"Аль-Маут" - город смерти

Я с головой ушла в работу. Это был единственный проверенный способ заставить замолчать голоса в моей голове и заглушить отголоски ночных кошмаров. Мой новый роман «Тень Самума» стремительно взлетал в топ-листы, и издательство выжимало из этого успеха максимум.

Мои дни превратились в бесконечный конвейер. Утренние интервью на радио, съемки для литературных журналов, вечерние автограф-сессии. Перед камерами я была безупречна: уверенная в себе, загадочная, со сдержанной улыбкой и неизменно закрытым воротом платья. Я привычно жонглировала красивыми фразами о «писательском воображении» и «глубоком изучении криминальной хроники», когда журналисты в сотый раз спрашивали, откуда в моих книгах столько реалистичной жестокости.

Воспоминание:

«Очередная студия в самом сердце Манхэттена встретила меня удушливым запахом разогретого пластика от софитов и приторным ароматом кофе из автомата. За панорамным окном шумел вечерний Нью-Йорк, а здесь, в кресле напротив, сидел Брэдфорд Вэнс — ведущий рейтингового вечернего шоу, известный своей манерой вскрывать чужие секреты в прямом эфире. Его улыбка была слишком широкой, а взгляд — слишком цепким.

Камера надменно мигнула красным огоньком. Эфир начался.

— В эфире «Час Вэнса», и сегодня у нас в гостях Анна, — ведущий сделал паузу, драматично выждав секунду. — Нью-йоркский автор самых жутких и продаваемых триллеров этого года по версии The New York Times. Анна, ваши книги пугают. Они заставляют оглядываться в темных переулках Бруклина. И у всех ваших читателей крутится в голове один и тот же вопрос.

Я привычно расправила плечи, чувствуя, как высокая горловина шелкового платья слегка давит на горло. Мой надежный, плотный панцирь.

— Я рада, что мои истории вызывают такие сильные эмоции, Брэд, — ответила я, удерживая на губах безупречную, отрепетированную улыбку.

— Эмоции — слабое слово, — Вэнс подался вперед, положив локти на колени. — Психологи из Колумбийского университета утверждают, что человек не способен так детально, с такими анатомическими подробностями описать панику жертвы в запертой комнате, если... если сам не пережил нечто подобное. Откуда в вас эта реалистичность, Анна? Фантазия? Или вы делитесь личным опытом с улиц этого города?

Сердце пропустило удар. Воздух в студии мгновенно стал тяжелым, как свинец. Руки под столом судорожно сжались в кулаки, ногти больно вонзились в ладони, но лицо не дрогнуло.

— Вы недооцениваете силу писательского воображения, Брэд, — мой голос прозвучал ровно, почти скучающе. — И, разумеется, долгие часы работы с криминальной хроникой департамента полиции Нью-Йорка и консультации с судмедэкспертами. Хороший автор — это прежде всего хороший исследователь.

— Исследователь? — Вэнс прищурился, в его глазах блеснул азарт хищника, почуявшего кровь. — Бросьте. В вашей последней главе жертва пытается открыть дверь и ломает ногти о внутреннюю обшивку. Вы пишете, что запах страха пахнет старой медью и сырой штукатуркой. Такое не вычитаешь в сухих отчетах NYPD. Там слишком много интимного ужаса. Признайтесь, Анна, вы ведь бежите от чего-то через свои книги? Кто стал прототипом вашего главного маньяка? Может, кто-то из тех, о ком молчит ваш благотворительный фонд?

Камера медленно наезжала на мое лицо, выхватывая каждую деталь. Внутри меня поднималась знакомая, удушливая волна паники, но я заставила себя сделать медленный вдох. Медленный выдох. Шоу должно продолжаться.

— Признайтесь, Анна, вы ведь бежите от чего-то через свои книги? — Вэнс наклонил голову, и в его улыбке промелькнуло хищное торжество. — Кто стал прототипом вашего главного маньяка? Может, кто-то из тех, о ком молчит ваш благотворительный фонд?

Внутри меня на долю секунды всё обрушилось, но внешне я лишь слегка наклонила голову набок. Красный огонек камеры на мгновение показался мне дулом пистолета. Дыши, Анна. Он ничего не знает. Он просто блефует ради рейтингов.

Я заставила свои пальцы расслабиться и медленно, с достоинством положила руки на подлокотники кресла. Безупречная осанка. Холодный взгляд прямо в глаза ведущему.

— Вы затронули очень важную тему, Брэд, — мой голос прозвучал удивительно мягко, но в нём звенела сталь. — И я благодарна вам за этот вопрос. Именно в этих страшных, интимных деталях мне и помогает моя работа в фонде. Вы правы, такие чувства невозможно придумать или найти в сухих отчетах NYPD.

Вэнс слегка приоткрыл рот, не ожидая, что я так легко приму его вызов. На режиссерском пульте за стеклом кто-то из продюсеров выпрямился в кресле.

— Каждую неделю я как волонтер провожу часы в шелтерах и центрах психологической помощи нашего фонда, — продолжила я, удерживая внимание камеры. — Я сижу напротив женщин, которые чудом выжили. Я смотрю в глаза матерям, чьи дети пропали без вести на улицах этого города. И они говорят со мной. Они доверяют мне то, что не могут рассказать даже полиции: как пахнет их страх, как ломаются ногти, когда ты в панике пытаешься нащупать замок в темноте, и как сжимается сердце от звука шагов за дверью.

Я сделала крошечную паузу, заметив, как самодовольная улыбка Брэдфорда Вэнса начинает увядать.

— Я не бегу от реальности, Брэд. Я документирую её. Я забираю боль этих людей и переношу её на бумагу, чтобы подарить им голос. Чтобы сытый и безопасный Манхэттен наконец-то заметил, какой кошмар порой творится за стенами соседних благополучных домов. А что касается прототипа маньяка... Это собирательный образ. Образ того безразличия и жестокости, с которыми мой фонд борется каждый день.

Вэнс несколько секунд молча смотрел на меня. В наушнике у него, судя по всему, отчаянно кричал режиссер эфира, требуя перехватить инициативу. Наконец, ведущий судорожно сглотнул и выдавил из себя дежурную улыбку:

— Что ж... Это... невероятно сильный ответ, Анна. Настоящая миссия.

— Шоу должно продолжаться, Брэд, — тихо добавила я, зная, что этот раунд остался за мной, хотя сердце в груди колотилось как сумасшедшее.»

Свободное от пиара время я проводила в кризисных центрах моего фонда «Голос в темноте». Вот там, среди заплаканных женщин со свежими синяками и испуганных детей, я не притворялась. Я помогала им с документами, выбивала лучшие гранты на реабилитацию и охрану. Я смотрела на них и видела себя. Разница была лишь в том, что их тираны были здесь, в Нью-Йорке, а мои... мои палачи остались в далеких, выжженных солнцем песках. И где-то среди них всё еще находился Марк.

Воспоминание:

«Кризисный центр фонда «Голос в темноте» располагался в неприметном кирпичном здании на окраине Квинса. Никаких вывесок, глухая стальная дверь, продвинутая система видеонаблюдения и круглосуточная охрана. Нью-Йорк снаружи бурлил миллионами огней, но здесь, внутри, время словно замедляло свой ход, пропитываясь тихим, концентрированным горем.

В коридорах пахло недорогим успокоительным чаем с ромашкой, детским мылом и чистящими средствами. На мягком диване у кабинета психолога сидела молодая женщина с неестественно прямой спиной. Из-под рукава её свитера виднелся край свежего бинта, а левая скула была скрыта плотным слоем тонального крема, который все равно не мог спрятать наливающийся фиолетовым синяк. Рядом с ней, уткнувшись носом в колени матери, замер маленький мальчик. Он судорожно сжимал в кулачке пластмассовую машинку без одного колеса и вздрагивал от каждого резкого звука.

Я подошла и мягко опустилась на корточки прямо перед ребенком, чтобы не возвышаться над ними и не казаться угрозой. Каблуки моих туфель тихо стукнули по линолеуму. Высокий воротник моего платья снова был застегнут на все пуговицы — мой неизменный щит.

— Привет, — негромко сказала я, посмотрев на мальчика. — Классная машина. Проверим ее на прочность в игровой комнате? Там есть целый трек.

Малыш исподлобья взглянул на меня, затем перевел испуганный взгляд на мать. Женщина подняла на меня глаза, полные стыда и глухого, выжигающего душу отчаяния.

— Вы... вы ведь Анна? — её голос сорвался на шепот. — Я видела вас вчера по телевизору. В шоу Вэнса. Вы говорили... говорили так, будто понимаете.

Я протянула руку и аккуратно, едва касаясь, накрыла своими пальцами её дрожащую холодную ладонь.

— Я понимаю, Элен, — ответила я, прочитав имя на карточке, которую мне секунду назад передал дежурный координатор. — Здесь вас никто не тронет. Охрана на входе не пропустит сюда никого. Адвокаты фонда уже занимаются вашим делом. Завтра мы подадим документы на запретительный судебный приказ, а ваш муж больше не сможет заблокировать ваши счета — наши юристы за этим проследят. Вы в безопасности.

— Он сказал, что найдет меня везде, — из её глаз хлынули слезы, прочерчивая дорожки по слою пудры. — Сказал, что у него длинные руки. Что этот город принадлежит таким, как он, а я никто.

Я смотрела на её качающиеся плечи, на этот панический страх в глазах и видела в них собственное отражение. Разница была лишь в том, что её тиран ходил по асфальту Бруклина или Манхэттена, его можно было поймать, засудить, запереть в камеру Б Rikers Island. Мои же палачи остались на другом конце земли, в далеких, выжженных безжалостным солнцем песках, где не действовали законы американской полиции. И где-то там, среди этой пустыни, всё еще дышал, жил и, возможно, искал меня Марк. Одно воспоминание о его имени заставило мои внутренности сжаться в ледяной комок.

Но сейчас я должна была быть сильной для нее.

— Нью-Йорк большой, Элен, но наш фонд сильнее вашего мужа, — я сжала её ладонь чуть крепче, делясь своим теплом. — Он лгал вам, чтобы вы не ушли. Они все так говорят. Посмотрите на меня. Вы смогли уйти, а это самый сложный шаг. Теперь мы будем драться за вас.

Женщина судорожно кивнула, вытирая слезы рукавом. В этот момент к нам подошла социальный работник, чтобы проводить их в выделенную комнату. Элен поднялась, крепко прижимая к себе сына, и на секунду обернулась:

— Спасибо вам, Анна. За то, что вы делаете.

Я проводила их взглядом, пока дверь в жилое крыло не закрылась. Адреналин, державший меня в тонусе во время разговора, начал стремительно спадать. Я подошла к окну в конце коридора и прижалась лбом к прохладному стеклу. За окном шумел чужой, огромный город. Я помогла еще одной женщине спастись от её кошмара. Но кто спасет меня, если мой кошмар когда-нибудь найдет дорогу в этот город?»

Вечер у камина в загородном доме Моретти в Хэмптонсе, куда меня так настойчиво звала Джоанна, мог бы стать для меня глотком свежего воздуха. Мне действительно искренне нравилась эта девушка. В ней было столько чистого, незамутненного света, тепла и искренней доброты, что рядом с ней мой внутренний лед на мгновение подтаивал. Мне хотелось иметь такую подругу. Очень хотелось.

Но я отказалась. Очень вежливо, аргументировав это сумасшедшим рабочим графиком и дедлайнами от издательства.

Я надеялась, что дала Джоанне понять: меня нужно оставить в покое. Между нами стояла непреодолимая стена. И имя этой стене было Доминик Моретти.

Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела его тяжелый, препарирующий взгляд цвета грозового неба на том проклятом балконе «Плазы». Этот мужчина был ходячей опасностью. От него веяло абсолютным, безжалостным контролем и силой, которая могла раздавить меня так же легко, как те стеклянные стаканы, что разбились у ног официанта. Он не поверил ни единому моему слову. Он залез в мою биографию, он искал трещины в моем фасаде. И подошел слишком близко. Настолько близко, что я едва не выдала себя, отскочив от него как безумная.

«Держись от него как можно дальше, Анна», — приказывала я себе, делая очередной глоток горького кофе в тишине своего пентхауса.

Я была уверена, что мой тактичный отказ Джоанне охладит их пыл. Загородная поездка отменилась, официальные мероприятия закончились. Я забаррикадировалась в своей стерильной крепости на Манхэттене, окруженная тройным контуром охраны жилого комплекса и кодовыми замками. Я искренне верила, что вернула себе контроль над ситуацией и отрезала семью Моретти от своей жизни.

Я еще никогда в жизни так сильно не ошибалась.