"Аль-Маут" - город смерти

От лица Анны

Запах терпкого табачного дыма и дорогого виски в просторном обеденном зале поместья Моретти на мгновение уступил место ледяному, колючему сквозняку, ворвавшемуся сквозь неплотно закрытую створку окна. В комнате воцарилась мертвая тишина. Все смотрели только на меня. Доминик Моретти, едва державшийся на ногах, бледный, с проступающим сквозь рубашку бурым пятном на повязке после тяжелейшей шестнадцатичасовой операции. Алекс со своим раздробленным плечом, зафиксированным жестким корсетом. И Джоанна, чьи тонкие пальцы всё ещё пахли порохом и ружейным маслом после недавнего штурма бруклинского завода.

Все маски были окончательно сорваны. Моя фальшивая, годами выстраиваемая бостонская броня лежала в руинах у ног этой влиятельной мафиозной семьи Нью-Йорка. Я сделала последний, крупный глоток неразбавленного виски, чувствуя, как крепкий алкоголь до боли обжигает разбитую на допросе нижнюю губу, и медленно, с демонстративным вызовом затушила окурок сигареты прямо о безупречно полированное дерево массивного стола Доминика. На лаке остался черный след, но мне было плевать.

— Вы так отчаянно хотели знать мою подлинную правду? — тихо, почти невесомо спросила я, и мой голос прозвучал так холодно и отрешенно, словно я говорила с ними из собственной могилы. — Что ж. Слушайте.

Я медленно перевела взгляд на темное панорамное окно, за которым в полумраке глухо шумел ночной штормящий океан, но перед моими глазами уже плыли совсем другие, страшные картины. Выжженная безжалостным солнцем каменистая земля, душные глиняные хижины и бесконечный, мелкий, забивающийся в легкие золотистый песок. Тот самый, из моих кошмаров.

— Меня зовут Аня. Просто Аня. Без красивых американских фамилий и выдуманных историй. Моя настоящая, нормальная жизнь навсегда закончилась в России, когда мне едва исполнилось восемнадцать. Нас с Марком — моим братом-близнецом — похитили ночью, профессионально и без шума, прямо из нашей квартиры в Подмосковье. Родителей убили на месте, без лишних вопросов, а нас двоих, связанных и с мешками на головах, как покорный скот, засунули в металлический грузовой контейнер. Мы были молоды, напуганы и в темноте думали, что нас везут на обычный теневой рынок органов или в бордели Восточной Европы. Но мы фатально ошиблись. Нас везли гораздо дальше. Контейнер открыли только в Афганистане. Нас доставили в закрытый, полностью скрытый в скалистых горах укрепрайон Хакана.

Я сделала глубокий, рваный вдох, чувствуя, как от напряжения яростно пульсирует свежий багровый рубец на моем избитом плече. Джоанна затаила дыхание, не сводя с меня профессионального взгляда психолога, а Доминик Моретти опасно прищурился, и в его грозовых, темных глазах на секунду мелькнуло пугающее, мрачное и тяжелое узнавание.

Он слишком хорошо знал эти проклятые места. Его военное прошлое, его собственные шрамы и зачищенные годы назад базы наемников в песках кричали ему, что перед ним сидит выживший узник тех самых лагерей, откуда американские солдаты редко возвращались живыми.

— Хакан не был обычным сутенером или мелким торговцем людьми. Он строил свою собственную закрытую империю в горах, — мой голос звучал ровно, но в тишине столовой каждое слово падало с тяжестью могильной плиты. — Это был изолированный милитаризованный лагерь, где из похищенных по всему миру детей и подростков готовили элитных, преданных наемников. Настоящую, безжалостную армию псов войны, у которой не должно было остаться ни имен, ни семей, ни прошлого. Нас ломали каждый божий день. Методично. Физически и морально. Тех, кто ломался, плакал или умолял, — убивали сразу, на глазах у остальных, как бракованный материал. Девочек... девочек сначала использовали для изощренных утех полевых командиров, а потом точно так же заставляли брать в руки автоматы и убивать. Меня насиловали. Били плетьми, морили голодом в бетонных ямах. Всё мое тело — это их уродливая карта развлечений.

Я на секунду замолчала, до белизны в костяшках сжав кулаки так, что ногти вонзились в ладони, расковыривая бруклинские порезы. Ни одной слезы не упало из моих глаз. Весь этот ад я выплакала и выжгла из себя еще в первый год плена. Остался только сухой остаток.

— Но они совершили одну фундаментальную ошибку. Они не смогли сломать мой характер. Чем сильнее они били, тем глубже внутри меня прорастала глухая, первобытная ненависть. Я наотрез отказывалась подчиняться, бросалась на надзирателей, зубами вырывала куски мяса у тех, кто пытался комиссии ради ко мне прикоснуться. Именно поэтому мне доставалось больше всех. Шрамы на моей спине, которые видел твой врач, Доминик, — это то самое пламя, в котором они годами пытались выжечь мое упрямство. Но в итоге они сами научили меня убивать. Они дали мне в руки оружие, обучили тактической стрельбе навскидку, баллистике, выносливости и абсолютному хладнокровию, наивно думая, что дрессируют послушного пса. А сделали палача для самих себя.

Алекс тихо, грязно выругался сквозь свою зашитую, распухшую губу, окончательно оценив масштаб катастрофы. Теперь мой «Глок» со спиленным серийным номером, профессиональная тактическая стойка и снайперские выстрелы на поражение в «Метрополитен-музеи» обрели для него кристальную, жуткую и логичную картину. Перед ним сидела не жертва, а обученная машина для ликвидации.

— Марк был там со мной, — мой голос на мгновение дрогнул, дав осечку, но я жестко переборола эту минутную слабость. — Мы цеплялись друг за друга, чтобы не потерять человеческий облик. Он стал лучшим подрывником и инженером лагеря. И четыре года назад, когда Хакан уехал на крупную сделку в Пакистан, Марк устроил масштабную диверсию. Он заминировал и взорвал центральный склад с боеприпасами, открыл клетки с пленными и устроил в укреплении настоящий, пылающий ад. В этой неразберихе он силой вытолкнул меня за внешний периметр, в объятия проводников-контрабандистов, которым мы тайно заплатили украденным у командиров золотом. Я умоляла его бежать вместе со мной, держала за руку. Но Марк... Марк просто не успел. Из-за взрывной волны заклинило гермозатвор. На моих глазах между нами закрылись тяжелые железные ворота бункера.

Я медленно повернулась к Доминику, глядя ему прямо в лицо. Лед встретился с грозой. Ни один из нас не отвёл взгляда.

— Меня тайно вывезли в Штаты. Высокопоставленные, влиятельные люди в Вашингтоне, которые были кровно заинтересованы в уничтожении каналов снабжения Хакана, полностью стерли моё русское имя. Они купили и прописали мне кристально чистую историю благополучной девочки из Бостона, помогли выстроить глянцевый фасад известной нью-йоркской писательской дивы. Но моя душа навсегда осталась там, в бетонном подвале Кандагара. Именно поэтому я создала фонд «Голос в темноте». Все мои миллионы, все огромные гонорары от книг до последнего цента уходили международным теневым информаторам, хакерам и частным военным компаниям. Я отчаянно искала любую зацепку за океаном. Три года я жила в полном, сводящем с ума неведении. Я не знала, жив ли мой брат-близнец или его изломанное тело давно сгнило в песках Афганистана. И только сегодня, на консервном заводе в Бруклине, перед тем как Джоанна выбила двери, эти ублюдки проговорились. Марк жив.

В просторном зале повисла тяжелая, звенящая, почти осязаемая тишина, в которой, казалось, застыли сами молекулы воздуха. Я выложила перед ними всё без остатка. Свою многолетнюю выжигающую боль, свой глубоко запрятанный позор, свою самую главную, смертельную уязвимость. Фасад успешной писательницы Анны Стилл окончательно превратился в пепел.

Доминик Моретти медленно, превозмогая адскую боль в пробитом легком, поднялся с кресла и подошел ко мне вплотную. Его огромная, теплая ладонь аккуратно, бережно и почти невесомо, чтобы не потревожить лопнувшие швы, легла на мое избитое раненое плечо. В этот миг в моем сознании не замкнуло ни один предохранитель. Он больше не был для меня опасным триггером или нависающей угрозой. Он был мужчиной, солдатом, который слишком хорошо, на подсознательном уровне понимал истинную, звериную природу этой безжалостной войны. Я физически почувствовала, как сквозь его стальные, мозолистые пальцы мне волнами передается его собственная, непреклонная, железобетонная сила.

— Теперь ты больше не одна, Аня, — его низкий, бархатистый баритон прозвучал в тишине столовой как окончательный, необратимый смертный приговор для нашего общего врага.

Доминик чуть крепче сжал ладонь, заставляя меня поднять голову и посмотреть прямо в его потемневшие, грозовые глаза. В них больше не было холода или недоверия — там полыхала яростная, чистая решимость хищника, который принял вызов.

— Этот ублюдок Хакан совершил свою самую главную, самую роковую ошибку в жизни, когда опрометчиво решил прилететь в Нью-Йорк и устроить бойню на моей территории. Клан Моретти не прощает таких долгов. Мы перевернем этот город, вытрясем душу из его пленного наемника в подвале и перехватим его людей еще на подлете. А затем — мы найдем твоего брата Марка. Мы поднимем все мои старые связи в Пентагоне, вооружим лучшие штурмовые группы синдиката и уничтожим этот чертов лагерь в Афганистане до самого последнего камня. Я клянусь тебе в этом, Аня. Война пришла в их дом.

Алекс за столом молча, согласно кивнул, превозмогая слабость от потери крови, а Джоанна медленно затушила сигарету, и на её лице застыло ледяное выражение Кровавой Принцессы. Мы четверых стояли в одной комнате, связанные общими ранами и общей яростью. Прошлое больше не преследовало меня. Мы сами шли по его следу.

От лица Доминика

Я молча смотрел на Аню. На её разбитые в кровь на бруклинском заводе губы, на упрямо, с вызовом поднятый подбородок. Внутри меня в этот миг всё до основания выжгло ледяным, карающим огнем. Её страшный рассказ заполнил последние, самые темные пустоты в этой запутанной мозаике.

Паническая атака на балконе отеля «Плаза», когда она едва не задохнулась от звука разбитого сигаретного пепла и искр, — это был не страх перед навязчивым ухажером или банальным домашним тираном. Это был оглушительный, прошивающий подсознание отголосок того самого взрыва склада боеприпасов, под который Марк три года назад в панике выталкивал её на свободу сквозь закрывающиеся железные ворота.

Я медленно, бережно убрал тяжелую ладонь с её избитого плеча, подошел к массивному деревянному комоду и твердой рукой налил себе еще порцию чистого виски. Свежие хирургические швы на моем боку и пробитом легком продолжали натягиваться и кровоточить, пачкая рубашку, но я полностью перестал чувствовать эту физическую боль. Прошлое, от которого я сам когда-то так отчаянно бежал на гражданку, прячась за зеркальными небоскребами Манхэттена и легальным бизнесом синдиката, наотмашь настигло меня прямо здесь, в моем собственном охраняемом доме.

— Лагерь «Аль-Маут», — тихо, почти невесомо произнес я, глядя на колыхающуюся янтарную жидкость в хрустальном стакане. — Так эти ублюдки называли его между собой в радиоэфирах. В переводе с арабского — лагерь Смерти. Он находился в глухом, неприступном ущелье Рег, примерно в сорока километрах к югу от Кандагара. Строго засекреченный автономный объект в скалах.

Аня резко, рывком вскинула голову. Её большие, опухшие от побоев грозовые глаза расширились от парализующего шока, а пальцы, мертвой хваткой сжимавшие лакированный край стола, побелели до хруста в суставах. Она ожидала услышать от меня абсолютно всё что угодно: угрозы, недоверие, мафиозные ультиматумы. Но она никак не ожидала услышать эти проклятые, выжженные в её памяти ближневосточные названия здесь, в Хэмптонсе, из уст Дона нью-йоркской мафии.

Я медленно повернулся к ней корпусом, делая очередной глоток обжигающего алкоголя. Алекс в своем кожаном кресле лишь тяжело, обреченно вздохнул и устало закрыл глаза — мой верный капо слишком хорошо знал, КТО командовал штурмовой группой спецназа, которая семь лет назад вела бои в ущелье Рег. Он понимал, какую смертельную, незатянувшуюся рану на своем собственном сердце я сейчас вскрывал ради этой женщины.

— Пять лет назад, до того, как мой отец погиб и я был вынужден возглавить синдикат, меня не было в Штатах, — я смотрел прямо в душу Ани. — Официально пресса писала, что я управляю логистическими узлами «Moretti Logistics» в Европе. Неофициально... я возглавлял закрытую группу специального назначения. Мы работали по контрактам правительства и частных оборонных ведомств. Наша задача была проста: находить в песках Ближнего Востока скрытые базы, где готовили радикалов и держали живой товар, и выжигать их дотла. Мой отряд «Призраки» штурмовал северный сектор этого ущелья в тринадцатом году, Аня. Мы зачистили три базы Хакана, но до главного бункера бункерной системы «Аль-Маут» нам тогда не дали дойти политики из Вашингтона. Нас отозвали за шаг до его ликвидации. Но теперь Хакан летит ко мне сам. И на этот раз Пентагон не сможет отдать мне приказ отступить.

Джоанна испуганно, с глухим судорожным вздохом прижала дрожащую ладонь к губам. Она, конечно, прекрасно знала из официальной семейной хроники, что я был кадровым военным офицером до того, как перехватил бразды правления синдикатом, но никогда, даже в самых страшных мыслях, не догадывалась, чем именно занимался её старший брат на той далекой, грязной и полностью засекреченной тайной войне. Психологический фасад благополучного бизнесмена из Хэмптонса, который она так упорно изучала, окончательно рухнул.

Я медленно, с глухим стуком поставил пустой хрустальный стакан на край стола и подошел к Ане вплотную. Всего один короткий шаг. Теперь, между нами, больше не оставалось бетонных стен, бронированных дверей или параноидальных баррикад. Не было никакой глянцевой бостонской лжи. Два изломанных, выжженных дотла солдата, прошедшие сквозь одно и то же адское ближневосточное пекло Кандагара, молча смотрели друг другу прямо в глаза — без масок, фальшивых улыбок и светского глянца.

— Я когда-то сознательно бросил ту проклятую войну в песках, потому что обязан был вернуться в Нью-Йорк, защитить Джоанну от врагов нашей семьи и занять законное место покойного отца во главе синдиката, — тихо, но с пугающей, вибрирующей мощью произнес я, заглядывая в самую глубину её мертвых, выжженных потерей глаз. — Но Хакан сам, собственноручно совершил свою главную, самую роковую и фатальную ошибку. Он бесцеремонно пришел в мой город и объявил войну на моей территории. Он посмел поднять руку на мою единственную младшую сестру, его ублюдки пролили кровь моего капо, и он до сих пор держит в заложниках твоего брата-близнеца Марка. Семь лет назад американское правительство не дало моему отряду закончить работу в ущелье Рег и зачистить лагерь «Аль-Маут». Но сегодня — мы закончим её здесь. Своими руками. На улицах Нью-Йорка.

Я круто, превозмогая вспышку боли в ребрах, развернулся к Алексу, который уже на чистом армейском автомате доставал свой зашифрованный телефон здоровой правой рукой, и к Бруно, беззвучно вошедшему обратно в обеденный зал по моему едва заметному немому приказу.

— Поднимай абсолютно всех людей синдиката, Алекс, — скомандовал я, чувствуя, как внутри моей разорванной грудной клетки наконец-то в полную силу расправляет плечи мой собственный, слишком долго дремавший и соскучившийся по настоящей крови зверь войны. — Объявляй в городе глухое, тотальное осадное положение. Перекройте своими группами все до единого частные аэродромы Трайбеки, вертолетные площадки Лонг-Айленда и закрытые терминалы Нью-Джерси. Трясите таможню, проверьте по нашим каналам все грузовые сухогрузы и баржи, заходящие в порты Ист-Ривер. Если этот ублюдок Хакан действительно летит в Нью-Йорк — он не должен успеть сделать даже первого вдоха за пределами своего самолета. Он не выйдет из терминала живым.