"Аль-Маут" - город смерти

Мы медленно двинулись к выходу сквозь разбитые, сорванные с петель железные ворота заводского цеха. За порогом ангара глухо, равнодушно шумел ночной Нью-Йорк, рассыпая огни по зеркальной глади Ист-Ривер, но правила нашей игры изменились окончательно и бесповоротно. Прежний баланс сил был уничтожен. Доминик и Алекс были полностью выведены из строя, балансируя на грани жизни и смерти под аппаратами ИВЛ; безжалостный Хакан уже летел в Штаты, чтобы лично закончить зачистку; а мы с Джоанной только что официально объявили тотальную войну моему страшному прошлому на глазах у всей элитной штурмовой гвардии мафиозного синдиката Моретти. Шаг был сделан, мосты сожжены, и отступать нам двоим было абсолютно некуда.

Вся дорога обратно в закрытое загородное поместье Моретти напрочь стерлась из моей памяти, превратившись в одну сплошную, смазанную полосу и удушливый багровый туман. Дикий адреналин боя стремительно уходил, забирая с собой искусственную анестезию и оставляя меня один на один с моим в очередной раз изломанным, истерзанным телом.

Меня на руках принесли в стерильное медицинское крыло особняка, где пожилой, суровый Маркус, тихо и яростно матерясь сквозь зубы, заново сшивал хирургическими нитями лопнувшие от удара приклада мышцы на моем несчастном левом плече.

Мое лицо, разбитые в кровь губы, треснувшие ребра, запястья в глубоких бороздах от стальной проволоки — всё было покрыто свежими, наливающимися чернотой кровоподтеками и рваными гематомами. Эти палачи за пару часов бруклинского допроса снова превратили меня в кровавое месиво.Они со звериной жестокостью снова напомнили мне, кто я есть на самом деле — беглая тень, у которой нет права на нормальную жизнь.

— Анна, послушай меня, тебе сейчас нужен абсолютный, жесткий покой, — сердито настаивал Маркус, туго забинтовывая мою грудную клетку эластичными бинтами, чтобы зафиксировать травмированные ребра. — Как минимум неделя в постели, без единого резкого движения, под постоянными капельницами со стимуляторами и антибиотиками. Твое тело критически истощено, регенерация на пределе.

Но как только пожилой доктор тяжело вздохнул и вышел из палаты, я одним резким, безжалостным движением зубами сорвала с пластикового катетера иглу капельницы. По тыльной стороне ладони тут же потекла тонкая струйка крови, но я даже не обратила на это внимания. Вся эта адская физическая боль была абсолютным ничем по сравнению с той черной, леденящей и выжигающей душу пустотой, что мертвым грузом раз и навсегда поселилась в моей груди.

Марк жив. Человек, ради спасения которого я все эти долгие семь лет судорожно дышала, цеплялась за жизнь и терпела ночные кошмары; человек, ради которого я писала свои чертовы криминальные романы, отправляя зашифрованные послания через книжные форзацы, просто беззвучно гнил в безымянной яме посреди пустыни. Просто лежать в чистой, мягкой постели Хэмптонса и тупо смотреть в белый потолок сейчас было для меня равносильно медленному, необратимому сумасшествию. Мне нужно было двигаться, чтобы не сойти с ума от осознания потери.

Превозмого запредельную, острую стреляющую боль в сломанных ребрах, я, хрипя, поднялась с кровати. Колени опасно подогнулись, пол качнулся перед глазами, но я упрямо удержала равновесие. Кое-как я накинула на плечи просторный, тяжелый мужской халат из темного шелка, который надежно скрывал окровавленные бинты на плече, и, держась рукой за холодные стены, медленно вышла в стерильный, залитый неоновым светом коридор медицинского блока.

Мои ноги, подчиняясь какому-то странному, неосознанному инстинкту, сами привели меня туда. К бронированному стеклу палаты интенсивной терапии, где в паутине проводов лежал Доминик Моретти.

Я остановилась у прозрачной перегородки, тяжело опираясь лбом о холодную поверхность стекла. За ним, в полумраке реанимации, под размеренный, механический стук и писк аппарата искусственной вентиляции легких, неподвижно замер человек, который пытался подчинить меня своей воле, но в итоге подставил грудь под пулю ради моей тайны. Мы оба были изломаны этим прошлым. И теперь мы оба были связаны кровью.

Я тихо, почти беззвучно толкнула тяжелую герметичную дверь и вошла внутрь реанимационного бокса. Здесь, в изоляции от внешнего мира, воздух был плотным и стерильным — он насквозь пах резким озоном, спиртом и дорогими госпитальными лекарствами.

Глава нью-йоркской мафии, перед которым еще вчера трепетал весь Манхэттен, сейчас беспомощно лежал на широкой технологичной кровати, полностью опутанный десятками трубок, разноцветных проводов и датчиков. Пластиковая магистраль аппарата ИВЛ с тихим, механическим шипением принудительно вкачивала кислород в его поврежденное легкое. Сложные мониторы над его головой ритмично, монотонно и пугающе тихо пищали, фиксируя его слабый, нитевидный пульс на грани критического минимума. Его всегда суровое, загорелое и безупречное лицо сейчас было мертвенно, пугающе бледным, словно высеченным из холодного гипса, а широкая грудь, пробитая навылет пулей штурмовика, едва заметно вздымалась под белоснежной медицинской простыней.

Я медленно подошла ближе, превозмогая тянущую боль в собственных сломанных ребрах, и аккуратно опустилась в глубокое кожаное кресло прямо у изголовья его постели. Моя правая, здоровая рука слабо, безвольно легла на край его матраса, всего в нескольких сантиметрах от его огромной, неподвижной ладони. На моих пальцах всё еще темнели микротрещины от бруклинской проволоки.

Так начались мои долгие, изнуряющие дни. Один день послушно сменял другой, сливаясь в бесконечную, серую и абсолютно беззвучную череду одинаковых часов. Я наотрез отказывалась возвращаться в свою чистую палату. Отказывалась спать, принимать обезболивающие и прикасаться к еде, которую мне на подносах регулярно приносила Джоанна — бледная, заплаканная, но необратимо повзрослевшая, ставшая ледяной за одну бруклинскую ночь. Она молча ставила тарелки на тумбочку, укрывала мои плечи пледом и уходила, понимая, что терапия здесь бессильна.

Я просто сидела здесь. Часами. Сутками. Не смыкая глаз в полумраке реанимации, под неизменный, сводящий с ума писк кардиомонитора.

Я часами смотрела на неподвижное, застывшее лицо Доминика и думала о том, какая странная, извращенная и порой пугающая штука — человеческая судьба. Этот мужчина олицетворял собой абсолютно всё то, чего я панически, на уровне паранойи боялась и избегала все три года после побега из Афганистана: сокрушительную физическую силу, неограниченную власть, непреклонную, ломающую чужие границы мужскую волю и смертельную опасность криминального мира Нью-Йорка.

Еще неделю назад я в панике бежала от него через пожарные выходы и переулки, готовая сорваться на байке в бруклинский тупик и раствориться в воздухе под новым фальшивым именем, лишь бы он со своими ищейками не копался в моей израненной душе . А теперь он лежал здесь, опутанный трубками, едва живой и балансирующий на грани небытия только потому, что в критическую секунду боя хладнокровно подставил свою спину под автоматный свинец, защищая меня и свою младшую сестру. Дон Моретти пролил свою кровь ради меня. Ради беглой призрачной тени из пустыни.

В его изолированном боксе я впервые за долгие годы чувствовала себя по-настоящему защищенной. Это было глупо, абсурдно до безумия. Этот умирающий мафиози, опутанный проводами, одной лишь своей неподвижной, монументальной и тяжелой фигурой умудрялся отгонять от меня кровавых призраков Афганистана. Пока мониторы над его головой ритмично и монотонно пищали, отсчитывая секунды, я знала: я еще жива, я еще не сошла с ума окончательно, а реальность не утекла сквозь пальцы.

Джоанна заходила в палату интенсивной терапии каждые несколько часов. Она бесшумно приносила теплые, пахнущие травами отвары, бережно меняла мне стерильные повязки на лопнувшем плече прямо в этом кресле и укрывала мои впалые плечи мягким кашемировым пледом.

Она отчетливо видела мою немую, болезненную фиксацию на её старшем брате. Как высококлассный клинический психолог она прекрасно понимала — прямо сейчас это извращенное присутствие является единственным хрупким мостиком, удерживающим меня от полного, необратимого ментального провала в бездну ПТСР. Она не пыталась прогнать меня обратно в палату. Мы молча делили эту звенящую, стерильную тишину на двоих, безмолвно молясь о том, чтобы железный дон Моретти наконец-то сделал свой первый самостоятельный вдох и открыл глаза.

Всё это время Алекс лежал в своем собственном, изолированном боксе на этом же медицинском этаже особняка. Хирурги синдиката буквально заново сшивали разорванную пулей артерию на его плече, и теперь он находился под плотным, непрерывным воздействием сильных наркотических обезболивающих и седативных препаратов.

Капо-ищейка, который еще неделю назад так отчаянно, яростно пытался раскопать мое фальшивое бостонское прошлое, даже не подозревал, что я снова здесь, в самом защищенном сердце поместья Моретти. Он спал тяжелым, беспамятным сном и не знал, что его собственные элитные люди во главе с его любимой Джоанной устроили настоящую кровавую бойню в портовых доках Бруклина, чтобы вырвать меня из лап моих афганских палачей. Он восстанавливал силы, пока в замке Моретти, за закрытыми дверями, плелась новая, мрачная, кровавая и совершенно необратимая история.

Я сделала глубокий, осторожный вдох, невольно морщась от резкой, стреляющей боли в забинтованных ребрах, и медленно закрыла глаза. Я погрузилась в легкую, чуткую, параноидальную военную дремоту под ритмичный, механический стук искусственного дыхания Доминика.

Я упрямо ждала. Я знала, чувствовала каждой клеткой своего истерзанного тела, что когда этот титан очнется, его первый, самый тяжелый и проницательный взгляд будет устремлен именно на меня. И на этот раз у меня больше не будет фальшивых масок и глянцевых биографий. Мне придется открыть ему душу и рассказать всё, до самого последнего круга моего персонального ада.