Глава 5
Жаркое солнце Египта вновь залило безоблачное небо густым, золотистым светом. Несмотря на вчерашний пир, шумный и обильный, с песнями и танцами до поздней ночи, слугам работы меньше не стало. Наим, как всегда, вернулся к своим обычным обязанностям, с легкой усталостью в глазах, но с решимостью в сердце. Парень осознал, что для повышения в должности прислуги ему еще нужно поднабраться опыта, набраться терпения и научиться справляться с любыми трудностями, и с готовностью взялся за стирку.
Сидя на коленях на прохладных каменных плитах, он усердно тер ткань, белую, некогда безупречную, теперь покрытую следами вчерашнего веселья, стараясь вывести пятна с помощью сока мыльнянки. Густая, пенистая жидкость, извлеченная из корней этого растения, приятно холодила кожу, но даже ей требовалось время, чтобы ткань стала по-настоящему чистой. Рядом с Наимом расположился Тотэй, что быстрыми движениями, полоскал уже отстиранное бельё.
— И что он сказал? — спросил Тотэй возвращая парня к деталям недавнего диалога касательно начальника прислуги.
— Что я во век не расплачусь, за содержимое этого кувшина.
— Ты подписал себе вечное рабство, — подметил Тотэй. Видя, как тот тяжело вздохнул, юноша отжал мокрую ткань, и отложил в деревянный таз.
— Что для высших чинов, что для стражи мы лишь мусор, не бери в голову.
— Ты прав, не буду! — произнёс Наим, косясь на порез, что теперь красовался на его предплечье с подсохшей рубиновой коркой. Кровь, ещё недавно пульсирующая и горячая, теперь застыла тёмным, почти чёрным пятном, контрастируя с его бледной кожей. Слуги могли пользоваться помощью «Суну» — врачевателей, что служили при дворе. Но оплата была достаточно велика, чтобы получить какую-то помощь, и Наим прекрасно это понимал, как и то, что теперь на коже останется шрам.
Раздумья парня прервал лёгкий звук шагов, тихий, почти неслышный, но такой, что заставил его сердце замереть. А взгляд сразу переместился в сторону возникшего человека. Наим сразу узнал старшего наследника по одному лишь грозному виду и холодным глазам, что пробивали тело до самых мурашек. Спохватившись, Наим откинул грязную одежду, и встав, склонился в уважительном поклоне. Заметив его действия, Тотэй медлить не стал и так же поднявшись, замер молча и почтительно встречая царственного мужчину.
Каир, заметив двух юношей, служивших во дворце, подошел ближе. Первым его взгляд остановился на Тотэйе, худощавом парне в белом синдоне, что сидел на нем мешковато. Затем он обратил внимание на Наима. Этот юноша был выше Тотэйя, но выглядел куда бледнее, казалось почти прозрачно.
Но внимательный взгляд Каира тут же уловил тонкую алую полоску на плече парня, оставшуюся с прошлой ночи — порез о глиняный осколок кувшина. Однако, поскольку слуги часто получали мелкие царапины или ранения во время своей нелегкой работы, старший наследник не стал задерживаться на них, посчитав это обыденностью.
Он продолжил свой путь, растворяясь в лабиринтах длинных дворцовых коридоров, где тени играли с солнечными лучами. Как только он исчез из виду, Наим, будто сбросив невидимые оковы, выпрямился, а Тотэй, едва держась на дрожащих ногах, которые казались тонкими, как прутики, тяжело вздохнул, скорчив гримасу боли или облегчения, которая исказила его молодое лицо.
— Жуть какая, он страшнее самого Сета! — выдавил Тотэй.
— И в правду холодок пробежал.
— Ладно давай заканчивать, а то начальник нас не похвалит, — предложил Тотэй. Спорить с ним парень не стал и сразу вернулся к стирке грязного белья, выкинув из головы внезапный приход благого сына.
Тем временем в гулком молчании дворцового коридора, где воздух был прохладен и неподвижен, Каир твердо ступая босыми ногами по холодному, отполированному до блеска мрамору, добрался до восточной стороны дворца. Его взгляд, привыкший к полумраку, сразу приметил лоджию, скрытую за легкими, полупрозрачными белоснежными занавесками, которые едва колыхались от невидимого сквозняка. Без каких-либо раздумий, мужчина двинулся к ней. Едва его ступни коснулись мягкого, густого ворса дорогого ковра, вытканного замысловатыми узорами, как глазами он заметил знакомую фигуру, силуэт которой выделялся на фоне света, пробивающегося сквозь ткань.
— Шадир!
— Ну надо же, сам благой сын пришёл в мою обитель, — с сарказмом проговорил парень, косясь на нежданного гостя. Смерив его холодным взглядом Каир двинулся к каменным перилам обходя кушетку, где расположился Шадир.
— Что тебя привело?
— Почему ты вчера не явился на пир? — спросил Каир гордо вскинув голову, будто желая разглядеть солнечный диск.
— Это твой пир, а не мой, присутствовать я не обязан.
— Ты член правящей династии фараона, и обязан там быть! — повысив голос, решил одёрнуть Каир, его лицо напряглось, а кулаки непроизвольно сжались. Вот только эта реакция вызвала лишь легкую, едва заметную ухмылку на лице третьего царственного сына. Скрестив руки на груди, Шадир смерил брата взглядом, будто оценивая какую-то диковинку, привезенную с дальних земель, его глаза внимательно изучали каждую черточку на лице Каира, словно пытаясь разгадать его истинные мотивы.
— Доставай младшего своими нравоучениями!
— Ты совсем не меняешься Шадир, — с раздражением заметил тот.
— Мне нет смысла подражать тебе или второму брату, — пояснил парень, встав со своего места. Казалось, он собирался приблизится к Каиру, но нет, Шадир наоборот решил покинуть лоджию, но это не избавило его от дальнейшего диалога. Старший брат двинулся следом, и минуя занавески догнал Шадира уже в пустом коридоре.
— Я здесь лишь до того пока фараон не решит, что мне пора исчезнуть.
— Так ты этого добиваешься? Хочешь впасть в немилость к отцу? — громко спросил Каир.
— Тебя-то это почему заботит? Неужели, моё отношение и тебя оскорбляет? — с издёвкой спросил Шадир вновь усмехнувшись. Заметив, как собеседник напрягся парень понял, что добился цели, и развернувшись двинулся прочь, оставив Каира далеко позади.
— Вот ничтожество! — прорычал Каир сквозь зубы.
Закат — это время, когда горящее солнце, как гигантский раскаленный диск, касается расплавленного песка, превращая его в мерцающее золото. Это завораживающее зрелище, доступное как смертным, так и богам, казалось, радовало глаза обоих миров. Под этим очаровательным великолепием тонуло все: от звуков суетного мира до тяжелого труда, ведь стоило солнцу скрыться за горизонтом, как наступал конец дня, принося с собой прохладу и тишину.
Наим, держа в руках увесистую корзину с белоснежной, еще пахнущей свежестью одеждой, не спеша двигался вдоль расписных стен. Они были украшены искусными рисунками, изображающими сцены из жизни богов и героев, мифических зверей с пылающими глазами и величественные пейзажи, от которых захватывало дух. Иногда на его пути встречались слуги, чьи фигуры, освещенные мерцающим светом настенных факелов, казались тенями на фоне ярких рисунков. Иногда юноше казалось, что под светом уходящего солнца дворец приобретал совершенно иные очертания. Золотые колонны, казалось, вырастали из земли, поддерживая небесный свод, рисунки на стенах оживали, их герои двигались, а мрамор под ногами, обычно темный и холодный, менял свой привычный оттенок на более глубокий, насыщенный, и сказочный.
Вот только раздумья Наима, погруженного в эту волшебную игру света и тени, прервал не закат, и не рисунки животных и богов, ожившие на каменных стенах. Его внимание привлек сдавленный, незнакомый голос. Слов не было, будто кто-то пытался крикнуть, но его голос был приглушен, как зажат в тисках страха. Наим напрягся, замерев перед поворотом в южную сторону дворца, где, как он знал, находились комнаты для сушки белья. Но когда звук повторился, уже больше похожий на тяжелый, полный отчаяния вздох, по его телу пробежали мурашки, предвещая нечто тревожное.
Наим проглотил застрявший в горле ком и, с затаённым дыханием, осторожно шагнул вперёд, всматриваясь в тёмную тень коридора. То, что он увидел, пронзило его сердце и взорвало разум — настолько неожиданно, что руки задрожали, и он едва не уронил корзину с бельём.
В глубине дворцового коридора, где ещё не зажглись факелы, стоял грубый стражник с резкими чертами лица и тела. Его руки, крепкие и неумолимые, сжимали талию парня — слуги в нежно-белом синдоне — как стальные тиски, не оставляя ни малейшего пространства между ними. Тело слуги изгибалось будто в отчаянной борьбе, руки, скреплённые на шее стражника, царапали кожу, оставляя следы боли и страсти, а ноги, как цепи, обвились вокруг бёдер, цепляясь за каждое движение, желая свободы и одновременно не желая отпускать. Слуга, почти повиснув на мужчине, тяжело дышал, пока тот впивался губами в его шею. Стражник подхватил его под колени, сильнее прижимая к стене. Лишь по резким движениям бедер и сладким, прерывистым вздохам Наим смог понять, что происходило.
Словно почувствовав наблюдателя, слуга, наслаждавшийся горячими интимными ласками и самим процессом, переместил взгляд на Наима. Юноша дрогнул, столкнувшись с его глазами, и резко отпрянул назад, намереваясь скрыться. Но вместо этого он оказался в поле зрения другого человека. Наим почти столкнулся с мужчиной, который, казалось, вырос из земли — пугающе и неожиданно.
— Наим?! — удивленно позвал тот, заметив испуг в лице молодого слуги. Лишь спустя пару долю секунд Наим вглядевшись в знакомые черты смог узнать Хоатима.
— Что ты здесь делаешь?
— А… ну… — Наим запнулся, а его взгляд невольно упал на корзину с аккуратно выстиранным бельем, сложенным ровными стопками. Странное поведение слуги, эта внезапная заминка и опущенный взгляд, не остались незамеченными. Хоатим, чьи глаза обычно были острыми и внимательными, заметно напрягся, а брови слегка сдвинулись к переносице. Он почувствовал, что тут что-то не так, но не смог понять, что именно. Однако, когда со стороны южного коридора, откуда доносился приглушенный, раздался тяжелый, страстный вздох, стражник будто прозрел. В его сознании мгновенно сложилась картина, и он, покосившись на юношу, буквально прочитал на его лице увиденное — смущение и легкий шок.
— Пошли! — вдруг позвал Хоатим, указывая в противоположную сторону, подальше от источника звуков. Выбора не было, и Наим прекрасно понял, что дабы не попасть в столь неловкую ситуацию, ему лучше воспользоваться предложенным обходным путём.
Но стоило им добраться до залитой мягким, серебристым лунным светом части коридора, как стражник и слуга замерли на широкой террасе, выходящей на открытый воздух. Их взгляды одновременно устремились вверх, на бездонное, чернильное небо, усыпанное мириадами мерцающих звезд. Тишина ночи окутала их, прерываемая лишь легким шелестом листвы где-то внизу, и тенями величественных пирамид.
Наим молчал, будто его лишили голоса, а взгляд метался, избегая встречи с Хоатимом. Стражник, конечно же, не мог не заметить эту перемену в поведении и, желая прояснить ситуацию, тихо кашлянул, привлекая к себе внимание.
— Впервые видишь такое?
— Нет! — вырвалось у Наима, чем он и сам удивил Хоатима. Стражник перевел на него взгляд, с интересом разглядывая его бледное лицо, освещенное лунным светом, и синие глаза, устремленные в ночное небо.
— Не знал, что стражники и слуги могут иметь такие отношения, — произнес Наим.
— Это выгодно им обоим, тут ничего не поделаешь, — ответил Хоатим, и его слова привлекли внимание парня. Он перевёл вопросительный взор на своего собеседника, и тот решил пояснить суть сказанного.
— Стража получает удовольствие, а слуга — некоторую защиту. Слухи среди служивых распространяются быстро, и они не трогают тех, с кем имели интимную связь, — рассказал мужчина. Теперь всё увиденное обрело свой смысл. Слуги — это низший слой этого величественного дворца, безликая масса, по крайней мере, до тех пор, пока не поднялись по социальной лестнице до привилегированного служения самому фараону или другим знатным особам.
Хоть слуги и выполняли самую тяжёлую и грязную работу, ту, от которой брезгливо отворачивались другие, к ним относились как к мусору, не более ценному, чем пыль на полу. И стража, не была исключением из этого презрительного отношения. Последняя стычка с ними, грубая и унизительная, убедила в этом Наима окончательно. Парень, словно вновь оказавшись под их холодными, презрительными взглядами, невольно коснулся своего плеча. Подушечки пальцев нащупали знакомый, ещё не до конца затянувшийся порез, покрытый тонкой, заживляющей коркой, что отозвалось лёгкой, но настойчивой болью. Хоатим, с его острым, внимательным взглядом, не мог не заметить эту мимолётную гримасу на лице Наима, и этот едва уловимый жест, по полученной травме.
— Мне всегда было интересно, откуда ты такой взялся.
— Какой?! — переспросил Наим, его голос прозвучал тихо, почти неслышно, словно эхо в пустом зале. Мужчина улыбнулся, и эта улыбка, тёплая и искренняя, казалась Наиму чем-то совершенно чужим, неземным.
— Терпеливый, молчаливый, вечно летающий где-то в мыслях, — начал перечислять Хоатим, и взор скользнул вверх, к бездонному, бархатному полотну ночного неба, усыпанному мириадами бриллиантовых искр. Он говорил эти слова не из жалости, не с оттенком снисхождения, а с каким-то неподдельным воодушевлением, с нежностью, которая прозвучала в его голосе так неожиданно, что Наим почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло.
— Ещё в день, когда тебя доставили во дворец, ты отличался от всех. Это сразу бросилось в глаза, будто ты с рождения был…
— Рабом! — перебил Наим. Слово вырвалось из него с неожиданной силой, резкое, как удар хлыста. Взгляд мужчины, до этого устремлённый к звёздам, дрогнул, вернувшись к слуге. Наим теперь смотрел на мерцающие звёзды, и до боли сжимал собственное плечо, будто пытаясь удержать себя от рассыпания на части, от растворения в этой холодной, равнодушной бездне.
— Дурачок ты, я хотел сказать совсем другое, — Хоатим усмехнулся, а его слова, словно легкий ветерок, на миг развеяли густой туман тревожных мыслей Наима, но не смогли коснуться самой сердцевины его бытия. Он был слугой во дворце фараона, крошечной песчинкой в огромной, раскаленной солнцем стране, и это было неоспоримой, выжженной на душе правдой.
Его судьба была высечена в камне, как древние письмена на стенах храмов. Наим знал: его путь предопределен, и все, что ему оставалось — лишь исполнять приказы, подчиняться, растворяясь в тени. Где-то глубоко внутри, в самой глубине его души уже угасла последняя искра надежды. Этот крошечный огонек, когда-то даривший свет, теперь был безнадежно потушен. Он не верил, что в этой бескрайней песчаной пустыне, под безжалостным солнцем, может расцвести мечта. Не верил, что слуга, чья душа скована цепями, когда-нибудь обретет свободу. И уж тем более не верил, что найдется тот, кто снимет с него эти оковы, кто сможет обнять, не видя его происхождения.
***
Ночь, окутавшая лоджию своим бархатным плащом, казалось, проникла в самые сердца тех, кто не находил покоя в этот час. Ее прохлада, тонкая и невесомая, просачивалась сквозь ткань, оседая в душах, тревожных и не спящих. Одним из таких был Шадир, третий сын фараона, чьи янтарные глаза, обычно полные живого любопытства, сейчас были затянуты пеленой скуки. Он стоял у перил лоджии, пальцами неспешно постукивая по наполненному вином бокалу, издавая тихий, мелодичный звон.
Мысли Шадира уносились далеко за пределы пышных садов и величественных пирамид Египта, в неведомые земли, где, возможно, царили иные страсти и иные заботы. По крайней мере, так казалось на первый взгляд. В тени, притаившись у колонны стояла служанка. Ее лицо, скрытое в полумраке, не выражало ничего, кроме абсолютной покорности. Она не смела нарушить тишину, не смела даже вздохнуть слишком громко, лишь смиренно ждала дальнейших указаний, выказывая этим молчаливым присутствием как глубочайшее уважение к своему господину, так и полную покорность его воле.
— Брат вернулся, — произнес Шадир вслух, с едва уловимой ноткой досады. Он продолжал свою игру с бокалом, словно пытаясь найти в его звоне ответ на свои мысли.
— Какое неприятное стечение обстоятельств, — подметил парень. Янтарный взор, скучающе очертил вершины пирамид, что возвышались над ночным городом, и парень почти с незаметной досадой цокнул языком.
— Теперь во дворце станет еще скучнее, — подметил Шадир, и его губы тронула легкая, горькая усмешка. Он взял бокал в руку, ощущая прохладу металла и тяжесть янтарной жидкости. Шадир поднес ароматный напиток к лицу, вдыхая терпкий, сладковатый запах, который обычно приносил ему утешение. Но его взгляд упал на багровый цвет вина, в котором, как в крошечном зеркале, отражался серебристый диск луны. Но почему-то сейчас, в этот момент, вино не могло изменить привычный, холодный серебристый цвет того отражения. Луна оставалась луной, а вино — лишь вином, и в этой неизменности Шадир видел лишь подтверждение своей собственной скуки и предчувствие грядущих, нежеланных перемен.
Внезапно всё внимание Шадира переключилось на двор. Он замер, с любопытством наблюдая за слугой, который, неся корзину с чистым бельём, пересекал широкое пространство двора. Шадир без труда узнал парня, и уголки его губ тут же тронула лёгкая улыбка, вернув лицу прежнюю живость и нотку предвкушения.
— Самия, подойди! — позвал Шадир, даже не взглянув на служанку. Та неторопливо обернулась, приблизилась к каменным перилам, соблюдая приличествующую дистанцию, встала рядом с третьим сыном фараона.
— Откуда этот мальчишка?
— Он нубиец, украшение дворца! — ответила женщина, лишь покосившись на прошедшего парня. Однако стоило Шадиру это услышать, как улыбка на его лице стало более отчетливой и даже хищной.
— А вот это интересно!
— Он во дворце всего пору месяцев, и пока в услужение господ не попал, — решила дополнить служанка, заметив легкое предвкушение на лице Шадира. Прекрасно понимая, что могло это значит женщина позволила себе уточнить:
— Желаете его видеть?
— Нет, не сегодня, — прозвучал ответ Шадира, и его взгляд скользнул по удаляющейся фигуре слуги, растворяющейся в лабиринте дворцовых коридоров. Только когда тишина вновь окутала его, а парень вернул внимание к своему бокалу. И тогда, словно по волшебству, отражение луны в вине изменилось. Нежный серебристый лик вдруг окрасился в кроваво-красный цвет, медленно утонув в винной глубине, как предвестие чего-то зловещего.