9.
Время — странная штука.
Когда Хэри только приехала в деревню, ей казалось, что три месяца здесь потянут на полноценный пожизненный срок в глуши без права на досрочное освобождение. Но июнь пролетел в вихре велосипедных гонок и ночных посиделок, июль растворился в брызгах речной воды и запахе спелой земляники, а август незаметно сгорел, оставив после себя прохладные утренние туманы и щемящее чувство в груди.
Прошёл ровно месяц с той безумной велогонки в подсолнухах, которая, казалось, была только вчера. И вот этот день настал. До отъезда Хэри в Сеул оставались ровно сутки. Завтра в это же время она уже будет сидеть в душном вагоне поезда, летящего навстречу неоновым вывескам, бесконечным пробкам и привычной городской суете.
Но сейчас её мысли были бесконечно далеки от столицы.
Сборы давались Хэри с трудом. Комната, которая за эти три месяца стала по-настоящему родной, постепенно пустела, теряя свой обжитой вид. Большой чемодан, сиротливо стоявший посреди деревянного пола, был уже наполовину заполнен джинсами, худи и лёгкими летними платьями.
На самом дне, бережно завернутая в мягкий свитер, лежала та самая черная шкатулка из амбара — её личный, секретный сувенир, который она по согласованию с ребятами решила оставить себе на память о самом безумном лете.
Бабушка Юн весь день не находила себе места. Она то и дело заходила в комнату, порываясь запихать в и без того трещащий по швам чемодан внучки то банку малинового варенья, то огромный круг домашнего сыра, то пакет с сушёными яблоками.
— Бабуль, ну куда мне столько? — с мягкой улыбкой протестовала Хэри, пытаясь застегнуть упрямую молнию. — Меня же на вокзале встретят, там в Сеуле магазины на каждом шагу. А чемодан я просто не подниму.
— Знаю я ваши магазины, одна химия да пластмасса, — ворчала пожилая женщина, но в её глазах блестели едва сдерживаемые слезы.
Она подошла ближе и крепко, по-матерински обняла внучку, уткнувшись носом в её макушку. — Совсем взрослая стала за это лето, Хэри. Помню, как в июне приехала — бледная, капризная, к коровам за километр подходить боялась. А сейчас... Сама ведь уезжать не хочешь, вижу по глазам.
Хэри ничего не ответила, лишь крепче прижалась к бабушке.
Она действительно не хотела. Этот маленький мир, состоящий из деревянных домов, грунтовых дорог и бескрайних полей, незаметно пророс в её сердце, заполнив ту пустоту, которую она так долго пыталась заглушить гаджетами и сеульскими тусовками.
К пяти часам вечера Хэри закончила с вещами. Накинув на плечи неизменное объемное худи и водрузив на голову ту самую спасенную розовую кепку, она вышла на крыльцо. Накатанная за лето тропинка сама повела её к их привычному месту встречи — старой лавке возле магазина «Весна».
Вся компания уже была там в полном составе. Но сегодня атмосфера сильно отличалась от обычных шумных посиделок. Никто не спорил, Чжину не пытался залезть на лавку с мегафоном, а Минхё даже не смотрела в свой телефон. Джэмин уныло ковырял носком кроссовка сухую землю, а Сонхён сидел чуть в стороне, на капоте старого сломанного грузовика, и лениво настраивал свою шестиструнную гитару.
— Ну привет, уезжающая, — Минхё попыталась улыбнуться, когда Хэри подошла, но улыбка вышла блеклой и грустной. Девчонки крепко обнялись, словно не виделись год. — Мы тут подумали... Никаких проводов на вокзале завтра городить не будем. Не любим мы эти сопли перронные. Проводим тебя сегодня. Как надо.
— И куда мы пойдем? — Хэри оглядела ребят, и её взгляд на секунду задержался на Сонхёне. Парень поднял голову, встретился с ней глазами, коротко кивнул и снова уткнулся в колки гитары, извлекая из струн тихий, протяжный аккорд.
— На старый причал, — решительно объявил Чжину, поднимаясь с лавки. — Самое лучшее место, чтобы проводить сеульскую принцессу. Мы там и костер разведем, и картошку испечем, как в первый твой вечер здесь. Погнали, велики уже ждут.
Дорога до реки заняла около двадцати минут. Солнце уже начало медленно клониться к горизонту, окрашивая небо над деревней в невероятные, пронзительно-оранжевые, багровые и золотые тона. Августовский воздух был плотным, теплым, наполненным густым ароматом скошенной травы и спелого зерна.
Они катились цепочкой. Хэри ехала в середине, и в этот раз её велик двигался ровно и уверенно — подножка была убрана, а страх перед скоростью давно исчез. Сонхён, как обычно, ехал чуть позади неё, контролируя каждый её маневр.
Когда они добрались до места, река казалась абсолютно неподвижной, похожей на гигантское темное зеркало, в котором отражался полыхающий закат. Старый деревянный причал, наполовину уходящий в воду, тихо поскрипывал от легкого течения.
Парни быстро организовали костер.
Чжину, вооружившись сухими ветками и старыми газетами, развел пламя, которое с веселым треском взметнулось вверх.
Джэмин аккуратно разложил на бревне нехитрую деревенскую снедь: домашний хлеб, помидоры прямо с грядки и ту самую картошку для запекания в золе. Минхё устроилась на краю причала, болтая ногами над водой, и Хэри села рядом с ней.
— Знаешь, Хэри, — негромко заговорила Минхё, глядя на догорающий диск солнца. — Когда ты только приехала в июне, я думала, что мы ни за что не подружимся. Ты казалась такой... высокомерной, что ли. Вечно фыркала, искала вай-фай, жаловалась на комаров.
Хэри тихо рассмеялась, утыкаясь подбородком в колени.
— О да, я была той еще занозой в заднице. Самой сейчас стыдно вспоминать свой первый день.
— А сейчас я вообще не представляю, как мы тут будем без тебя в сентябре, — Минхё шмыгнула носом и пихнула Хэри плечом. — Деревня опустеет. Чжину опять начнет придумывать дурацкие шпионские заговоры от скуки, Джэмин уйдет с головой в свои учебники, а Сонхён... Сонхён вообще, наверное, перестанет разговаривать и превратится в памятник самому себе.
Хэри невольно обернулась в сторону костра. Сонхён сидел на поваленном бревне, глядя на огонь.
Пламя отбрасывало причудливые, резкие тени на его мужественное лицо, делая взгляд еще более глубоким и сосредоточенным. Гитара лежала на его коленях, но он к ней пока не прикасался.
Постепенно сумерки полностью сгустились над рекой, уступая место темной, звездной августовской ночи. Костер прогорел, превратившись в гору тлеющих, рубиновых углей, от которых исходило приятное, плотное тепло. Картошка была благополучно съедена, пальцы у всех были измазаны черной золой, и в компании воцарилась та самая особенная, уютная тишина, какая бывает только между по-настоящему близкими людьми.
— Ну что, Ом Сонхён, — Чжину потянулся, нарушая молчание. — Ты всю дорогу тащил эту гитару на спине не для того же, чтобы она просто лежала. Давай нашу, прощальную. Для Хэри.
Сонхён молча кивнул. Он перехватил инструмент поудобнее, прижал струны длинными пальцами и сделал несколько пробных переборов. Мелодия полилась над рекой — тихая, немного грустная, но удивительно красивая. Это была какая-то старая инди-песня, которую они часто слушали по вечерам. Сонхён запел. Его голос, хрипловатый и глубокий, идеально ложился на ночную тишину. Минхё и Джэмин тихо подпевали ему на припевах, а Хэри просто сидела, закрыв глаза, и пыталась впитать в себя каждую секунду этого момента, записать этот звук на подкорку своего мозга, чтобы согреваться им холодной сеульской зимой.
Когда последняя струна затихла, Чжину и Джэмин синхронно поднялись с мест.
— Так, народ, мы с Минхё пойдем потихоньку велики проверим, да и дрова надо бы затушить до конца, — излишне громко сказал Чжину, за что тут же получил от Минхё ощутимый тычок под ребра.
— Пошли-пошли, помощники, — заворчала Минхё, буквально уволакивая парней в сторону дороги. Они явно и очень намеренно оставляли Хэри и Сонхёна наедине.
На причале воцарилась тишина, нарушаемая только тихим плеском воды о деревянные сваи. Сонхён отложил гитару в сторону, поднялся с бревна и неторопливым шагом подошел к Хэри. Он сел рядом с ней на самый край деревянного настила, свесив ноги вниз.
— Значит, завтра уезжаешь, городская, — тихо произнес он, глядя куда-то на противоположный берег реки.
— Да. Поезд в два часа дня, — Хэри повернула к нему голову. В темноте его профиль казался высеченным из камня. — Вещи уже собраны. Бабушка Юн пыталась запихать в чемодан половину своих запасов, так что я теперь стратегически обеспечена едой на полгода вперед.
Сонхён коротко усмехнулся, но улыбка быстро исчезла с его лица. Он повернулся к ней, внимательно вглядываясь в её глаза под козырьком розовой кепки.
— Помнишь, месяц назад в подсолнухах я спросил тебя, вернешься ли ты? — его голос прозвучал очень серьезно, без тени привычной насмешливости или сарказма.
— Помню, — тихо ответила Хэри, чувствуя, как сердце начинает отсчитывать бешеный ритм. — И я своего ответа не меняю, Сонхён. Сеул не на другой планете. Я обязательно приеду на зимние каникулы. Бабушка сказала, что зимой здесь по-особенному красиво, всё завалено пушистым снегом.
Сонхён молчал несколько секунд, словно взвешивая её слова. А затем медленно протянул руку, аккуратно снял с её головы розовую кепку и положил её рядом с собой на доски причала. Хэри удивленно моргнула, но не успела ничего сказать — Сонхён мягко, но уверенно взял её за подбородок, заставляя смотреть прямо на себя.
— Зима — это слишком долго, Хэри. Четыре месяца — это целая вечность, — тихо, почти шёпотом проговорил он. Его лицо оказалось так близко, что она чувствовала тепло его дыхания. — И я не хочу ждать так долго, чтобы сказать тебе то, что должен был сказать еще в том глупом поле.
Хэри замерла, боясь даже вздохнуть. Мир вокруг словно перестал существовать: исчезли река, звезды, уходящие друзья — остались только его темные, горящие глаза напротив.
— Ты перевернула всё мое лето, городская принцесса. И я ни за что тебя не отпущу просто так, — выдохнул Сонхён.
В следующую секунду он подался вперед, и его губы накрыли её губы в нежном, но одновременно отчаянном и глубоком поцелуе. Хэри судорожно выдохнула, и все её страхи, сомнения и грусть от грядущего отъезда мгновенно растворились в этом ощущении. Она ответила на поцелуй, крепко обнимая его за шею и запуская пальцы в его растрепанные, пахнущие костровым дымом волосы. Сонхён прижал её к себе сильнее, словно пытался удержать её здесь, на этом причале, вопреки всем расписаниям поездов и планам на будущее.
Когда они наконец нехотя оторвались друг от друга, дыхания обоим катастрофически не хватало. Сонхён уткнулся своим лбом в её лоб, продолжая крепко держать её за талию. На его губах снова появилась та самая, знакомая и такая любимая Хэри ухмылка, но теперь она была бесконечно нежной.
— Ну всё, столичная. Теперь ты точно у меня на крючке. Попробуй только не приехать в декабре — я перекрою все железнодорожные пути в этой стране.
Хэри тихо рассмеялась, вытирая непрошеную слезинку, скатившуюся по щеке, и прижалась щекой к его крепкой груди, слушая, как бешено и часто стучит его сердце.
— Я приеду, Ом Сонхён. Обещаю. Даже если мне придется идти пешком через все сугробы.
Они сидели на краю причала до самых первых предрассветных лучей, кутаясь в одно огромное худи на двоих. Розовая кепка так и лежала рядом на досках, став немым свидетелем того, что это лето, начавшееся с взаимной ненависти и дурацких подножек, закончилось самой важной и главной историей в их жизни. Историей, у которой впереди было еще очень много неписаных глав.