Новая жизнь
Месяц пролетел незаметно. Сигма почти полностью оправился от ран — лишь лёгкая хромота напоминала о том, что случилось в Мерсо. Теперь он мог свободно передвигаться по квартире, помогать по дому, даже выходить на улицу — в соседнюю лавку за продуктами, пока Гоголь отчаянно пытался научиться варить суп без взрывов.
Их жизнь вошла в колею — странную, безумную, но удивительно уютную. Каждое утро начиналось с чаепития: Сигма заваривал чай, Гоголь доставал печенье и с серьёзным видом рассказывал о своих снах — про то, как он летал над городом, как разговаривал с луной, как учил кота играть на скрипке. Сигма слушал вполуха, но всегда ловил себя на том, что улыбается.
Днём они занимались делами: Сигма приводил в порядок книги и бумаги (Гоголь, к его ужасу, складывал их в произвольном порядке), а Гоголь «ходил на миссии» — то есть, пропадал на пару часов и возвращался с новостями о том, что Фёдор пока не вышел на их след. Иногда он приносил странные вещи: старую театральную афишу, бутылку вина (краденую, но вкусную), или очередную книгу, которую он «временно позаимствовал» в библиотеке.
Вечера были самыми тёплыми. Они сидели на диване, смотрели старые фильмы, которые Гоголь находил на чёрном рынке, или просто молчали, прижавшись друг к другу. Сигма заметил, что Гоголь стал реже включать свою клоунскую маску — с ним он был спокойнее, почти настоящим. Иногда он клал голову на колени Сигме, и тот перебирал его серебристые волосы, чувствуя, как под пальцами расслабляется его напряжённое тело.
— Ты даже не представляешь, как я счастлив, — однажды прошептал Гоголь, закрыв глаза. — Я никогда не думал, что можно чувствовать себя… в безопасности.
— Я тоже, — тихо ответил Сигма.
Однажды утром, проснувшись, Сигма не нашёл Гоголя рядом. На тумбочке лежала записка — вырванная из блокнота, со следами кофейного пятна на краю:
«Сигма-кун! Ты спал так мирно, что я не посмел тебя разбудить. Я ушёл к тёте Маше за пирожками — она обещала с вишней! Не скучай, я скоро вернусь. Люблю тебя! Коля».
Сигма взял записку, прочитал её дважды, а затем аккуратно сложил и спрятал в нагрудный карман своей рубашки. Он подошёл к окну: за стеклом моросил мелкий дождь, город окутывала серая пелена. Но внутри, в груди, было тепло — от этих простых слов, от этого «люблю», написанного торопливым почерком.
Когда Гоголь вернулся, мокрый, с пакетом пирожков и сияющей улыбкой, Сигма встретил его в коридоре. Не говоря ни слова, он шагнул вперёд и обнял его — крепко, так, чтобы тот почувствовал, что он нужен, что он важен.
Гоголь выронил пакет, пирожки рассыпались по полу, но он не обратил на это внимания. Он прижал Сигму к себе, уткнувшись носом в его волосы, и прошептал:
— Это сигнал, что я могу остаться навсегда?
— Оставайся, — ответил Сигма, не разжимая объятий. — Я не прогоню.
И в этот дождливый день, среди разбросанных пирожков и мокрого плаща, они поняли, что стали друг для друга чем-то большим, чем просто союзники. Они стали домом.