14.
Дни медленно перетекали в недели, окрашивая Сеул в серые, дождливые краски поздней осени. Для Хэри это время стало настоящим испытанием на прочность. Отчаяние сменялось глухой тоской, но она упрямо искала любые способы пробиться сквозь эту стену безмолвия.
В один из вечеров, когда сидеть сложа руки стало окончательно невыносимо, Хэри осенило. Бабушка! Ведь можно попробовать позвонить бабушке Юн напрямую. Хэри бросилась к домашнему городскому телефону и набрала маму, чтобы выпытать у неё номер. Но реальность быстро разбила эту хрупкую надежду вдребезги.
— Хэри, глупенькая, у мамы в деревне нет стационарного телефона уже года три, — удивленно ответила мама в трубку. — А сотовым она, ты же знаешь, вообще не пользуется. Он у неё вечно выключен, лежит где-то в комоде под шалями. Ей если кто и нужен, она к соседке ходит. Да и зачем тебе? Что-то случилось?
— Нет, мам... просто соскучилась, — тихо соврала Хэри, глотая слезы и аккуратно вешая трубку.
Она бессильно опустилась на кровать. Это был тупик. Бабушка Юн была абсолютно равнодушна к гаджетам, искренне считая их «чертовыми коробками, отнимающими время». Связаться с ней из Сеула без личного визита было практически невозможно. Хэри осталась один на один со своей тишиной посреди огромного, равнодушного мегаполиса.
От лица Сонхёна
В деревне осень уже вовсю уступала права первым зимним заморозкам. Лужи по утрам покрывались тонкой хрустящей коркой льда, а изо рта шел густой пар. Но в чате Сонхёна с Хэри по-прежнему царило вечное, застывшее лето — её улыбающееся лицо на аватарке и бесконечные серые галочки «не доставлено».
Окружающие уже начали замечать, что с парнем что-то не так.
Он стал еще более неразговорчивым, сутками пропадал в гараже и почти не выпускал из рук телефон.
Каждый день, каждый час, несмотря на здравый смысл и глухое молчание экрана, Сонхён упрямо продолжал писать. Это стало его личным, ежедневным ритуалом, в который он вкладывал всю свою веру.
Сонхён (октябрь, 08:15): «Сегодня первый заморозок, городская. Твоя бабушка заставила меня перетащить теплые одеяла из чулана. Наверное, готовит комнату к твоему приезду. Ты ведь приедешь?»
Сонхён (ноябрь, 15:30): «Чжину сегодня умудрился поскользнуться на первой наледи и завалил велосипед прямо в канаву. Мне даже некому скинуть это видео, чтобы посмеяться. Включай уже свой телефон, Хэри».
Сонхён (ноябрь, 22:00): «Я не знаю, что произошло. Может, ты решила все забыть. Но я не верю. Я помню тот вечер на причале. Помню каждое твое слово».
Он писал в пустоту, зная, что сообщения уходят в никуда. Внутри него боролись два чувства: жгучая, тяжелая обида и щемящая тревога. Но сквозь эту бурю в самом сердце Сонхёна жила одна-единственная, самая прочная и упрямая мысль.
Зимние каникулы.
Декабрь был уже на пороге. Хэри обещала. Она твердо, глядя ему в глаза, обещала, что приедет на зимние каникулы, даже если ей придется идти пешком через все сугробы страны. Сонхён зацепился за это обещание как за спасательный круг. Он решил для себя: пусть она молчит сейчас, пусть не отвечает на звонки, но когда наступит декабрь, он будет стоять на том самом перроне у заснеженных путей.
Он дождется её поезда, посмотрит ей в глаза и лично спросит, что же на самом деле случилось между ними в этом затяжном, молчаливом сентябре. И эта надежда грела его сильнее любого костра.