11 глава
Он тащил меня по бесконечным коридорам императорского дворца, как разъяренный бог тащит в преисподнюю душу грешницы. Мои ноги на высоких каблуках заплетались, подол дорогого платья цеплялся за ковры, но я не смела издать ни звука. Боль в плече, куда впивались его пальцы, была острой, но она была ничем по сравнению с ледяным ужасом, сковавшим моё сердце. Каждый его шаг отдавался в моей голове гулким набатом, отсчитывающим последние мгновения моей жизни.
Мы миновали ярко освещённые галереи и свернули в тихое, сумрачное крыло дворца, предназначенное для личных апартаментов высокопоставленных гостей. Слуги, попадавшиеся нам на пути, шарахались в сторону, стараясь держаться как можно ближе к стенам, бледнея и опуская глаза, словно вид разъярённого генерала мог обратить их в камень. Он не замечал никого. Его мир сузился до двух точек: его унижения и меня — причины этого унижения.
Наконец, он остановился перед неприметной дверью из темного дуба, распахнул её пинком и буквально швырнул меня внутрь. Я споткнулась и, не удержав равновесия, рухнула на толстый персидский ковёр. Дверь за его спиной захлопнулась с оглушительным щелчком, отрезая нас от остального мира.
Я оказалась в его личных апартаментах, предоставленных ему во дворце. Это был кабинет — строгий, по-военному аскетичный. Никакого золота и бархата. Лишь массивный письменный стол, несколько кресел, обитых тёмной кожей, и огромный камин, который, к счастью, на данный момент не горел. Воздух был пропитан запахом дорогого табака, старой бумаги и его личным, едва уловимым ароматом — озоном после грозы.
Он не двинулся с места, просто стоял у двери, сложив руки на груди. Его силуэт казался высеченным из черного гранита. Он молчал, и это молчание было страшнее любого крика. Он давал мне время осознать всю безвыходность моего положения, позволял страху пропитать меня до самых костей.
Я медленно поднялась на ноги, дрожа всем телом. Моя сложная причёска растрепалась, несколько жемчужных нитей оборвались и покатились по полу. Я, должно быть, представляла собой жалкое зрелище.
— Я… милорд… я… — пролепетала я, но голос оборвался. Что я могла сказать?
— Молчать, — его голос был тихим, почти шепотом, но в нём было столько стали и угрозы, что я физически ощутила, как эти слова ударили меня, заставив замолчать.
Он медленно прошел в центр комнаты, остановившись в паре шагов от меня. Его лицо было абсолютно непроницаемо, но его глаза… они горели. Это было пламя холодной ярости, огонь ледника, способный сжечь дотла, не оставив даже пепла.
— Ты думаешь, я идиот? — спросил он всё тем же тихим, смертоносным голосом. — Ты думаешь, я поверю в этот дешёвый спектакль? В твой обморок?
— Но мне действительно стало дурно… — начала я, цепляясь за свою легенду, как утопающий за соломинку.
— Ложь! — рявкнул он, и на этот раз его голос сорвался на рык. Он сделал шаг вперед, и я инстинктивно отшатнулась. — Я видел твои глаза за секунду до того, как ты упала. В них не было слабости. В них был расчёт. Холодный, змеиный расчёт. Ты сделала это намеренно.
Он знал. Он всё понял. Моя маскарада не сработала. Я была загнана в угол.
— Зачем? — он наклонился ко мне, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовала его горячее дыхание на своей коже. — Отвечай. Зачем ты это сделала? Ты хотела меня унизить? Думала, что этот щенок Хисын сможет защитить тебя от меня? Или это была просто глупость? Изысканная, самоубийственная глупость?
Мозг лихорадочно работал, перебирая варианты. Признаться? Сказать, что я спасала его от встречи с его судьбой? Он убьёт меня на месте или отправит в лечебницу для умалишённых. Продолжать лгать? Бесполезно, он больше не поверит ни единому моему слову.
И тогда я выбрала третий путь. Путь полуправды. Я должна была дать ему объяснение, которое он, с его подозрительностью и знанием придворных интриг, мог бы принять. Объяснение, которое превратило бы меня из предательницы в… защитницу.
Я подняла на него глаза, полные слез. На этот раз слезы были настоящими — слезы страха и отчаяния.
— Да, — прошептала я. — Я сделала это намеренно.
Он замер. Моё признание застало его врасплох. Он ожидал дальнейших препирательств, а не капитуляции.
— Но не для того, чтобы унизить вас, — торопливо добавила я, мой голос дрожал. — А для того, чтобы спасти. Спасти вас от унижения.
На его лице отразилось откровенное недоумение. Бровь изогнулась в вопросительном изгибе.
— Спасти меня? От чего?
Вот он, мой шанс. Я сделала глубокий вдох, молясь всем богам, чтобы моя импровизация сработала.
— От ловушки, милорд. От ловушки, которую расставили для вас ваши враги, используя меня как приманку.
Я видела, как в его глазах промелькнул интерес. Холодный, хищный, но интерес.
— Продолжай, — приказал он.
— Я… я знаю, что я для вас никто, — начала я, тщательно подбирая слова. — Провинциалка, навязанная вам политикой. Глупая и неуклюжая. Именно на это они и рассчитывали. Я случайно… клянусь, совершенно случайно, услышала разговор в дворцовом саду несколько дней назад. Там были люди канцлера Ремингтона… они смеялись…
Я намеренно назвала имя его главного политического противника. Канцлер ненавидел его, и эта ненависть была взаимной.
— Они говорили, что великий генерал-дракон привёз в столицу свою новую игрушку, глупую деревенскую девицу. И что будет очень забавно посмотреть, как эта девица опозорит его на глазах у всего двора. Они подговорили герцога Хисына… они поспорили с ним, что он сможет… соблазнить меня прямо на балу. Сделать так, чтобы я сама бросилась к нему в объятия. Это должно было стать вашим главным унижением. Показать всем, что ваша невеста — легкодоступная дура, которую может увести любой придворный щёголь.
Я говорила быстро, сбивчиво, как человек, который в ужасе выкладывает страшную тайну. Моя история была ложью, но она была построена на правде. На правде о политических интригах, о репутации Хисына и о том, как меня воспринимали при дворе.
Он слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но я видела, как он анализирует каждое моё слово.
— Когда я увидела, как Хисын смотрит на меня в зале… как он ждёт… я поняла, что ловушка захлопнулась, — продолжала я, и в моём голосе зазвенели истерические нотки. — Я не знала, что делать! Если бы я просто стояла рядом с вами, он бы подошёл, сказал бы какую-нибудь пошлость, спровоцировал бы меня… и я бы не сдержалась, я бы точно сделала какую-нибудь глупость! И тогда бы все смеялись над вами! Я запаниковала! И я решила… я решила сыграть на опережение. Превратить их спектакль в свой. Я подумала, что если я сама упаду, если всё будет выглядеть как несчастный случай, как приступ дурноты… то это выставит дураком его, а не меня! Это он окажется в нелепом положении, а не вы — в унизительном! Я знаю, это было глупо… и неуклюже… и я вас опозорила, но я не знала, что ещё делать! Я просто хотела защитить вашу честь!
Я закончила свою тираду и зарыдала, закрыв лицо руками. Это тоже было частью спектакля. Я показала ему всё: страх, панику, отчаянную, пусть и глупую, преданность.
В комнате снова воцарилась тишина. Он не двигался. Я стояла перед ним, дрожа и всхлипывая, ожидая приговора.
— Ты лжешь, — наконец произнёс он. Но в его голосе уже не было той оглушающей ярости. Лишь холодная констатация факта.
— Нет! — выкрикнула я, вскинув на него заплаканное лицо. — Каждое моё слово — правда!
— Ты лжешь не обо всём, — уточнил он, медленно обходя меня по кругу, как хищник обходит свою жертву. — Я верю, что люди канцлера способны на такую мерзость. Я верю, что Хисын — продажный идиот. Но я не верю в твою мотивацию. Ты защищала не мою честь. Ты защищала себя.
Он остановился прямо за моей спиной. Я чувствовала его дыхание на своём затылке.
— Вопрос в другом, — прошептал он мне прямо в ухо, и от этого шёпота по моей коже пробежали мурашки. — Откуда такая провинциальная, «глупая» девочка, как ты, так хорошо разбирается в политических интригах столицы? Откуда ты знаешь о моей вражде с канцлером? И как ты смогла так точно просчитать и разыграть эту сцену?
Он поймал меня. Он раскусил мою ложь, но наткнулся на ещё большую загадку.
Я обернулась, глядя на него снизу вверх. Слезы высохли. Игра была окончена.
— Я… я много читаю, — прошептала я. Это была единственная правда, которую я могла ему предложить.
Он усмехнулся. Впервые за весь вечер я увидела на его лице что-то, кроме гнева и подозрительности. Это была усмешка учёного, который наткнулся на необъяснимый феномен.
— Возвращайся в свои покои, — сказал он неожиданно спокойным тоном. — И чтобы до утра я тебя не видел и не слышал.
Он отвернулся и подошёл к столу, наливая себе в бокал вина из графина. Он давал мне понять, что разговор окончен.
Я не верила своему спасению. Пошатываясь, я направилась к двери. Моя рука уже легла на холодную ручку, когда его голос снова остановил меня.
— Лалиса.
Я замерла, не оборачиваясь.
— С этого дня, — произнёс он медленно, отчеканивая каждое слово, — ты будешь докладывать мне о каждом подозрительном слове, которое услышишь в этом змеином гнезде. О каждом шёпоте за спиной, о каждом косом взгляде. Ты хотела быть полезной? Докажи это. И если я узнаю, что ты хоть что-то от меня утаила… или снова попыталась сыграть в свою игру… я лично вырву твой лживый язык.
Это была не угроза. Это было обещание.
Я молча кивнула и выскользнула за дверь, не помня себя от пережитого ужаса и облегчения.
Я снова выжила. Но цена этой жизни только что возросла. Я больше не была его игрушкой. Я стала его шпионом. Его личным цепным псом при императорском дворе. И мой поводок был очень коротким.