Идеальный ужин(Идеальный провал)
— Сегодня будет особенный вечер! — объявил Гоголь за завтраком, размахивая ложкой и разбрызгивая кашу по столу. — Я приготовлю романтический ужин! Со свечами, музыкой и едой… ну, с едой, которую я приготовлю сам! Не смотри на меня так скептически, Сигма-кун, я умею готовить! Ну, почти умею. У меня есть интернет и тётя Маша на случай экстренной эвакуации.
Сигма поднял бровь, но спорить не стал. Он видел, как горят глаза Гоголя — в них была та самая искра, которая появлялась, когда он задумывал что-то важное. Сигма уже научился различать эти моменты: когда Гоголь притворяется, а когда он искренен.
— Хорошо, — сказал он, отпивая чай. — Я буду ждать. Но если ты взорвёшь кухню, мы будем ужинать на улице.
— Не взорву! — пообещал Гоголь, прижимая руку к груди. — Ну, может быть, слегка подпалю, но это придаст пище пикантности!
С этими словами он умчался на кухню, и оттуда сразу же послышался грохот, звон посуды и его возгласы: «Так, лук… это лук? Нет, это чеснок! А где лук? А, неважно, чеснок тоже подойдёт!» Сигма покачал головой, но улыбнулся. Он взял книгу и устроился на диване, слушая, как Гоголь напевает цирковой мотивчик, перемежая его чтением рецепта вслух.
К вечеру квартира преобразилась. На столе была расстелена белая скатерть, которую Гоголь, очевидно, стащил у тёти Маши. Горели свечи в самодельных подсвечниках из старых банок, а манекен в углу был наряжен в гирлянду. В центре комнаты стоял маленький столик, накрытый на двоих, с приборами, которые Гоголь явно перепутал — вилка лежала справа, нож слева, а ложка вообще оказалась в вазе с цветами.
Гоголь вышел из кухни, сияя. На нём был белый плащ, начищенный до блеска, а в руках — большой поднос с чем-то, накрытым крышкой.
— Прошу, маэстро! — торжественно провозгласил он, ставя поднос перед Сигмой и откидывая крышку.
На тарелке лежало нечто, что когда-то было курицей. Оно было почерневшим, с обгоревшими краями, и издавало запах, в котором смешались горелое мясо, мёд и, кажется, чеснок. Сигма с минуту смотрел на это творение, затем поднял глаза на Гоголя.
— Это… курица в медово-имбирном соусе? — осторожно спросил он.
— Да! — гордо ответил Гоголь. — Ну, мёд я пролил, имбирь оказался чесноком, а ещё я случайно добавил туда ванильный сахар вместо соли. Но, знаешь, это придаёт пикантность! Давай, пробуй!
Он сел напротив, подпёр щёку ладонью и смотрел на Сигму с таким нетерпением, что тот не мог его разочаровать. Он отрезал кусочек, поднёс ко рту и, зажмурившись, откусил. На вкус это было ужасно — горечь, сладость и солёность боролись за первенство. Но Сигма проглотил и, глядя в ожидающие глаза Гоголя, выдавил:
— Неплохо. Оригинально.
Гоголь просиял. Он зажёг свечи, включил музыку и… из динамиков грянул бравурный цирковой марш, от которого задребезжали стёкла. Гоголь замер, поняв, что перепутал пластинку, но было поздно.
Сигма посмотрел на дымящуюся курицу, на свечи, на манекен в гирлянде, на Гоголя, который с ужасом пытался выключить музыку, но вместо этого увеличил громкость. И вдруг он рассмеялся — громко, искренне, до слёз. Он не смеялся так уже много лет. Смех вырывался из груди, сотрясая всё тело, и он не мог остановиться.
— Гоголь… — выдохнул он между приступами смеха, — ты… ты гений провалов!
Гоголь остановился, глядя на него. Его глаза расширились, а затем он тоже рухнул на пол, схватившись за живот и заливаясь смехом.
— Я хотел как лучше! — кричал он. — Но у меня всегда так! Всё идёт наперекосяк! Я хотел романтики, а устроил цирк!
Они сидели на полу среди разбросанных нот, под звуки марша, и ели горелую курицу, макая её в остатки мёда. Это был ужасный ужин, но он был их ужином. И в этот момент Сигма понял, что никогда не был так счастлив, как сейчас, среди этого абсурда.
А потом, когда они успокоились, Гоголь повернулся к нему. Его глаза стали серьёзными, и он прошептал:
— Сигма… Ты даже когда смеёшься, ты самый красивый человек на свете.
Он наклонился и поцеловал его. Мягко, осторожно, словно пробуя на вкус. Сигма замер, а затем ответил — притянул Гоголя за плечи, углубляя поцелуй. Вкус горелой курицы смешался с мёдом, а марш всё играл, но им было всё равно. В этом идеально провальном вечере они нашли нечто идеальное — друг друга.