Глава 11
На следующее утро я сидел в своём кабинете, просматривал документы по Майами - Родригес всё ещё упирался, и Карлуччи понадобился дополнительный стимул в виде анонимного звонка из налоговой, - когда поймал себя на том, что не думаю о работе. Я думал о Мэгги.
О том, как она стояла в сквере под снегом. О том, как сказала: «У меня нет одежды». О том, как согласилась - не сразу, с сомнениями, но согласилась. О том, как в её глазах отражался жёлтый свет фонаря.
Я знал её размер одежды. Знал, потому что Доминик собрал на неё полное досье ещё два месяца назад, и в этом досье было всё - от успеваемости по латыни до объёма талии. Но я не мог просто привезти ей платье. Это было бы слишком. Это испугало бы её. Платье, выбранное без неё, - это контроль. А платье, выбранное вместе, - это свидание. Мне нужно было второе.
Я достал телефон и написал ей. Не позвонил - сообщение давало ей время подумать, не чувствуя давления моего голоса. Я всё продумывал. Даже это.
«Я подъеду, когда у вас закончатся занятия. Во сколько они заканчиваются? Нужно выбрать платье.»
Я знал, что в четверг у неё последняя пара заканчивается в три. Но я спросил. Пусть она сама мне скажет. Пусть она думает, что это её решение.
Ответ пришёл через четыре минуты.
«В три. Но вы уверены? Может, проще заказать онлайн?»
«Вы доверяете онлайн-размерам?»
«Нет.»
«Тогда в три. Я буду ждать у главного входа.»
Пауза. Три точки мигали. Потом:
«Хорошо.»
Я отложил телефон и закурил. За окном шёл снег - мелкий, сухой, декабрьский. Двенадцать лет назад я въехал в этот офис с одним чемоданом и папкой компромата на трёх городских судей. Теперь у меня была империя. А я сидел и думал о том, какого цвета платье подойдёт студентке-филологу с серо-голубыми глазами.
Кажется, Циммер был прав.
Кажется, я влюбился.
Я затушил сигарету и вызвал Маркуса. Через десять минут мы уже спускались на парковку.
Машина ждала меня в подземном гараже. Чёрная, приземистая, мощная - пятьсот лошадиных сил под капотом, разгон до сотни за три с половиной секунды. Я купил её год назад, когда понял, что хочу что-то, что сочетает в себе скорость и вес. Не спорткар - спорткары слишком крикливы. Это была машина-кулак. Машина-сейф. Тяжёлая, быстрая, бесшумная. Салон из чёрной кожи и карбона, пахнущий дорогим табаком и едва уловимым ароматом машинного масла - так пахнут только новые автомобили, собранные вручную.
Маркус сел за руль. Я - на заднее сиденье. Мы выехали из гаража и направились в Верхний Манхэттен.
- К университету, сэр? - спросил Маркус.
- Да. К главному входу.
Он кивнул и больше не задавал вопросов. Маркус никогда не задавал вопросов. Он был идеальным водителем, идеальным начальником безопасности и, вероятно, единственным человеком в моём окружении, кто мог бы убить голыми руками и не моргнуть. Но сейчас он просто вёл машину, а я смотрел на заснеженные улицы и думал о том, что через полчаса увижу её.
Без пятнадцати три мы были на месте. Я вышел из машины и встал у капота - так, чтобы она заметила меня сразу, как только выйдет из дверей. Снег всё шёл. Студенты выходили из университета, смеялись, кутались в шарфы. Я не обращал на них внимания. Я ждал.
Она вышла в три ноль две. Я увидел её сразу - знакомое пальто, синий шарф, рюкзак на плече. Она огляделась - и заметила меня. Улыбнулась, поправила лямку рюкзака и пошла ко мне быстрым шагом.
- Вы всегда приходите раньше, - сказала она, подходя.
- Это вы заметили.
- Это трудно не заметить.
Я открыл перед ней заднюю дверцу. Она на секунду замешкалась, глядя на машину - на чёрный кузов, на тонированные стёкла, на кожаный салон внутри.
- Это ваша? - спросила она.
- Да.
- Она... большая.
- Она тяжёлая, - поправил я. - Но быстрая. Садитесь.
Она села. Я обошёл машину и сел рядом. Маркус, не оборачиваясь, тронулся с места.
- Это Маркус, - сказал я. - Мой водитель.
- Здравствуйте, Маркус, - сказала она.
- Здравствуйте, мисс Даллас, - ответил Маркус, и я услышал в его голосе тень улыбки.
Мэгги повернулась ко мне.
- Куда мы едем?
- На Пятую авеню. Там есть несколько бутиков, где шьют на заказ и продают готовое. Выберем что-нибудь.
- На Пятую авеню, - повторила она. - Уэсли, это же...
- Самая дорогая улица в городе, - закончил я. - Да.
- Я не могу...
- Можете. Мы это обсуждали.
Она замолчала. Но это было не согласие - скорее, временное перемирие. Я знал, что она ещё попытается спорить. Она всегда спорила. За это я её и...
За это я её.
Машина катила по заснеженным улицам. За окнами проплывал Центральный Парк - белый, тихий, с голыми деревьями и редкими фигурами бегунов. Потом мы свернули на Пятую авеню, и пейзаж изменился: стеклянные витрины, швейцары в ливреях, золотые вывески. Здесь пахло деньгами. Старыми, семейными, которые не выставляют напоказ, но которые чувствуются в каждой детали - в дверных ручках, в шёлковых шторах, в том, как смотрит на тебя продавщица.
Маркус остановился у одного из бутиков. Я вышел и подал Мэгги руку. Она приняла её - её пальцы были холодными.
- Готова? - спросил я.
- Нет, - честно ответила она. - Но ведите.
Внутри бутик напоминал музей. Высокие потолки, хрустальные люстры, ковры, в которых нога утопала по щиколотку. Платья висели на расстоянии друг от друга - каждое как экспонат. Продавщица - высокая, худая, с идеальной причёской - подплыла к нам с профессиональной улыбкой.
- Мистер МакАллистер! Какая честь. Для вас или...
- Для мисс Даллас. - Я указал на Мэгги. - Вечернее платье. Благотворительный банкет. Что-нибудь элегантное, но не скучное.
Продавщица окинула Мэгги оценивающим взглядом - не грубо, скорее профессионально, снимая мерки одними глазами.
- Какой цвет предпочитаете?
- Я... - Мэгги растерянно посмотрела на ряды платьев. - Я не знаю. Тёмно-синий? Или чёрный?
- Тёмно-зелёный, - сказал я.
Обе посмотрели на меня.
- Тёмно-зелёный, - повторил я. - Как бутылочное стекло. Под цвет глаз.
Мэгги удивлённо моргнула. Продавщица улыбнулась.
- Превосходный выбор. У нас есть несколько вариантов. Пройдёмте.
Час спустя Мэгги стояла перед зеркалом в тёмно-зелёном платье, которое сидело на ней так, будто было сшито лично для неё. Тонкие бретели. Открытые плечи. Ткань струилась вниз, подчёркивая талию и расходясь мягкими складками к полу. Она смотрела на себя, и в её глазах было что-то, чего я раньше не видел. Не просто удивление. Благоговение. Как человек, который увидел в зеркале кого-то другого - кого-то, о ком даже не подозревал.
- Я... - Она не закончила.
- Вы прекрасны, - сказал я. Просто. Без интонации. Как факт.
- Это слишком дорого. - Она повернулась ко мне. - Я видела ценник.
- Вы не смотрели на ценник.
- Я подсмотрела.
- Мэгги. - Я подошёл ближе. - Я говорил вам, что редко делаю то, что обязан. И я не делаю подарков из чувства долга. Если я что-то покупаю, значит, я этого хочу. А я хочу, чтобы в пятницу вы были там. В этом платье. Со мной.
Она смотрела на меня в отражении зеркала.
- Почему? - спросила она тихо.
- Потому что вы единственный человек в этом городе, который не боится задавать мне этот вопрос.
Я кивнул продавщице.
- Мы берём.
- Отличный выбор, мистер МакАллистер. Платье доставят завтра утром.
- Нет. - Я достал карточку. - Мы заберём его сейчас.
Продавщица кивнула и исчезла за портьерой. Мэгги всё ещё стояла перед зеркалом, не в силах оторвать от него взгляд. Я подошёл и встал за ней. Наши взгляды встретились в отражении.
- Спасибо, - сказала она.
- Вам не за чем меня благодарить.
- Нет, правда. За всё.
- Вы благодарите меня каждый раз.
- Потому что вы каждый раз делаете что-то, за что нужно благодарить.
Я не ответил. Просто стоял и смотрел на неё в зеркале. И где-то глубоко внутри меня что-то продолжало сжиматься. То самое, чему я ещё не придумал названия.
Мы вышли из бутика, и я сразу заметил: снег перестал идти. Небо над Пятой авеню очистилось, и сквозь облака пробился бледный декабрьский свет - холодный, но яркий. Тротуары блестели, витрины сияли, и весь квартал выглядел как рождественская открытка, которую забыли раскрасить до конца.
В моей левой руке покачивался плотный чёрный пакет с платьем - шёлковая бумага, атласная лента, золотое тиснение. Я остановился на углу. Мэгги чуть не врезалась мне в спину, но вовремя затормозила.
- Что-то не так? - спросила она.
- Всё так. - Я оглядел её с ног до головы. Не как мужчина смотрит на женщину. Как аудитор смотрит на балансовый отчёт. - Платье у вас есть. А обувь? Куртка?
- Обувь? - Она моргнула. - Я думала, мои туфли...
- Я видел ваши туфли. - Я вспомнил стоптанные ботинки, которые она носила с сентября. - Они не подходят для вечернего платья. И для декабря тоже.
Она замялась. Переступила с ноги на ногу - этот жест я уже знал. Так она делала, когда ей было неловко. Когда она не хотела просить, но нуждалась. Когда гордость боролась с реальностью.
- Уэсли... - начала она.
- Что ещё? - перебил я. Не грубо. Просто прямо. - Куртка у вас есть зимняя? Та, в которой вы ходите, - демисезонная. Перчатки? Шарф вы уже сменили, я заметил. Что ещё?
- У меня нет зимней куртки. - Её голос стал тише, но она не отводила взгляд. - И обуви нормальной нет. И... свитеров. И джинсов, которые не протёрлись. И вообще - большей части того, что нужно, чтобы не замёрзнуть насмерть в этом городе.
Она выпалила это, как признание. Как будто отсутствие одежды было грехом, в котором нужно покаяться. Я смотрел на неё - на дешёвое пальто, на вязаный шарф, который был ей великоват, на покрасневшие от холода щёки, - и чувствовал странную смесь эмоций. Раздражение, что она так долго это скрывала. Удовлетворение, что она наконец сказала. И что-то ещё. Что-то похожее на желание, чтобы она больше никогда не мёрзла.
- Давайте куплю, - сказал я.
- Нет. Уэсли, нет. Вы уже купили платье. Я не могу...
- Считайте это подарком на Рождество. - Я чуть наклонил голову. - От вашего друга.
Она замерла. Я видел, как слово задело её - друг. Оно повисло между нами, тёплое и немного опасное. Друг - это безопасно. Друг - это по-соседски. Но я произнёс его так, чтобы оно значило больше. Чтобы она услышала: «я уже не чужой, я уже внутри, я уже тот, кому можно доверять». И она услышала.
- Друг, - повторила она. Как будто пробовала слово на вкус.
- Друг, - подтвердил я. - А друзья дарят друг другу подарки на Рождество. Разве в Висконсине не так?
Она чуть улыбнулась.
- В Висконсине друзья дарят друг другу варежки. Не дизайнерские куртки.
- Значит, считайте, что вам повезло с другом.
Она всё ещё колебалась - её пальцы теребили край шарфа, - но что-то в её лице изменилось. Сопротивление таяло. Гордость уступала место усталости - той усталости, которая накапливается за месяцы недоедания, недосыпания и вечного холода. Я знал эту усталость. Я сам когда-то чувствовал её, в другой жизни, в другом городе.
- Ладно, - сказала она наконец. - Но только... только если это правда подарок. И только если вы не будете говорить мне, сколько всё это стоит.
- Договорились. - Я развернулся и пошёл в сторону бутика «Шанель». - Идёмте. У нас много дел.
Она догнала меня через три шага.
- «Шанель»? Вы серьёзно?
- Абсолютно.
Следующие два часа напоминали наводнение. Мэгги переходила из одного бутика в другой, и с каждым новым пакетом в моих руках её сопротивление ослабевало, а улыбка становилась всё шире. Она всё ещё краснела, глядя на ценники. Всё ещё пыталась протестовать - но как-то неубедительно. Как человек, который понимает, что спорить бесполезно, но считает своим долгом хотя бы попытаться.
В «Шанель» продавщица подобрала ей чёрное кашемировое пальто - классическое, с поясом, которое сидело так, будто его кроили лично для неё. Мэгги повернулась перед зеркалом, и я увидел, как её плечи расправились. Она больше не выглядела как студентка, которая экономит на завтраке. Она выглядела как женщина, которая заслуживает носить «Шанель».
- Это слишком, - прошептала она, глядя на себя.
- Это в самый раз, - сказал я. - Берём.
В «Ив Сен-Лоран» она застряла у полки с обувью. Тонкие кожаные сапоги на низком каблуке - элегантные, но удобные. Она смотрела на них так, как другие смотрят на произведения искусства в музее. Как будто они были не для неё. Как будто она не имела права даже прикоснуться.
- Примерьте, - сказал я.
- Уэсли, я даже не знаю...
- Примерьте.
Она села на бархатный пуфик, сняла свои старые ботинки - я заметил, что подошва у одного треснула, - и надела сапоги. Прошлась по залу. Повернулась ко мне.
- Удобные, - сказала она с таким удивлением, будто дорогая обувь по определению должна была быть неудобной.
- Это «Ив Сен-Лоран», - сказал я. - Они не имеют права быть неудобными.
Она засмеялась. Искренне. И её смех - лёгкий, рассыпчатый - наполнил зал, как солнечный свет. Я вдруг подумал, что этот смех стоит больше, чем всё, что я купил сегодня.
Мы переходили из бутика в бутик. Свитера - «Кэшмир», джемперы, водолазки. Джинсы - тёмно-синие, которые сидели идеально. Перчатки - чёрная кожа на шёлковой подкладке. Шарф. Ещё одна пара обуви. Она пыталась остановиться, но я не давал. Не потому что хотел, чтобы она была мне должна. А потому что хотел видеть, как она перестаёт сжиматься от холода. Как она перестаёт быть той Мэгги, которая врёт родителям о том, что хорошо ест.
- Вы знаете, что говорит Кант о подарках? - спросила она, пока продавщица упаковывала очередную коробку.
- Просветите меня.
- Кант считал, что подарок - это contradictio in adjecto. Противоречие в определении. Потому что дар должен быть бескорыстным, но любой дар накладывает на получателя моральное обязательство.
- И что из этого?
- То, что я теперь морально обязана вам до конца жизни.
Я повернулся к ней.
- А Фрейд, - сказал я, - считал, что подарок - это символическая замена. Что мы дарим не вещи, а то, что они символизируют.
- И что символизирует пальто от «Шанель»?
- Заботу. - Я взял у продавщицы очередной пакет. - Друг о друге. Разве это не то, что делают друзья?
Она посмотрела на меня долгим взглядом. В её глазах - серо-голубых, тех самых - мелькнуло что-то. Благодарность. Сомнение. Может быть, что-то большее.
- Вы опасный человек, Уэсли МакАллистер, - сказала она тихо.
- Почему?
- Потому что вы заставляете меня забывать, почему я должна была отказаться.
- Может, не должны были.
- Может.
Она отвернулась к зеркалу, поправила новый шарф. А я стоял и смотрел на неё. На то, как она привыкала к себе новой. На то, как пальто от «Шанель» меняло её осанку. И думал о том, что она сказала.
Опасный человек.
Она даже не представляла, насколько была права.
Но пока она считала меня просто другом. И это было именно то, что мне было нужно. Пока.
- Ещё что-нибудь? - спросил я.
Она посмотрела на гору пакетов, которая высилась у моих ног. На коробки с обувью, на шуршащую бумагу, на золотые логотипы.
- Мне кажется, вы уже купили мне весь гардероб.
- Хорошо. - Я подхватил пакеты. - Тогда обед.
- Обед?
- Вы голодны. - Я направился к выходу. - Я знаю место, где подают лучший луковый суп в городе.
Она пошла следом, и её новые сапоги стучали по мраморному полу увереннее, чем старые ботинки.
- Откуда вы знаете, что я голодна?
- Вы всегда голодны, - сказал я, не оборачиваясь. - И я всегда это знаю.
Она замолчала. И в этом молчании было что-то новое. Не неловкость. Не сопротивление. Принятие.
Когда мы вышли на улицу, солнце уже клонилось к закату. Витрины Пятой авеню загорались вечерними огнями. Я открыл багажник, уложил пакеты - Маркус вышел помочь, но я справился сам, - и повернулся к Мэгги.
- Суп?
- Суп, - согласилась она.
И мы поехали в ресторан. Ресторан назывался «Ла Птит Мезон» - крошечное французское заведение на тихой улочке в двух кварталах от Пятой авеню. Никакой вывески, только медная табличка у двери. Внутри - приглушённый свет, белые скатерти, свечи на столах. Посетителей было мало: пожилая пара у окна, мужчина в костюме с газетой, две женщины, тихо беседующие за бокалами вина. Здесь не было шумных компаний, не играла музыка. Только запах лукового супа, свежего хлеба и растопленного сыра.
Мы сидели в углу, у кирпичной стены, увитой плющом - настоящим, не искусственным. Мэгги заказала тот самый луковый суп, я ограничился кофе. Она ела медленно, смакуя каждую ложку, и я видел, как тепло разливается по её телу. Она больше не выглядела замёрзшей. Она больше не выглядела голодной. В новом свитере - кашемировом, цвета слоновой кости, который она настояла надеть сразу, - она казалась почти другой. Нет. Не другой. Прежней Мэгги, но смывшей с себя налёт усталости.
- О чём вы думаете? - спросила она, отрываясь от супа.
- О том, что суп здесь действительно хорош.
- Вы его даже не заказали.
- Я пробовал его раньше. - Я отпил кофе. - И я прихожу сюда не ради супа.
- А ради чего?
Я не ответил. Просто посмотрел на неё. Она выдержала мой взгляд пару секунд, потом отвела глаза - но улыбнулась. Она уже привыкла к тому, что я не отвечаю на её вопросы прямо. И кажется, ей это нравилось.
- Расскажите мне ещё что-нибудь, - попросила она.
- Что именно?
- Что угодно. О вашей работе. О том, чем вы занимаетесь, когда не покупаете студенткам платья.
- Это звучит так, будто я покупаю платья всем студенткам.
- А вы покупаете?
- Нет. Только вам.
Она чуть покраснела и снова уткнулась в суп. Я смотрел на неё и думал, что этот вечер - несмотря на все чеки, все пакеты, все её попытки отказаться - был, возможно, самым спокойным за последние месяцы. Я просто сидел в ресторане и смотрел, как девушка из Висконсина ест луковый суп.
А потом зазвонил телефон.
Я бросил взгляд на экран. Доминик. Доминик никогда не звонил во время моих личных встреч, если только не случалось что-то действительно важное. Или плохое.
- Извините, - сказал я. - Я должен ответить.
Я поднял трубку. И в ту же секунду что-то во мне переключилось.
- Да.
- Мистер МакАллистер. - Голос Доминика был сухим, но я слышал в нём напряжение. - Проблема в Майами. Родригес всё ещё держит контейнер. Капитан Карлуччи разговаривал с ним трижды. Последний разговор закончился тем, что Родригес повесил трубку.
Я ничего не ответил.
- Он упёрся как баран, - продолжил Доминик. - Говорит, что пятнадцать процентов - это его последнее слово. И что ему плевать, кто вы такой. Похоже, он действительно не знает, с кем имеет дело.
Моё лицо не изменилось. Я не хмурился, не хмурил брови. Но я почувствовал, как что-то внутри меня сжалось - холодно, туго, как стальная пружина. Мои плечи чуть развернулись, спина стала прямее. Пальцы, державшие телефон, сжались чуть крепче. Я чувствовал, как взгляд становится тяжелее - тот самый взгляд, от которого Брэдшоу ронял бумаги, от которого Карлуччи бледнел в своём кабинете.
- Значит, Родригес не понимает, с кем имеет дело, - сказал я. Мой голос был спокойным. Почти ласковым. Но в нём звенел лёд. - Тогда объясни ему.
- Каким образом? - спросил Доминик.
- У него есть семья. Жена, двое сыновей, насколько я помню. Пусть узнает, что мы знаем адрес. Пусть узнает, что мы знаем расписание его детей. Пусть узнает, что, если контейнер не будет отпущен в течение сорока восьми часов, я прилечу в Майами лично. И тогда разговор будет уже не о процентах.
- Понял.
- И ещё, Доминик.
- Да?
- Передай Карлуччи, что он меня разочаровал. Он должен был решить этот вопрос сам. Если к концу недели контейнер не сдвинется с места, я начну задавать вопросы о его компетентности.
- Будет сделано.
Я положил трубку. Медленно. Аккуратно. Положил телефон на стол экраном вниз. И только тогда поднял глаза на Мэгги.
Она замерла. Ложка с супом остановилась на полпути ко рту. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами - не испуганно, но настороженно. Как человек, который вдруг заметил тень за спиной собеседника.
- Всё в порядке? - спросила она. Её голос прозвучал тише обычного.
- Да.
- Вы... - Она помолчала, подбирая слова. - Вы сейчас выглядели по-другому.
- Как именно?
- Не знаю. Как будто вы стали... больше. Или тяжелее. - Она чуть поёжилась, поправила воротник нового свитера. - У меня мурашки по спине.
Я посмотрел на неё. На её серо-голубые глаза, в которых появилась тень сомнения. На то, как она сжала ложку чуть крепче, чем нужно. Я не хотел, чтобы она видела это. Не сейчас. Не так. Но бизнес не спрашивал разрешения.
- Это был деловой звонок, - сказал я, стараясь смягчить голос. - Ничего, что должно вас беспокоить.
- Я не беспокоюсь. Просто... - Она замолчала.
- Просто что?
- Просто я никогда не слышала, чтобы вы так говорили. Даже когда вы спорили с Циммером о Платоне. Это было... другое.
- Какое?
Она помолчала. Потом сказала тихо:
- Как будто вы решали, жить кому-то или умереть.
Я смотрел на неё. Она не знала, насколько была близка к истине. Свеча на столе дрогнула от чьего-то движения, тени на стене качнулись. Мэгги опустила ложку в тарелку, но не отвела взгляд. Она не боялась. Она ждала. Ждала, что я скажу что-то, что развеет это ощущение. Что вернёт меня обратно в роль друга, который покупает ей пальто и цитирует Фрейда.
- Это просто бизнес, Мэгги, - сказал я. Мой голос снова стал ровным. Тёплым. - Иногда бизнес требует жёсткости.
- С кем вы говорили?
- С коллегой. У нас возникли сложности с одним клиентом в Майами. Он не выполняет обязательств.
- И что вы с ним сделаете?
Я взял чашку с кофе. Отпил. Поставил обратно.
- Убедим его выполнить, - сказал я. - У меня большой опыт в убеждении.
Что-то в том, как я это сказал, заставило её вздрогнуть. Почти незаметно - но я заметил. От меня никогда ничего не ускользало. Особенно когда дело касалось её.
- Уэсли... - Она запнулась.
- Да?
- Кто вы на самом деле?
Вопрос повис в воздухе. Она смотрела на меня - прямо, честно, как всегда. Но теперь в её глазах была тень. Маленькая, едва заметная тень сомнения.
- Я тот, кого вы знаете, - сказал я. - Друг, который покупает вам пальто от «Шанель» и спорит о Канте. Этого недостаточно?
Она смотрела на меня ещё секунду. Потом выдохнула - как будто отпустила что-то, что держала внутри.
- Достаточно, - сказала она. - Пока достаточно.
Пока. Она сказала «пока». Это означало, что она ещё не приняла меня полностью. Что она всё ещё смотрела, анализировала, думала. Мне нужно было время, чтобы стереть эту тень. Вернуть её доверие. Усыпить её сомнения.
- Хотите десерт? - спросил я.
Она моргнула. Не ожидала такого резкого перехода.
- Что?
- Десерт. Здесь подают крем-брюле. Говорят, лучшее в городе.
Она посмотрела на меня. Тень в её глазах колебалась - но медленно отступала. Она хотела верить. Она хотела, чтобы я был тем, кем казался.
- Ладно, - сказала она наконец. - Крем-брюле.
Я подозвал официанта. Когда десерт принесли, она попробовала его и зажмурилась от удовольствия. И тень исчезла совсем. На время.
Но я знал: этот звонок изменил что-то. Она увидела то, что видели все - опасность, холод, безжалостность. И она не убежала. Она осталась. Это давало мне надежду. И это же делало всё опаснее.
Потому что если она не убежала сейчас - убежит ли она вообще когда-нибудь?
Или я уже пересёк черту, за которой её доверие стало моей ответственностью?
Я не знал ответа. И, наверное, не хотел знать.
Мы вышли из ресторана, когда на Манхэттен уже опустились ранние декабрьские сумерки. Воздух был холодным и колким, но снег так и не вернулся. Только ветер гулял между небоскрёбами, заставляя прохожих поднимать воротники. Маркус уже ждал нас у машины, и я открыл перед Мэгги заднюю дверцу.
- Прямо в общежитие? - спросил я.
- Да. Завтра рано вставать.
- Понимаю.
Мы ехали молча. Она смотрела в окно, я смотрел на неё. После звонка Доминика что-то изменилось - не между нами, но внутри меня. Я снова стал тем, кем был всегда. Расчётливым. Осторожным. И сейчас, глядя на её профиль на фоне вечерних огней, я думал о том, как закрепить результат этого вечера. Как сделать так, чтобы она думала обо мне, когда ляжет спать. Чтобы её последняя мысль перед сном была обо мне.
Машина остановилась у входа в общежитие. Я вышел и подал ей руку. Она приняла её - теперь уже без колебаний, как что-то само собой разумеющееся.
- Я провожу вас до двери.
- Тут два шага.
- Значит, я провожу вас два шага.
Мы пошли к входу. В окнах общежития горел свет. Наверху, на четвёртом этаже, я заметил силуэт - кто-то стоял и смотрел вниз. Наверное, Кейт. Пусть смотрит. Пусть видит, что Мэгги не одна.
Мы остановились у двери. Она повернулась ко мне. В свете уличного фонаря её лицо казалось почти фарфоровым - бледная кожа, тёмные ресницы, губы чуть приоткрыты, будто она хотела что-то сказать.
- Спасибо за сегодня, - сказала она. - За платье. За пальто. За всё.
- Вы уже благодарили.
- Я знаю. Но я хочу, чтобы вы знали.
Она смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах было что-то, что я не мог расшифровать до конца. Доверие. Благодарность. И что-то глубже. Что-то, что заставляло её стоять здесь, в двух шагах от входа, и не спешить уходить.
И тогда я сделал то, что планировал сделать. Ровно в тот момент, когда она меньше всего ожидала.
Я положил руку ей на поясницу. Легко, почти невесомо. Так, чтобы она почувствовала тепло моей ладони через ткань нового пальто. Мои пальцы легли на изгиб её спины - собственническим, уверенным жестом. Это не было объятие. Это не было случайное прикосновение. Это была заявка.
Она замерла. Её дыхание на секунду сбилось. Щёки порозовели - я видел это даже в тусклом свете фонаря. Она не отшатнулась. Не сделала шаг назад. Просто стояла, глядя на меня широко раскрытыми глазами.
- Доброй ночи, Мэгги, - сказал я. Мой голос был тихим, спокойным, но я знал, что он звучит иначе, когда я говорю так близко. Интимнее.
- Доброй ночи, - прошептала она.
Я убрал руку. Медленно. Так, чтобы она почувствовала, как исчезает тепло. Чтобы запомнила это ощущение. Чтобы лежала в кровати и вспоминала его.
Она развернулась и вошла в общежитие. Дверь закрылась. Я постоял ещё секунду, глядя на тёмный прямоугольник входа, потом развернулся и пошёл к машине.
Маркус стоял у капота и делал вид, что изучает что-то в телефоне. Когда я подошёл, он поднял глаза.
- В офис, сэр?
- Да. Быстро.
Я сел в машину. Дверца захлопнулась. И как только мы выехали на проезжую часть, я снова стал собой. Тем, кем был на самом деле.
- Докладывай.
Я сидел в своём кожаном кресле, закуривал очередную сигарету и смотрел на Доминика, который стоял перед моим столом с планшетом в руках. В углу кабинета, возле двери, сидел Маркус - молча, как всегда. Он знал, зачем его позвали. Когда речь заходила о крайних мерах, Маркус всегда присутствовал.
- Капитан Родригес, - начал Доминик, проводя пальцем по экрану планшета. - Полное имя - Эктор Мануэль Родригес-и-Вега. Пятьдесят два года. Капитан порта Майами, в должности - три с половиной года. До этого работал в порту Хьюстона. Перевёлся после какого-то скандала с таможней - подробностей нет, но, судя по всему, он там нажил врагов.
- Семья?
- Жена - Мария Родригес, сорок семь лет. Домохозяйка. Двое сыновей: Алехандро, пятнадцать лет, и Мигель, двенадцать. Оба учатся в частной католической школе Святого Фомы. Жена каждое воскресенье ходит в церковь. Дети - теннис, плавание, отличные оценки. Мигель, младший, в прошлом году выиграл городские соревнования по плаванию.
Доминик развернул планшет и показал мне фотографию: счастливая семья на пляже. Капитан Родригес - коренастый, загорелый, с редеющими волосами. Жена - миловидная женщина в соломенной шляпе. Двое мальчишек с одинаковыми улыбками.
- Идеальная картинка, - сказал я, выпуская дым.
- Так и есть. Никаких компрометирующих связей, никаких любовниц, никаких долгов, кроме ипотеки. Он не берёт взяток - по крайней мере, не оставляет следов. В церкви его уважают. В порту его уважают. Он - классический принципиальный латиноамериканец. Упертый. Верующий. Считает, что справедливость важнее денег.
- Справедливость, - повторил я. - А свои пятнадцать процентов он тоже считает справедливостью?
- Он считает их компенсацией за риск. Его логика: контрабанда через его порт - это опасность для его карьеры. Если он рискует, он хочет долю.
Я затянулся. Дым поднялся к потолку.
- Какие меры?
Доминик провёл пальцем по экрану, перелистывая страницу.
- Уровень первый. Экономическое давление. Мы можем устроить проверку в порту - налоговая, таможня, санитарный контроль. Три проверки одновременно, и порт встанет на неделю. Потери для города будут исчисляться миллионами. Начальство начнёт задавать вопросы. Ему придётся либо идти на сотрудничество, либо искать другую работу.
- Недостатки?
- Медленно. Порт встанет - наш товар тоже не сдвинется. И он может выдержать проверку, если у него действительно чистая репутация.
- Дальше.
- Уровень второй. Давление через семью. - Доминик перелистнул страницу. - Мы можем дать понять, что знаем о его детях. Без прямых угроз. Просто упомянуть школу Святого Фомы. Или соревнования по плаванию. Этого обычно достаточно, чтобы человек задумался.
- Недостатки?
- Он может обратиться в полицию. Даже если у него нет доказательств, сам факт обращения создаст неудобства. И он из тех, кто может обратиться. Принципиальный, как я уже говорил.
- Крайние меры.
Доминик помолчал. Потом повернулся к Маркусу. Тот кивнул - коротко, по-деловому.
- Несчастный случай, - сказал Доминик. - С капитанами портов это сложнее, чем с обычными людьми. Они на виду. У них есть охрана. Но варианты есть.
- Например?
Маркус подал голос:
- Автомобильная авария. Трасса I-95, по которой он ездит на работу, - там высокий скоростной режим и частые пробки. Авария со смертельным исходом не вызовет подозрений, если всё сделать правильно. Нужен грузовик и водитель, который не побоится взять вину на себя. У меня есть такой человек.
- Дальше, - сказал я.
- Несчастный случай на воде, - продолжил Маркус. - У Родригеса есть небольшая яхта. Он выходит в море по выходным, иногда с семьёй, иногда один. Утечка топлива, взрыв, пожар - всё можно списать на неисправность.
- Ещё.
- Классический сердечный приступ. - Маркус чуть пожал плечами. - Ему пятьдесят два. Он не в идеальной форме. Есть препараты, которые трудно обнаружить при вскрытии. Но для этого нужен доступ к его еде или напиткам.
Я затушил сигарету и посмотрел на тонкую струйку дыма, поднимавшуюся к потолку.
- А что сам Родригес? Что он любит? Кроме справедливости?
Доминик снова заглянул в планшет.
- Виски. Кубинские сигары - ирония, учитывая его работу. Футбол. Болеет за «Барселону». И... - он чуть прищурился, - он заядлый игрок в покер. Играет в подпольном клубе в Майами-Бич. Не на деньги - на интерес. Но клуб нелегальный.
Я усмехнулся. Принципиальный капитан порта, который ходит в церковь, требует справедливости - и играет в подпольном покерном клубе. У всех есть трещины. У всех есть слабости.
- Покерный клуб, - повторил я. - Это интересно. Если он готов нарушать закон ради карт, он готов и на другие компромиссы. Нужно просто найти правильный подход.
- Покерный клуб может быть рычагом, - согласился Доминик. - Если его начальство узнает, что он участвует в нелегальных играх, его карьера закончится.
- Это тоже давление. Экономическое. Ему будет что терять.- Я чуть наклонился вперёд. - Но сначала попробуем договориться. Передай Карлуччи: пусть предложит Родригесу восемь процентов. И упомянет, что следующий разговор будет о его покерном клубе. И о его детях. Так, вскользь. Просто чтобы он понял, что мы знаем.
- Если не сработает?
Я помолчал. Посмотрел на фотографию семьи на пляже. На улыбающихся мальчишек. На жену в соломенной шляпе.
- Тогда вернёмся к крайним мерам.
- Какой вариант предпочтительнее? - спросил Маркус.
- Яхта. - Я откинулся в кресле. - Если он откажется, пусть это будет яхта. И пусть это будет несчастный случай. Без семьи. У него хорошие дети. Пусть они останутся с матерью.
- Понял.
- И Маркус.
- Да, сэр?
- Найди того, кто сделает это чисто. Никаких следов. Никаких свидетелей. Я не хочу, чтобы это всплыло через пять лет.
- Будет сделано.
Я закурил новую сигарету. Совещание было окончено. Доминик закрыл планшет, Маркус поднялся. Но у двери Доминик обернулся.
- Мистер МакАллистер.
- Да.
- Эта девушка. Мисс Даллас. Вы были с ней сегодня.
- Что с того?
- Я просто хотел спросить, - он помолчал, подбирая слова, - стоит ли нам учитывать её график, когда мы планируем ваши деловые встречи?
Это был самый деликатный способ спросить «насколько она важна?», который я когда-либо слышал от Доминика. Я выдохнул дым.
- Да, - сказал я. - Учитывайте.
Доминик кивнул и вышел. Маркус - за ним. Дверь закрылась.
Я остался один в кабинете. За окном сиял вечерний Манхэттен. Где-то на пересечении Верхнего Вест-Сайда и Гарлема, в общежитии Колумбийского университета, в комнате на четвёртом этаже, лежала в кровати Маргарет Даллас. Я думал о том, как она вздрогнула, когда я коснулся её поясницы. О том, как покраснели её щёки. О том, как она сказала «пока достаточно».
Я думал о том, что через два дня она наденет тёмно-зелёное платье и пойдёт со мной на банкет. И весь город увидит её рядом со мной. И она станет частью моего мира - публично, официально, необратимо.
А ещё я думал о том, что где-то в Майами капитан Родригес сидит в своём кабинете и понятия не имеет, что его жизнь зависит от того, скажет ли он «да» или «нет».
Я затушил сигарету и подошёл к окну. Манхэттен лежал передо мной - россыпь огней, движущиеся цепочки фар, тёмная полоса Гудзона вдалеке. Этот город принадлежал мне. Я построил здесь империю из ничего - из brains, воли и готовности делать то, на что другие не решались. И сейчас я стоял у окна и думал о девушке, которая даже не подозревала, что человек, купивший ей пальто от «Шанель», полчаса назад обсуждал, как лучше убить человека. Не из мести. Не из гнева. А потому что так требовал бизнес.
Я не испытывал угрызений совести. Я давно разучился их испытывать. Но где-то на краю сознания пульсировала мысль: она узнает. Рано или поздно Мэгги узнает.
Стук в дверь. Я не обернулся.
- Войдите.
Доминик снова возник на пороге. В руках у него была ещё одна папка.
- Я понимаю, что уже поздно, - сказал он, - но есть ещё кое-что, о чём вы просили.
- Говори.
- Я подготовил проект договора для мисс Даллас. Официальное оформление на должность ассистента-аналитика. Зарплата, как вы и указали, - три тысячи в месяц. Пять часов в неделю. Гибкий график. Все налоги и отчисления - с нашей стороны. Ей останется только подписать.
Он положил папку на стол. Я отошёл от окна и открыл её.
- Вы проверили, чтобы всё было чисто?
- Абсолютно. «Норт-Стар Аналитикс» - легальная компания с безупречной репутацией. Никаких связей с... другими направлениями бизнеса. Документы составлены так, что даже при тщательной проверке она не найдёт ничего подозрительного.
- А Кавински? Он в курсе?
- Мистер Кавински знает, что она - ваш протеже. Никаких деталей я ему не сообщал.
Я закрыл папку.
- Отлично. Завтра утром отправьте ей на почту. Пусть подпишет до банкета.
Доминик кивнул и вышел. Я снова остался один. Взял телефон. На экране - никаких новых сообщений. Мэгги, наверное, уже спала.
Я написал ей короткое сообщение - не для того, чтобы получить ответ, а для того, чтобы она увидела его утром. Чтобы проснулась и первым, что она прочитает, было моё имя.
«Доброй ночи, Мэгги. Банкет в пятницу в восемь. Я заеду в семь.»
Отправил.
Завтра у неё был трудный день - лекции, семинары, смена в библиотеке. А у меня - встреча с адвокатами, подписание бумаг по Майами, звонок Карлуччи, который, надеюсь, уже передал мои слова Родригесу. И подготовка к банкету.
Я представил, как она войдёт в зал в том самом тёмно-зелёном платье. Как все увидят её рядом со мной. Как я представлю её партнёрам - «Маргарет Даллас, мой гость». Как она будет держаться - сначала неуверенно, потом всё смелее. Как я буду гордиться ею.
Гордиться.
Это слово резануло. Я никогда никем не гордился - только собой и тем, чего достиг. А теперь стоял и думал о том, как буду гордиться девятнадцатилетней студенткой, которая читает Овидия и ест китайскую лапшу.
Циммер был прав. Я влюбился.
И от этого было страшнее, чем от всех проблем с Родригесом, вместе взятых.
Я закурил последнюю сигарету за этот вечер, глядя на огни Манхэттена. Где-то там, в Майами, капитан порта ещё не знал, что его жизнь висит на волоске. А где-то в Верхнем Манхэттане спала девушка, которая даже не догадывалась, что человек, купивший ей платье, - тот самый, кто решает, жить или умереть таким, как Родригес.
И завтра она подпишет договор. И станет частью моей империи. Маленькой, незаметной, но частью.
Я затушил сигарету и вышел из кабинета. Пора было ехать домой.