Вечер под одеялом
К вечеру в квартире стало холодно. Старые батареи шипели, но почти не грели, а за тонкими оконными рамами завывал ветер, швыряя пригоршни снега в стекло. Сигма, сидя на диване с книгой, натянул плед до самого носа, но холод всё равно проникал под ткань, заставляя его зябко поёживаться.
Гоголь, который метался по комнате, собирая разбросанные ноты и маски, вдруг остановился.
— Ты замёрз, — сказал он, и это был не вопрос, а констатация.
— Немного, — признался Сигма, не оборачиваясь.
— Немного — это значит, что у тебя зубы стучат, и ты пытаешься спрятаться в плед, как ёжик в листьях. Я знаю этот признак! — Гоголь подошёл к выключателю и щёлкнул им. Верхний свет погас, и комната погрузилась в полумрак, освещаемый лишь несколькими свечами, которые он зажёг.
— Зачем ты выключил свет? — спросил Сигма.
— Затем, чтобы создать атмосферу уюта! — Гоголь бесшумно скользнул к дивану и, не спрашивая разрешения, залез под плед рядом с Сигмой. Он придвинулся вплотную, и Сигма почувствовал тепло его тела — горячее, как у человека, который всегда в движении.
— Теперь теплее? — спросил Гоголь, и голос его был тихим, без привычной театральной звонкости.
Сигма кивнул, не в силах произнести ни слова. Он чувствовал, как плечо Гоголя касается его плеча, как его дыхание шевелит волосы. Внутри разливалось странное спокойствие — такое, какого он не испытывал никогда прежде.
Они сидели молча, слушая, как ветер завывает за окном. Пламя свечей танцевало, отбрасывая тени на стены, и эти тени казались живыми существами, которые охраняли их покой.
— Знаешь, — вдруг сказал Гоголь, кладя голову на плечо Сигмы, — когда я был маленьким, я боялся темноты. Все в цирке думали, что я бесстрашный — я же клоун, я должен смешить людей, даже когда самому страшно. Но я прятался под одеялом и молился, чтобы кто-то пришёл и обнял меня. Чтобы сказал: «Всё хорошо, ты не один».
Сигма повернул голову и встретился взглядом с его глазами, блестящими в полутьме. В них не было безумия — только тихая грусть.
— Кто-нибудь приходил? — спросил Сигма.
— Нет, — Гоголь усмехнулся, но без горечи. — Поэтому я решил, что стану тем человеком, который приходит к другим. Буду согревать их, даже если они этого не хотят. Даже если они отталкивают меня. Потому что я знаю, каково это — быть одному в холоде.
Сигма почувствовал, как пальцы Гоголя накрывают его ладонь — осторожно, почти робко. Он не отдёрнул руку.
— Гоголь… — начал он, но тот перебил:
— Только не говори, что я слишком навязчив. Я знаю, что я безумный, я лезу не в своё дело, я говорю без остановки. Но когда я вижу тебя, Сигма, я забываю про все свои планы. Я хочу просто быть рядом. Я буду любить тебя так, как будто у меня амнезия — каждый день заново, каждый раз, как в первый. И если ты скажешь уйти — я уйду. Но я всегда вернусь, чтобы попробовать снова.
В тишине, нарушаемой лишь треском свечей, Сигма услышал, как его собственное сердце бьётся быстрее. Он медленно сжал пальцы Гоголя в ответ.
— Останься, — прошептал он. — Просто останься.
Гоголь замер, а затем его рука обвила плечи Сигмы, притягивая его ближе. Сигма уткнулся носом в его плечо, вдыхая запах дешёвого одеколона и вишнёвых пирожков. И впервые за долгие годы ему не хотелось быть нигде, кроме этого места — в этой тесной квартире, под этим старым пледом, рядом с человеком, который обещал любить его каждый день, как будто впервые.
— Спи, — шепнул Гоголь, поглаживая его по голове. — Я посторожу твой сон.
И Сигма, который всегда боялся закрывать глаза, потому что за ними ждали кошмары, на этот раз погрузился в тёплую, безмятежную темноту, чувствуя, как ровно бьётся сердце Гоголя у его виска.