбитый из него последними силами. С небрежностью, граничащей с откровенным раздражением, он швырнул в воду грязный, склизкий ком ткани. Брызги, холодные и неприятные, разлетелись по его лицу, но он их не заметил. Юноша, сидя на коленях, устало вскинул голову к самому солнцу.
— Да чтоб вас… — прошипел он сквозь стиснутые зубы, бросив косой, полный отвращения взгляд на гору грязного белья. Она возвышалась перед ним, как грязный, бесформенный холм, источающий затхлый запах. Выстирать всё это казалось задачей не из легких, а скорее непосильной ношей, способной сломить любого. Но выполнить свою работу было нужно, это был его долг, тяжелый и неотвратимый.
Пересилив ноющую усталость, что разливалась по всему телу, и тупую боль в натруженных руках, Тотэй вновь взялся за стирку. Но теперь, вместо гнетущей тишины, давящей на уши, его усилия сопровождала легкая, приятная мелодия, которую он насвистывал. Она тонкой нитью вилась в горячем воздухе, пытаясь заглушить ропот усталости и придать ему сил.
Но стоило парню непринуждённо засвистеть, как на одном из балконов, украшенном резными колоннами и увитом плющом, замерла величественная фигура. Это был Каир, чья осанка излучала властность, а лицо, обрамлённое тёмными, уложенными волосами, казалось высеченным из мрамора. Он отреагировал на мелодичный звук, и взор его янтарных, холодных глаз, напоминающих драгоценные камни, спустился вниз, к залитой солнцем площади, где слуга, не жалея кожи на руках, трудился в холодной воде, наполнявшей каменный бассейн.
Заметив, как благородный сын замер, слуга, шедший позади Каира, чья одежда была скромнее, но безупречно чиста, сразу же проследил за его взглядом. Вот только Каир не сказал ни слова, его губы остались сомкнутыми, а глаза не выражал никаких эмоций. Игнорируя дальнейшее насвистывание, которое теперь звучало тише, словно угасая, он двинулся вперёд, размеренно и уверенно.
Его путь лежал в дворцовый сад, настоящий оазис посреди раскалённого города. Здесь, среди пышной зелени, возвышались стройные, величественные пальмы, чьи раскидистые кроны создавали спасительную тень. В центре сада, словно сердце этого зелёного царства, журчал фонтан, а вокруг среди малого количества зелени, но на фоне красиво раскрашенных камней, создающих замысловатый орнамент, напоминающий древние узоры, Каир завидел юношу.
Молодой парень, чья юность была очевидна в его стройной фигуре, с короткими прядями темно-русых волос, непослушно спадающими на лоб, и сосредоточенным взором, сидел на низком каменном постаменте. Его взгляд был прикован к тому, что он держал в руках — плотный, слегка пожелтевший от времени пергамент. Он водил по нему угольным кусочком, словно дирижёр, выводя странные, замысловатые узоры, которые казались частью какого-то неведомого языка.
Не смотря на палящую жару, которая заставляла даже тени казаться живыми, парень был плотно одет в тёмную нирамку — ткань, сотканную из тончайших нитей, обёрнутую в несколько слоёв вокруг его худощавой, но изящной фигуры. На плечах застыла накидка из более плотного материала, украшенная вышивкой, а руки и шею украсили золотые браслеты и подвески, сверкающие в лучах солнца. На голове, словно корона, расположился урей — диадема с изображением богини-кобры Уаджит. А левую щёку очертило золотым рисунком, напоминающим татуировку, с божественными письменами, которые, казалось, светились изнутри.
Заметив полную тишину и отсутствия кого-либо из слуг Каир не раздумывая двинулся к одинокому юнцу. Но когда мужчина приблизился, его величественная фигура, облаченная в дорогие ткани, отбросила легкую тень на песок. В тот же миг недовольные, даже грубые глаза молодого художника, впились в подошедшего.
— Яфеу, давно мы не виделись! — отметил Каир.
— Восемь месяцев если быть точным, — холодно отчеканил парень, и его тонкие губы сжались в жесткую линию, а взгляд тут же вернулся к своему художественному творению — на котором уже проступали резкие черты. Тем временем Каир уже занял место на одном из мягких, обитых бархатом стульев, почти сразу уставившись на Яфеу.
— Почему тебя не было на пиру?
— Он в твою честь, не в мою, зачем мне там быть? — спросил Яфеу без какого-либо интереса.
— Шадир так же сказал! — с досадой буркнул Каир. Вот только сказанное на мгновение заставило руку юноши, испачканную углём, замереть на пергаменте, а глаза вновь с недовольством перешли на старшего сына фараона.
— Ты ходил к третьему брату?
— Да, решил почитать ему нотации, — пояснил Каир без какого-либо интереса.
— Надеюсь он послал тебя в самую бездну, к владыке Осирису!
— Похоже на то, — со скукой подтвердил мужчина. Тогда лицо Яфеу стало ещё более недовольным чем было изначально, и юноша с раздражением вскинул глаза на старшего брата.
— Так чего тебе нужно от меня?
— Один язвит, второй грубит, вы вообще меняетесь? — с холодом спросил Каир.
— Как и ты нет, и поэтому я ухожу, вдохновение пропало после твоего прихода, — буркнул Яфеу. Юноша, прихватив недорисованный эскиз и миску с кристаллическими углями, поспешно покинул оазис дворца. Было очевидно, что он не хотел оставаться на беседу со старшим братом. Но Каир, казалось, совершенно не обратил внимания на его явное нежелание, невозмутимо и спокойно, проводив Яфеу взглядом.
Вечер опускался на дворец, принося с собой затишье после дневной суеты. Слуги второй ступени скользили по прохладным, искусно украшенным коридорам, готовя покои для знатных обитателей, обустраивая просторные лоджии, выходящие на залитые лунным светом сады, и зажигая мерцающие факелы, чье пламя отбрасывало причудливые тени на стены, расписанные древними иероглифами. Другие же, не покладая рук, занимались насущными делами: они раскладывали по просторным, прохладным кладовым и тесным подсобкам ароматные продукты, блестящую медную и глиняную посуду, и аккуратно сложенную одежду, сотканную из тончайших нитей.
Наиму же досталась задача, простая на первый взгляд, но от этого не менее ответственная, требующая аккуратности и внимания. Ему предстояло отнести куски и рулоны ткани, мягкие и податливые на ощупь, швеям, чтобы те искусно залатали одежду стражников, некогда яркую и прочную, а теперь немного истрепавшуюся от долгих служб. Однако, вещей оказалось куда больше, чем ожидал юноша, они громоздились в его руках, создавая неустойчивую башню. Едва пройдя половину пути по длинному, гулкому коридору, он почувствовал, как одна из тряпок, легкая и непокорная, соскользнула с вершины его ноши и упала на пол с тихим шуршанием.
С тяжёлым вздохом, который, казалось, вырвался из самой глубины его юной груди, Наим замер, глядя на непокорный кусок ткани, лежащий на холодном мраморе. Но прежде, чем он успел наклониться, чтобы поднять его, из тени, где мерцание факелов едва достигало, вынырнула высокая, стройная фигура. Тело слуги пронзил острый, леденящий холодок при виде знакомых, огненных прядей волос, которые, казалось, светились в полумраке, а сердце болезненно сжалось, как от внезапного удара. Потеряв самообладание, его руки, обычно ловкие и послушные, задрожали. Наим чудом удержал остальную часть груза, но пытаясь поймать падающую ткань, его движения стали неуклюжими, и он выпустил всё.
Рухнув на колени, ощущая, как они с силой впиваются в холодный, гладкий мрамор, парень принялся суетливо собирать рассыпавшиеся вещи. Но не успел он закончить, как перед ним замер Шадир, третий сын фараона. Не смея поднять голову, Наим с трудом проглотил комок, застрявший в горле, когда Шадир, с грацией хищника, опустился на одно колено рядом с ним.
Какое выражение было на его лице, как горели янтарные глаза, отражая пламя факелов, слуга не видел, пока крепкие, сильные пальцы не коснулись его подбородка, мягко, но настойчиво. По спине Наима пробежал озноб, словно от прикосновения льда, когда Шадир настойчивым движением поднял его голову, заставляя встретиться взглядом, и в этот момент мир вокруг слуги в одночасье остановился.
— Какое приятное стечение обстоятельств, — произнес Шадир, утопая взглядом в небесной глубине глаз юноши. Его голос был тихим, но в нем звучала властная уверенность, словно каждое слово было тщательно взвешено и имело вес. Однако, чем дольше их взгляды встречались, тем сильнее становилось беспокойство Наима. Его сердце забилось быстрее, дыхание стало прерывистым, а ладони вспотели. Он замер, окаменев, ощущая прикосновение стальных пальцев Шадира к своему лицу — холодных, но твердых, как кованое железо. Пронзительный взгляд Шадира, будто просвечивал насквозь, а исходящая от него мощная аура наполняла пространство напряжением и безмолвной угрозой.
— Не уж-то язык проглотил? — с легкой усмешкой спросил Шадир, и его губы едва заметно дернулись, придавая лицу оттенок насмешливой жестокости.
— Я не смею говорить без вашего разрешения, — прошептал Наим, отводя взгляд, словно боясь, что прямой взор может стать приговором. Его голос дрожал, а в глазах мелькнула смесь страха и покорности. Таковы были суровые законы Египта: не смотреть и не говорить без дозволения. Наим не раз нарушал эти запреты, чудом избегая наказания, но сейчас, вопреки всему, он снова совершил ошибку. Склонив голову, несмотря на удерживающую руку Шадира, слуга смиренно и виновато заговорил, чувствуя, как напряжение в теле достигает предела, а каждое его слово может стать последним.
— Я позволил себе непростительную дерзость. Если так будет угодно украшению дворца, я приму любое наказание.
«Наказание» — эхом отдалось в голове Шадира. Смерив парня пронзительным, изучающим взглядом, в котором читалось нетерпение и легкое презрение, он с досадой убрал руку от его лица. Его пальцы, длинные и аристократичные, еще мгновение назад касались нежной кожи, но теперь отдернулись, словно от чего-то неприятного. Молча и не спеша Шадир поднялся с колена, в отличии от слуги, что покорно продолжал сидеть на холодном мраморе.
— Скучно! — вдруг бросил Шадир в сторону Наима. Это слово было как плевок, едкий и обжигающий, который парень ощутил всем телом, особенно неприятно.
— А, я надеялся ты меня развлечёшь, но твоя покорность заставляет меня пересмотреть свои взгляды, — с разочарованием произнёс Шадир. В его голосе звучала нотка усталости, будто он ожидал чего-то большего, чего-то яркого и непредсказуемого.
На этом третий сын фараона обошёл слугу, двинувшись прочь, его шелковые одежды тихо шуршали, а золотые браслеты на запястьях издавали мелодичный звон. Чем и заставил Наима напрячься. Он покорен, но почему от этого стало лишь тяжелее? Он где-то ошибся или наоборот не оправдал ожидание? Вопросов стало много, как и прерывистых в груди ударов. Его сердце забилось как пойманная птица, трепеща в клетке ребер. Эта неожиданная встреча, и этот мандраж сменились странным неприятным чувством, что Наим ощутил, как разочарование. Но в чём? В самом себе или в своих ожиданиях? Он чувствовал себя опустошенным, будто из него вытянули всю жизнь, оставив лишь оболочку.
Резко вскинув голову, юноша устремил взгляд в спину удаляющейся фигуры. Властной, статной и сильной, словно высеченной из камня, с гордо поднятой головой и уверенной походкой. Ощутив ноющую боль, как от когтей зверя, что оставляла глубокие царапины, Наим сжав кулаки резко вскочил на ноги.
— Шадир! — позвал он громко, четко заставив того остановится. На секунду пространство вокруг слуги сжалось, как и его собственные руки. И вот третий наследник трона фараона обернулся, сверля Наима янтарным блеском своих холодных глаз.
— Я хочу к тебе в услужение! — дерзко и решительно заявил Наим, стараясь побороть дрожь в собственном голосе. И вот вопреки трепещущему внутри страху, лицо Шадира озарило ухмылкой, звериной, предвкушающей что-то интересное и незабываемое. Двинувшись к слуге, что продолжал стоять, не склонив ни голову, ни колени третий сын фараона заговорил.
— Служить мне хочешь?
— Да! — уверенно ответил Наим.
— Смелое заявление для низшего слуги, — оценил Шадир низко и бархатно. Его взор, острый и оценивающий, скользнул по фигуре парня, очерчивая линии тела, едва угадываемые под тонкой, почти прозрачной тканью одежды. Взгляд задержался на алом пятне пореза, застывшем на бледной, будто мрамор, коже, как яркий, кровоточащий рубиновый цветок. Предвкушение, сладкое и терпкое, разлилось в воздухе, заставляя пространство вокруг них сгуститься. Шадир, с легким, почти хищным движением, тряхнул рукой, и тонкий золотой браслет, отливающий теплым светом, соскользнул с его предплечья. Затем он взял руку Наима в свою, ощущая под пальцами дрожь, исходящую от обжигающего прикосновения, и сам, с властной грацией, надел украшение, продвинув его чуть выше локтя. Браслет замер у самой кромки подсохшей раны, как клеймо, а взгляд Шадира, впился в парня, заставляя его кожу покрыться мурашками.
— Что ж, не дай мне заскучать, — прошептал Шадир, и его пальцы коснулись тонкой шеи Наима. Легкое давление, едва ощутимое, но достаточное, чтобы слуга невольно выдохнул. Однако взгляд Наима остался твердым, не дрогнув перед властным прикосновением. Этот вызов, эта несгибаемость, явно пришлась по душе наследнику фараона, и улыбка вновь изогнула его губы, что казалось смаковали этот момент.