"Аль-Маут" - город смерти

От лица Доминика

Тьма отступала неохотно, упрямо, со звуками навязчивого, мерзкого и монотонного писка медицинских мониторов. Первое, что я физически почувствовал, возвращаясь в сознание — это дикая, разрывающая грудную клетку и внутренности боль. Каждый короткий вдох давался с титаническим трудом, словно мои легкие до самых краев залили раскаленным жидким свинцом. Из пересохшего горла торчала пластиковая трубка аппарата ИВЛ, а на губах запеклась горькая корка.

Я резко, на чистых рефлексах бойца открыл глаза и попытался рывком сесть, рванувшись вверх. Перед глазами мгновенно поплыли огромные багрово-красные круги, а сознание накрыло лавиной воспоминаний. Перевернутые столы. Разбитый Метрополитен-музей. Падающая хрустальная люстра. Наемники в выцветшем камуфляже. Окровавленная, рвущаяся в бой Анна Стилл со стволом в руках и тяжело падающий на бок, зажимающий плече Алекс.

— Лежи, Доминик! Лежи, твою мать! — надо мной мгновенно выросло бледное, испуганное лицо старого Маркуса.

Врач со всей силы навалился на меня всем своим весом, вдавливая мои плечи обратно в подушки технологичной реанимационной койки. Пластиковые магистрали капельниц натянулись до предела.

— У тебя было три тяжелых пулевых ранения, Моретти! — тяжело дыша от сопротивления, кричал Маркус. — Одно прошло по касательной и коснулось околосердечной сумки, второе в щепки раздробило ребро, а третье буквально разорвало селезенку и задело легкое! Я оперировал и собирал тебя по кускам шестнадцать часов подряд, без перерыва! Ты провел в коме почти две недели! Тебе категорически, под страхом смерти запрещено даже шевелиться, не то что вставать! Ты сейчас все внутренние швы сорвешь и истечешь кровью прямо на моих руках за одну минуту!

Я хрипло, клокочуще выдохнул сквозь зубы. Игнорируя вспышку адской боли, от которой потемнело в глазах, я поднял правую руку и самостоятельно, с мясом выдернул мешающую трубку из горла. Закашлявшись кровью, я мертвой хваткой схватил Маркуса за ворот его белого медицинского халата окровавленной от вылетевшего катетера рукой.

— Где... Джо? Где... Анна? — мой голос был похож на глухой, зловещий шелест сухой травы, но в нём по-прежнему звенела вся непреклонная воля дона Нью-Йорка.

Врач на секунду отвел свой взгляд в сторону, не выдержав моего давления, и у меня внутри от этого его минутного замешательства всё похолодело.

— Доминик, послушай меня спокойно... Твоя сестра... — начал было Маркус, но договорить не успел.

Тяжелая герметичная дверь реанимационной палаты с глухим стуком отворилась. На пороге бокса стоял Алекс. Мой капо. Его левое плечо было намертво зафиксировано жестким медицинским корсетом, правое бедро плотно замотано бинтами под свободными спортивными брюками, лицо оставалось бледным, землисто-серым от критической потери крови, а на челюсти до сих пор чернел тот самый багровый, уродливый синяк, который я сам в приступе безумия оставил ему в кабинете Хэмптонса.

Но он был на ногах. Упрямо стоял, слегка опираясь на косяк, и в его потемневших глазах горел странный, дикий, лихорадочный и абсолютно беспощадный огонь.

Алекс медленно перевел взгляд на меня, проигнорировал панику Маркуса и глухо произнес:

— Маркус, оставь нас, — хрипло, не терпящим возражений тоном приказал Алекс.

Старый врач хотел было яростно возмутиться и напомнить про клятву Гиппократа, но капо просто и непреклонно отодвинул его в сторону своей здоровой рукой. Нас с Алексом связывали годы такой грязи и крови, где обычные медицинские запреты не стоили и цента.

Он подошел вплотную к моей реанимационной койке, жестким движением выдернул иглу капельницы из моей вены и протянул мне свою крепкую ладонь:

— Вставай, Дом. Тебе нужно это увидеть. Лично. Срочно.

Я полностью проигнорировал панические крики Маркуса, который, кажется, судорожно крестился на пороге бокса. Мертвой хваткой вцепившись в руку Алекса и преодолевая адскую, ослепляющую вспышку боли в разорванной груди, от которой в глазах на секунду всё поглотила чернота, я поднялся. Пол под ногами кренился, как палуба в шторм.

Мы медленно, тяжело, цепляясь свободными руками за холодные кафельные стены, пошли по длинному, залитому неоном коридору медицинского блока в сторону массивной лестницы, ведущей на первый этаж особняка. Свежие хирургические швы на моем боку и легком натянулись до предела. Я физически, отчетливо чувствовал, как под рубашкой по коже поползла горячая, липкая струйка свежей крови, но мне было абсолютно плевать. Внутри меня выл инстинкт вожака, почуявшего, что в его отсутствие замок перевернули вверх дном.

Мы медленно, стараясь не шуметь, спустились на первый этаж и подошли к дверям главного обеденного зала поместья. Дубовые створки были слегка приоткрыты, пропуская в коридор полоску теплого света. Мы с Алексом одновременно остановились в глубокой тени коридора, буквально застыв на месте. То, что открылось моему взору сквозь дверной зазор, заставило меня в секунду забыть и о разорванной груди, и о сорванных швах.

Во главе массивного, векового дубового стола — на моем личном месте, на месте Дона синдиката Моретти, которое никто в этом городе не имел права занимать под страхом смерти — сидела Джоанна.

Моя маленькая, хрупкая, оберегаемая от всего мира младшая сестра. Чистая, невинная девочка-психолог из Колумбийского университета. Она сидела, небрежно, с леденящей душу уверенностью откинувшись на высокую спинку массивного кожаного кресла и вальяжно закинув ногу на ногу. В её тонких, измазанных пороховой гарью пальцах медленно дымилась дорогая сигарета, а на идеально полированном дереве стола, прямо перед ней, стоял наполовину пустой хрустальный бокал с чистым, неразбавленным янтарным виски.

Это была моя поза. Мой фирменный, годами выверенный стиль ведения жестких переговоров. Мой подсознательный почерк тотального, неоспоримого контроля, который она, как оказалось, неосознанно и филигранно копировала всю свою жизнь, наблюдая за мной из угла комнаты. Весь её домашний кардиган и уютный образ испарились — перед столом сидел безжалостный лидер клана.

Но еще сильнее меня поразило то, что происходило рядом. Вплотную к креслу, вытянувшись по струнке и опустив руки по швам, стоял Бруно — начальник моей личной гвардии, седой, огромный штурмовик и ветеран пяти кровопролитных мафиозных войн Нью-Йорка. Тот самый суровый мужчина, который в её детстве в шутку ругал маленькую Джо за украденные из буфета мятные конфеты и катал её на своих закорках по этому самому залу.

Сейчас Бруно даже не думал улыбаться. Он стоял, виновато опустив свою седую голову, преданно заглядывал ей в глаза и внимательно, ловя каждое слово, слушал её ледяные приказы. В зале Моретти официально взошла новая, Кровавая Принцесса синдиката, и гвардия признала её власть без единого выстрела.

— Значит так, Бруно, — голос Джоанны прозвучал непривычно низко, жестко, со стальными нотками, которых я никогда у неё не слышал. В этот момент она была истинной Моретти. В её жилах бурлила та же опасная, ледяная кровь, что и во мне. — Внешний контур поместья удвоить. Всех парней из портового сектора перебросить к Хэмптонсу. Нападавшие на завод ликвидированы, но их босс — какой-то Хакан — летит в Штаты. Если его ищейки сунутся к периметру, стрелять на поражение без предупреждения. Нам нужно удержать оборону, пока Доминик не придет в себя. Ты меня понял?

— Да, мисс Моретти, — глухо отчеканил Бруно, прижав руку к груди. Он смотрел на неё с искренним, глубоким уважением. Девчонка только что взяла под контроль весь синдикат, пока босс был в коме.

Но самое невероятное, ошеломляющее и почти пугающее было даже не в Джоанне.
Прямо за её спиной, укрытая глубокой тенью тяжелой бархатной портьеры, монументально стояла Анна Стилл. Живая. Её бледное, осунувшееся лицо было иссечено свежими ссадинами и наливающимися чернотой кровоподтеками, воротник шелковой блузки разорван, а на левом плече угадывался толстый слой свежих медицинских бинтов. Но её острый подбородок был всё так же упрямо, с вызовом поднят вверх. В её осанке не осталось ни грамма слабости.

Она точно так же, в унисон с моей сестрой, медленно курила сигарету, хладнокровно стряхивая серый пепел прямо на лакированный подоконник, и здоровой рукой держала тяжелый стакан с чистым виски.

Анна почувствовала мое незримое присутствие первой. Её дикий, обостренный до предела звериный взгляд грозовых глаз мгновенно, словно радар, метнулся к зазору приоткрытых дубовых дверей и намертво встретился с моим. Она не испугалась. Не дернулась, не попыталась спрятать оружие или уйти в тень. Вместо этого она медленно, демонстративно сделала очередной глоток обжигающего виски и едва заметно, уважительно салютовала мне хрустальным стаканом через весь огромный зал. В этом её немом жесте читался абсолютно четкий, леденящий душу манифест: «Ну что, Доминик Моретти, теперь мы с тобой официально в одной лодке. И дороги назад у нас нет».

Я медленно перевел ошеломленный взгляд на стоящего рядом Алекса. Мой верный капо, превозмогая сильную боль в простреленном плече, криво, вымученно ухмыльнулся своей свежезашитой, распухшей губой. Он посмотрел на эту безумную картину в обеденном зале и тихо, едва слышно шепнул мне на самое ухо:

— Похоже, Дом, пока мы с тобой бесславно валялись в медицинском отключке под наркозом, наши женщины без лишнего шума организовали собственную маленькую, чертовски эффективную армию. И, честно говоря, глядя на то, как Бруно ловит каждое слово Джо, я уже ни фига не уверен, кто из нас двоих теперь реальный главный в этом проклятом доме.

Зверь внутри меня, еще минуту назад требовавший тотального контроля и жесткой зачистки, внезапно затих, уступив место какому-то извращенному, глубокому мужскому восхищению. Легенда об Анне Стилл сгорела окончательно, но то, что поднялось из её пепла, было способно сжечь дотла любого Хакана, рискнувшего прилететь в Нью-Йорк.