Глава 12.
На следующее утро я проснулась с ощущением, что всё изменилось.
Нет, мир не стал другим. За окном всё так же падал снег, батарея всё так же поскрипывала, Кейт всё так же спала, завернувшись в одеяло до самого носа. Но что-то внутри меня сдвинулось. Как будто я перевернула страницу книги и попала в новую главу.
Я села на кровати и посмотрела на пакеты, аккуратно сложенные у изножья. Чёрный пакет с платьем — он стоял отдельно, как произведение искусства, которое пока нельзя трогать. Остальные — с пальто, со свитерами, с джинсами, с сапогами — выстроились в ряд, как солдаты на параде. В сумме они стоили больше, чем моя семья тратила за год. И все они были моими.
Я встала, подошла к пакетам и провела пальцем по плотной бумаге. Вчера всё это казалось сном. Но пакеты были настоящими. Я была настоящей. И он был настоящим.
— Ты собираешься медитировать над ними или всё-таки наденешь что-нибудь? — раздался сонный голос Кейт.
— Я думаю.
— О чём?
— О том, что надеть.
— О боже, — она перевернулась на другой бок, — у тебя теперь есть из чего выбирать. Это катастрофа. Ты опоздаешь на все лекции.
Я усмехнулась и потянулась за джинсами — новыми, тёмно-синими, которые сидели так, будто их сшили лично для меня. Потом за свитером — кашемировым, цвета слоновой кости. Потом за сапогами. Кожаными. От «Ив Сен-Лоран».
Когда я застегнула сапоги и выпрямилась, Кейт уже не спала. Она опиралась на локоть и смотрела на меня.
— Ну, — сказала она, — ты выглядишь как человек, который больше не считает копейки.
— Это плохо?
— Это... — Она помолчала. — Непривычно. Но тебе идёт.
Я улыбнулась, надела новое пальто — чёрное, кашемировое, с поясом, — и почувствовала, как ткань обнимает плечи. Мягко. Тепло. Дорого. Я больше не была похожа на студентку, которая экономит на завтраке. Я была похожа на кого-то, кто завтракает в ресторанах.
— Увидимся вечером, — сказала я Кейт.
— Удачи. И кстати, — она зевнула, — если кто-то спросит, где ты взяла сапоги, скажи, что это подделка.
— Почему?
— Потому что иначе тебе придётся объяснять, кто такой Уэсли.
Я подумала об этом, когда шла по коридору. Кейт была права. Люди заметят. Особенно те, кто разбирается в моде. Особенно Мелани.
Мелани ждала меня у входа в аудиторию. Она стояла, привалившись плечом к стене, и листала что-то в телефоне. Её собственное пальто — просторное, клетчатое, купленное в секонд-хенде — болталось на ней, как на вешалке. Она подняла голову, когда я подошла, открыла рот, чтобы поздороваться, — и замерла. Я физически увидела, как её мозг обрабатывает информацию. Сапоги. Пальто. Свитер. Сумка — ещё один пакет из дорогого бутика, который я вчера переложила в свою старую сумку. Она посмотрела на мои ноги — туда, где заканчивались джинсы и начинались сапоги. Прищурилась. Наклонила голову, как орнитолог, заметивший редкую птицу.
— Это «Ив Сен-Лоран», — сказала она.
Не спросила. Констатировала.
— Что? — Я попыталась изобразить невинность.
— Сапоги. У тебя на ногах сапоги от «Ив Сен-Лоран». Я узнаю этот каблук. И этот нос. Я видела их в журнале. — Она выпрямилась и упёрла руки в бока. — Они стоят как моя квартплата за два месяца. Может, за три.
— Мелани, я...
— И пальто. — Она обошла меня, как следователь на месте преступления. — Дай угадаю. «Шанель»? Или «Макс Мара»? Нет, «Шанель». Я видела этот покрой. Я мечтала об этом покрое. Я распечатала фотографию этого покроя и повесила на стену, чтобы мотивировать себя на учёбу.
— Это подарок, — сказала я.
— Подарок. — Она остановилась передо мной. — От того самого человека в чёрном пальто?
— Да.
— Мэгги, — она понизила голос и взяла меня за локоть, — люди не дарят такие подарки просто так. Это не коробка конфет. Это не билет в кино. Это гардероб стоимостью в несколько тысяч долларов. Может, десятков тысяч. Я не знаю точно, потому что у меня никогда не было друзей, которые покупают «Ив Сен-Лоран».
— Он сказал, что это подарок на Рождество. От друга.
— От друга. — Она отпустила мой локоть и сделала шаг назад. — Знаешь, у меня много друзей. На прошлое Рождество мой лучший друг подарил мне кружку с надписью «Лучшему прокрастинатору». А твой друг подарил тебе «Шанель». Либо ты путаешь слова «друг» и «спонсор», либо...
— Либо что?
— Либо он тебе не просто друг. И ты это знаешь.
Я молчала. В коридоре звенел звонок. Студенты начали заходить в аудиторию. Мы с Мелани всё стояли.
— Я не знаю, кто он такой, — сказала я наконец. — Не до конца. Я знаю, что он юрист. Что он богат. Что он знает Циммера. Что он слушает меня, когда я говорю. Что с ним спокойно. И что вчера он купил мне сапоги, пальто и платье для банкета, просто потому что я сказала, что у меня нет тёплой одежды.
— Платье для банкета? — Мелани подняла бровь.
— Он пригласил меня. На благотворительный вечер. Завтра.
— Мэгги...
— Я знаю. Я знаю, что это звучит безумно. Я знаю, что это слишком быстро. Я знаю, что это выглядит так, будто он меня покупает.
— А он тебя покупает?
Я вспомнила вчерашний вечер. Как он сказал: «Считайте это подарком на Рождество от вашего друга». Как он коснулся моей поясницы — легко, но так, что я до сих пор чувствовала это место. Как он смотрел на меня, когда я примеряла пальто — не оценивающе, а... довольно. Как будто я была его проектом, который наконец-то начал соответствовать задумке.
А потом я вспомнила, как он говорил по телефону в ресторане. Как его голос изменился. Как у меня побежали мурашки по спине. «Как будто вы решали, жить кому-то или умереть».
— Нет, — сказала я. — Он меня не покупает. Он... — Я замолчала, подбирая слова. — Он обо мне заботится. По-своему. Странно. Не так, как другие. Но заботится.
Мелани смотрела на меня долгим взглядом. Потом вздохнула и поправила лямку своего рюкзака.
— Знаешь, — сказала она, — я люблю тебя, Мэгги. Ты умная, начитанная и можешь спорить с профессорами о Платоне. Но когда дело касается людей, ты как слепой котёнок. Ты видишь хорошее, потому что хочешь видеть хорошее.
— Это плохо?
— Это не плохо. Это опасно.
Звонок прозвенел во второй раз. Мы пошли в аудиторию. Но перед тем как сесть на свои места, Мелани наклонилась ко мне и прошептала:
— Я хочу с ним познакомиться.
— Зачем?
— Чтобы посмотреть ему в глаза и понять, врёт он или нет. — Она села и открыла тетрадь. — У меня на это нюх.
Я хотела возразить, но профессор Фельдман уже начал лекцию. Я достала ручку и попыталась сосредоточиться на древнегерманских дифтонгах. Но мысли всё время возвращались к Мелани. К её словам. К её предупреждениям.
«Ты видишь хорошее, потому что хочешь видеть хорошее».
Может, она была права. Может, я действительно смотрела на Уэсли через розовые очки. Но он действительно был хорошим. Разве нет? Он купил мне одежду, потому что я мёрзла. Он предложил мне работу, потому что я голодала. Он слушал меня, потому что ему было интересно. Плохие люди так не делают. Плохие люди не цитируют Фрейда и не знают, какого цвета платье подходит к моим глазам.
Хотя.
Я вспомнила его голос в ресторане. Холодный. Жёсткий. Совсем не тот, которым он говорил со мной.
Может, он был разным с разными людьми.
Но со мной он был хорошим. Со мной он был тем, кто покупает пальто. И это имело значение.
Или я просто хотела, чтобы это имело значение.
После лекции мы с Мелани вышли в коридор. Она всё ещё косилась на мои сапоги с видом человека, который пытается смириться с несправедливостью мироздания.
— Знаешь, — сказала она, — если ты вдруг решишь, что эти сапоги тебе не подходят, я готова их приютить.
— Я учту.
— И кстати. Завтра банкет?
— Да.
— Ты расскажешь мне, как всё прошло?
— Расскажу.
— В деталях. Я хочу знать, что едят на благотворительных вечерах. И что носят. И о чём говорят. И как он на тебя смотрит.
— Как он на меня смотрит? — переспросила я.
— Да. — Она остановилась и повернулась ко мне. — Если он смотрит на тебя как на трофей — это одно. Если как на равную — другое. Если как на что-то, чем он дорожит... — Она пожала плечами. — Тогда, может, я возьму свои слова обратно.
Я кивнула. Мы попрощались, и она ушла на свой семинар. А я пошла к выходу, думая о том, как он на меня смотрит.
Он смотрел на меня так, будто я уже принадлежала ему.
И самое страшное — мне это нравилось.
На следующий день, в пятницу, занятия закончились в два. Я вышла из аудитории, чувствуя странную смесь волнения и тревоги. Банкет был сегодня. Через несколько часов. Через несколько часов я надену платье, которое висело в шкафу, как музейный экспонат, и поеду с Уэсли на благотворительный вечер.
— Мэгги! — Мелани догнала меня в коридоре. — Ты сегодня свободна после занятий?
— Вообще-то...
— Банкет. Точно. — Она хлопнула себя по лбу. — Я же обещала помочь тебе собраться. Идём.
— Куда?
— К тебе в общежитие. Я хочу видеть платье. И сделать тебе причёску. И макияж. Ты же не думаешь, что я позволю тебе идти на банкет с пучком, который ты делаешь за три секунды?
Я хотела возразить, но она уже тащила меня к выходу.
В комнате было пусто — Кейт ушла на свою исследовательскую работу, близняшки, как всегда, отсутствовали. Мелани скинула рюкзак на пол и огляделась.
— Значит, вот как выглядят комнаты в общежитии Джона Джея, — сказала она. — Мило. А где платье?
— В шкафу. — Я кивнула в сторону шкафа. — В чёрном пакете.
Она подошла к шкафу, открыла дверцу и вытащила пакет. Расстегнула молнию. Отогнула шёлковую бумагу. И замерла.
— Боги, — прошептала она.
— Что?
— Боги. — Она повернулась ко мне, и её глаза были размером с блюдца. — Мэгги. Ты знаешь, что это за платье?
— Вечернее?
— Это Оскар де ла Рента. Последняя коллекция. Я видела его в «Вог». Вот это самое платье. Оно стоит... — она замолчала, словно пыталась подобрать цифру, которая не прозвучит как сумма государственного долга. — Оно стоит больше, чем моя жизнь.
Я смотрела на неё, не зная, что сказать.
— Ты даже не знала, — сказала Мелани. — Ты даже не знала, какой это бренд.
— Я думала, это просто красивое платье.
— «Просто красивое платье». — Она покачала головой. — Ты невозможный человек, Мэгги Даллас. Твой загадочный мистер МакАллистер купил тебе Оскара де ла Рента, а ты говоришь «просто красивое платье».
— Он не загадочный.
— Он купил тебе платье из последней коллекции Оскара де ла Рента. Он загадочный по определению. — Она аккуратно вытащила платье из пакета и повесила его на дверцу шкафа. — Но знаешь что? Я больше не буду тебя предупреждать. Потому что если мужчина покупает женщине Оскара де ла Рента, он либо очень сильно её любит, либо... — она помолчала, — либо он Оскар де ла Рента. А он умер. Так что остаётся только любовь.
Я не ответила. Просто смотрела на платье — тёмно-зелёное, с тонкими бретелями, с тканью, которая струилась, как вода. Вчера оно было просто красивым. Сегодня, после слов Мелани, оно стало ещё и значимым. Как будто каждая складка несла в себе послание. «Ты достойна этого. Ты принадлежишь этому миру. Ты моя».
— Ладно, — сказала Мелани. — Хватит стоять. Садись. Я сделаю из тебя кинозвезду.
Следующие два часа были посвящены волосам и макияжу.
Мелани усадила меня на стул перед маленьким зеркалом, которое мы придвинули к окну, чтобы поймать последний дневной свет. У неё с собой была косметичка — одна из тех огромных косметичек, в которых помещается всё, от тонального крема до четырёх видов хайлайтера. Она высыпала содержимое на мою кровать и принялась за работу.
— У тебя отличная кожа, — бормотала она, нанося тональный крем. — Серьёзно. Ты вообще что-нибудь с ней делаешь?
— Умываюсь.
— И всё?
— Иногда кремом мажу.
— Ненавижу тебя. — Она взяла кисть и начала растушёвывать что-то на моих веках. — У меня на то, чтобы выглядеть как человек, уходит сорок минут. А ты умываешься и уже выглядишь как фарфоровая кукла.
— Я не выгляжу как фарфоровая кукла.
— Выглядишь. Помолчи, я делаю тебе стрелки.
Я замолчала. Она работала сосредоточенно, высунув кончик языка — привычка, которую я замечала у неё на лекциях, когда она переписывала конспекты. Её пальцы двигались уверенно, и через некоторое время она отстранилась и оглядела результат.
— Теперь волосы.
Она достала плойку — откуда она вообще взялась в её рюкзаке? — и начала накручивать пряди моих длинных чёрных волос. Плойка тихо шипела, Мелани тихо ругалась, когда прядь не хотела ложиться как надо, а я сидела и думала о том, как странно всё сложилось. Ещё три месяца назад я была одна в этом городе. А теперь у меня есть Кейт, есть Мелани, есть работа, есть платье от Оскара де ла Рента и есть человек, который купил мне всё это.
— Готово, — объявила Мелани через полчаса. — Смотри.
Я повернулась к зеркалу. И замерла.
На меня смотрела незнакомка. У неё были мягкие локоны, спускавшиеся на плечи и спину. Кожа сияла, глаза казались больше и глубже, на скулах лежал лёгкий румянец. Макияж был вечерним, но не тяжёлым — Мелани подобрала оттенки так, чтобы подчеркнуть зелёный цвет платья. Тени — тёплые, бронзовые. Губы — нюдовые, с каплей блеска. Я выглядела как... как будто я действительно принадлежала тому миру, в который меня вёл Уэсли.
— Ну, — сказала Мелани, — что скажешь?
— Я... — Я не находила слов. — Это я?
— Ты. Просто версия 2.0. Более дорогая.
Я встала, подошла к шкафу и сняла платье с вешалки. Ткань скользнула в руках, прохладная и гладкая. Я надела его — Мелани помогла застегнуть молнию на спине. Потом я надела туфли. Потом повернулась к зеркалу.
— Ого, — выдохнула Мелани.
— Ого, — эхом повторила я.
Мы стояли и смотрели на моё отражение. Тёмно-зелёное платье облегало фигуру, подчёркивало талию и мягко струилось к полу. Тонкие бретели открывали плечи и ключицы. Локоны лежали на плечах. Макияж добавлял лицу изысканности. Я выглядела как женщина с обложки. Не как студентка. Не как девочка из Висконсина. Как кто-то, кто ходит на банкеты и пьёт шампанское.
— Твой Уэсли упадёт, — сказала Мелани. — Серьёзно. Когда он тебя увидит, он пожалеет, что пригласил тебя на банкет, а не на свидание.
— Это и есть свидание. Вроде как.
— Это не свидание. Свидание — это кино и попкорн. А это... — она обвела рукой мой силуэт, — это заявление.
Внизу, у входа в общежитие, раздался автомобильный гудок. Я подошла к окну и выглянула. У тротуара стояла чёрная машина Уэсли — тяжёлая, приземистая, мощная. Сам он стоял у капота, в чёрном пальто, и смотрел на дверь общежития.
— Он здесь, — сказала я.
— Тогда иди. — Мелани поправила локон на моём плече. — И помни: если он будет на тебя смотреть как на трофей — ты уходишь. Если как на равную — ты остаёшься. Если как на сокровище — ты звонишь мне и рассказываешь всё в деталях.
— Договорились.
Я взяла маленькую сумочку — последний подарок от Уэсли, который он сунул мне в руки перед уходом вчера, — и пошла к двери.
— Мэгги! — окликнула меня Мелани.
— Да?
— Ты прекрасна. Правда. И он это знает. Просто... помни, кто ты.
— Я — Маргарет Даллас, — сказала я. — Студентка филологического факультета. Я читаю Овидия в оригинале. И я иду на банкет.
— Вот так-то лучше.
Я улыбнулась и вышла за дверь.
Я спускалась по лестнице, придерживая край платья, чтобы не наступить на подол. Пальто, накинутое на плечи, спасало от декабрьского холода, но не от волнения. Сердце колотилось где-то в горле. Я повторяла про себя, как мантру: «Я — Маргарет Даллас. Я читаю Овидия. Я иду на банкет».
Толкнула входную дверь и вышла на улицу.
Вечерний воздух был холодным и чистым. Снег, выпавший за день, лежал на тротуаре тонким белым слоем. Фонари горели жёлтым. А у обочины, возле чёрной машины, стоял он.
Уэсли.
Он был в тёмно-сером костюме — не смокинг, но что-то близкое, сидевшее на нём с той же небрежной точностью, с какой его пальто всегда сидело на плечах. Белая рубашка, чёрный галстук. Татуировки на шее выглядывали из-под воротника, но сегодня они казались не пугающими, а... стильными. Как часть образа. Как подпись художника.
Я сделала шаг вперёд. Он поднял голову. И замер.
Я видела это. Видела, как его взгляд скользнул по мне — от лица к платью, от платья к пальто, от пальто обратно к глазам. Он не двигался. Не дышал, кажется. Просто стоял и смотрел. А потом — медленно, почти незаметно — уголки его губ дрогнули. Улыбка. Не та вежливая полуулыбка, которую он использовал с другими. Настоящая. Тёплая. Та, которую он прятал.
Я подошла ближе. Подол платья чуть волочился по снегу, но мне было уже всё равно.
— Добрый вечер, — сказала я.
— Добрый вечер, Мэгги. — Его голос был тихим. Но в нём звучало что-то новое. — Вы выглядите...
Он замолчал, подбирая слово.
— Ужасно? — подсказала я.
— Нет. — Он чуть наклонил голову. — Вы выглядите как доказательство того, что Бог существует. Потому что только божественная рука могла создать что-то настолько прекрасное.
Я открыла рот, чтобы ответить — и не смогла. Комплимент был слишком неожиданным. Слишком... поэтичным. Слишком не в его стиле. Я стояла и глупо улыбалась, чувствуя, как горят щёки.
— Это нечестно, — сказала я наконец. — Вы не предупреждали, что будете так говорить.
— Я сам не знал, что скажу это. — Он протянул мне руку. — Идёмте? Машина ждёт.
Я подала ему руку — и он вдруг поднёс её к губам. Поцелуй был лёгким, почти невесомым. Его губы коснулись моих пальцев, и по всему телу пробежала дрожь — не от холода. От него.
— Вы замёрзли, — сказал он.
— Нет. То есть... да. Немного.
— Тогда садитесь.
Он открыл заднюю дверцу. Я села в машину, поправила платье, и он сел рядом. Маркус, как всегда, был за рулём. Он обернулся и коротко кивнул мне — приветствие без слов.
— Куда едем? — спросила я.
— В мэрию. Ежегодное мероприятие. Скучные речи, дорогое шампанское и люди, которые улыбаются друг другу, хотя терпеть друг друга не могут.
— Звучит восхитительно.
— Звучит ужасно. Но с вами будет терпимо.
Я улыбнулась и отвернулась к окну. Когда машина отъехала, я бросила взгляд на окна общежития. На четвёртом этаже, в нашем окне, горел свет. И там, у стекла, стояла Мелани. Она смотрела вниз. Я знала, что она видит. Я знала, что завтра она засыплет меня вопросами. Но сейчас это не имело значения. Сейчас имел значение только человек, сидящий рядом.
Я повернулась к нему.
— Вы знали, что она смотрит?
Он чуть усмехнулся.
— Конечно. Я всегда знаю, когда на меня смотрят.
— И вы всё равно поцеловали мне руку?
— Именно потому и поцеловал.
— Вы невыносимы.
— Знаю.
Машина катила по вечернему Манхэттену. Огни витрин отражались в тёмных стёклах. Я смотрела на город и думала о том, что этот вечер — не просто банкет. Это что-то другое. Что-то, что я пока не могла назвать.
Здание мэрии Нью-Йорка сияло, как рождественская ёлка. Белые колонны, арки, подсвеченные золотым, и красная ковровая дорожка, которая вела от тротуара к главному входу. Вдоль дорожки стояли журналисты с камерами и микрофонами. Я никогда не видела столько важных людей в одном месте. Мужчины в смокингах, женщины в вечерних платьях, вспышки камер, смех, звон бокалов — всё это сливалось в один ослепительный поток.
Машина остановилась. Я не успела даже потянуться к ручке двери — Уэсли уже вышел и открыл её с моей стороны. Он протянул мне руку, и я вышла, стараясь не наступить на подол.
— Готовы? — спросил он тихо.
— Нет.
— Это правильный ответ. Идёмте.
Он взял меня под руку — не за локоть, а именно под руку, как берут спутницу, — и повёл к входу. Я чувствовала тепло его пальцев через ткань пальто. Но у входа я сняла пальто и отдала его гардеробщику. Теперь я была только в платье. И он снова посмотрел на меня — быстрым, цепким взглядом, — и чуть заметно кивнул. Одобрение. Гордость. Что-то ещё.
Мы вошли в зал.
Огромный бальный зал с хрустальными люстрами, белыми скатертями и живым оркестром в углу. Люди — десятки, сотни людей — стояли группами, беседовали, смеялись, держали бокалы с шампанским. Официанты в белых перчатках скользили между гостями с подносами. В воздухе пахло духами, дорогим шампанским и чем-то ещё — может быть, деньгами. Деньги тоже имеют запах, и здесь он был везде.
Уэсли повёл меня через зал. Его рука лежала на моей талии — теперь это было не мимолётное касание у двери общежития, а постоянное, уверенное присутствие. Он держал меня так, словно я была драгоценностью, которую он не собирался выпускать из рук. И каждый, кто смотрел на нас, видел это.
С ним здоровались. Многие. Мужчины пожимали ему руку с той особенной осторожностью, с какой пожимают руку человеку, которого уважают — или боятся. Женщины смотрели на меня с любопытством и иногда с завистью. Я чувствовала себя экспонатом в музее. Но не в плохом смысле. Скорее — как редкая картина, которую наконец-то выставили на всеобщее обозрение.
— Мистер МакАллистер, рад вас видеть.
— Уэсли, как дела?
— Кто эта прелестная леди?
На последний вопрос он отвечал одинаково: «Маргарет Даллас, моя спутница». Не студентка. Не подруга. Спутница. Слово, которое ничего не объясняло, но подразумевало всё.
А потом я увидела мэра.
Мэр Нью-Йорка — Дэвид Колдуэлл, крупный мужчина с седыми висками и улыбкой политика, — стоял в центре зала, окружённый свитой помощников. Он говорил с кем-то из гостей, но когда заметил Уэсли, его лицо осветилось — и это была не дежурная улыбка. Это была улыбка человека, который увидел того, кого действительно рад видеть.
— Уэсли! — Мэр шагнул к нам, протягивая руку. — Ты всё-таки пришёл. Я думал, ты опять сошлёшься на занятость.
— Я ссылаюсь на занятость, только когда не хочу приходить, — сказал Уэсли, пожимая его руку. — Сегодня я захотел.
— И я вижу почему. — Мэр перевёл взгляд на меня, и его глаза потеплели. — Кто ваша спутница?
— Маргарет Даллас. — Уэсли чуть повернулся ко мне. — Моя спутница.
— Мисс Даллас. — Мэр взял мою руку и пожал её — тепло, по-человечески. — Рад познакомиться. Вы учитесь?
— Да, сэр. В Колумбийском университете. Филологический факультет.
— Филология! — Он просиял. — Моя жена изучала английскую литературу. Она говорит, что это лучшее, что может сделать человек, — научиться читать по-настоящему. Вы согласны?
— Абсолютно, сэр.
— Пожалуйста, зовите меня Дэвид. — Он подмигнул. — Мы здесь не на официальном приёме, а на вечеринке. Хотя шампанское могли бы подавать и получше.
Уэсли усмехнулся.
— Ты каждый год жалуешься на шампанское.
— И каждый год оно не становится лучше.
Они заговорили о чём-то — о бюджете, о юридической ассоциации, о каком-то законопроекте, который мэр поддерживал. Я стояла рядом, слушала вполуха и не могла поверить в происходящее. Я, Маргарет Даллас из небольшого городка в штате Висконсин, стояла в бальном зале нью-йоркской мэрии, в платье от Оскара де ла Рента, и мэр города только что подмигнул мне. А человек, который держал меня за талию, обсуждал с ним политику так, будто они были старыми друзьями.
— Кто вы? — прошептала я, когда мэр отошёл к другой группе гостей.
Уэсли повернулся ко мне.
— Что?
— Вы знаете мэра.
— Да.
— Вы знаете Циммера. Вы знаете декана. Вы спонсируете университет. Вы покупаете платья от Оскара де ла Рента, даже не глядя на цену. Вы говорите по телефону так, что у людей бегут мурашки. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — Кто вы такой, Уэсли МакАллистер?
Он выдержал мой взгляд.
— Я человек, который держит вас за руку, — сказал он. — Разве этого недостаточно?
— Вы уходите от ответа.
— Я всегда ухожу от ответа. Но вам я отвечаю честно. — Он чуть притянул меня ближе. — Я тот, кто хочет, чтобы этот вечер был для вас особенным. Я тот, кто купил вам платье не для того, чтобы впечатлить мэра, а для того, чтобы увидеть вашу улыбку. Я тот, кто стоит сейчас перед вами и думает только о том, что вы — лучшее, что случилось со мной за долгое время.
Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Это... очень хороший ответ.
— Я старался.
— Вы репетировали?
— Нет. — Он чуть улыбнулся. — Я импровизировал. Но вы мне верите?
Я смотрела на него — на его тёмные глаза, на татуировки, на безупречный костюм, на руку, которая всё ещё лежала на моей талии. В зале играл оркестр. Свет люстр отражался в бокалах с шампанским. Мэр города только что называл меня по имени. И человек, которого уважал весь Ист-Сайд, смотрел на меня и ждал ответа.
— Да, — сказала я. — Я вам верю.
Он кивнул. И прижал меня к себе чуть крепче.
— Тогда потанцуйте со мной.
— Что?
— Танцуйте. — Он повёл меня к танцевальной площадке, где уже кружились несколько пар. — Вы же не думали, что банкет — это только шампанское и скучные речи?
— Я не умею танцевать.
— Я вас научу.
— Вы всегда это говорите.
— Потому что это всегда правда.
Оркестр заиграл что-то медленное — джазовый стандарт, который я смутно узнавала. Уэсли взял мою правую руку в свою левую, а правую снова положил мне на талию. Я положила левую ему на плечо. И мы начали двигаться — медленно, в такт музыке.
— Вы танцуете, — заметил он.
— Вы ведёте.
— Это одно и то же.
Мы кружились по залу. Люди смотрели на нас. Я чувствовала их взгляды кожей. Но мне было всё равно. Потому что он смотрел только на меня. И танцевал так, будто в зале больше никого не было.
— Знаете, — сказала я, — когда я уезжала из Висконсина, я думала, что самое большое приключение в моей жизни — это Колумбийский университет.
— А теперь?
— Теперь я думаю, что самое большое приключение — это вы.
Он промолчал. Но его рука на моей талии сжалась чуть сильнее. И я почувствовала, как его сердце бьётся под моей ладонью. Ровно. Спокойно. Как всегда.
— Вы странная, Мэгги Даллас, — сказал он наконец.
— Вы уже говорили.
— Это всё ещё комплимент.
— Я знаю.
И мы продолжали танцевать.
Мы вышли из мэрии, когда часы на башне показывали начало двенадцатого. Банкет ещё продолжался — оркестр играл что-то бравурное, гости допивали шампанское, но Уэсли наклонился ко мне и тихо спросил: «Не хотите прогуляться?» И я кивнула. Я бы кивнула, даже если бы он предложил пешком дойти до Висконсина.
Ночной воздух был холодным, но я не чувствовала холода. Может быть, из-за пальто. Может быть, из-за шампанского. Может быть, из-за него. Уэсли снял галстук и сунул его в карман пальто. Верхняя пуговица рубашки была расстёгнута, и татуировки на шее стали видны полностью — тёмные линии, уходящие под воротник. Он шёл чуть медленнее обычного, и его движения были более плавными. Я подумала, что он немного пьян. Не сильно — просто достаточно, чтобы стать чуть более... открытым.
— Вы пили? — спросила я.
— Три бокала. — Он бросил на меня взгляд. — А вы?
— Один. И то только потому, что мэр предложил тост.
— Мэр предлагает тосты каждые пятнадцать минут. Если пить за каждый, можно не дожить до десерта.
Я засмеялась. Мы шли по пустой улице, и звук моих каблуков эхом отражался от стен. Снег, выпавший прошлым днём, лежал на тротуарах, но дорога была чистой. Фонари горели ровным жёлтым светом. Мы свернули на набережную Гудзона — широкий променад вдоль реки, где днём гуляли семьи с детьми, а ночью было пустынно. Огни Джерси-Сити мерцали на другом берегу, отражаясь в тёмной воде.
— Можно вопрос? — спросил он вдруг.
— Вы всегда спрашиваете разрешения, прежде чем спросить?
— Нет. Но с вами — да.
— Тогда спрашивайте.
Он помолчал. Потом повернулся ко мне и сказал:
— Почему мы всё ещё обращаемся друг к другу на «вы»?
Я открыла рот — и закрыла. А действительно. Прошло уже больше двух месяцев с нашей первой встречи. Он купил мне платье. Я рассказала ему о своих деньгах. Он рассказал мне о своём детстве. Мы танцевали в мэрии. А я всё ещё говорила ему «вы», как профессору или незнакомцу.
— Я не знаю, — честно ответила я. — Наверное, потому что вы старше.
— Это причина?
— Не знаю. Привычка?
— Привычки можно менять. — Он остановился и повернулся ко мне. — Давайте попробуем.
— Что попробуем?
— «Ты». Скажите мне «ты».
Я улыбнулась. Это было так странно — стоять на набережной, в свете фонарей, и пробовать на вкус местоимение. Но он смотрел на меня выжидающе, и я решилась.
— Ты.
Он кивнул, словно пробуя это слово на вкус.
— Хорошо, — сказал он. — Теперь я. Ты.
Моё сердце пропустило удар.
— Вот видишь, — продолжил он, — ничего сложного. Теперь мы на «ты». Как старые друзья.
— Как старые друзья, — повторила я.
— Но у меня есть ещё один вопрос. — Он чуть наклонил голову. — Сколько тебе лет?
— Ты не знаешь? — Я удивилась. Он знал всё. Он знал мою фамилию в первую же встречу. Он знал, где я работаю и что у меня на счету. Неужели он не знал моего возраста?
— Я хочу услышать это от тебя.
— Девятнадцать. Через месяц будет двадцать.
— Девятнадцать, — повторил он. — А мне тридцать четыре.
Я молчала. Он назвал цифру так, будто она имела значение. Будто между девятнадцатью и тридцатью четырьмя была пропасть, через которую нужно перекинуть мост.
— Ты знал, сколько мне лет, — сказала я.
— Знал.
— И ты всё равно...
— Да.
— Тогда почему ты спрашиваешь?
— Потому что я хочу знать, проблема ли это для тебя. — Он смотрел на меня в упор. — Пятнадцать лет разницы. Это много. Я старый. Ты молодая. У тебя вся жизнь впереди. У меня — половина позади.
— Ты не старый.
— Я старый, Мэгги. У меня седеющие виски. Я курю слишком много. Я работаю по шестнадцать часов в сутки. Я не тот человек, которого родители мечтают видеть рядом со своей дочерью.
— Ты не знаешь моих родителей.
— Я знаю родителей вообще. Я — их кошмар.
Я засмеялась — нервно, но искренне.
— Ты не кошмар, Уэсли. Ты... сложный. Но не кошмар.
— Сложный — это комплимент?
— В моём мире — да.
Он усмехнулся — узнавая свою собственную фразу, брошенную мне когда-то давно. Мы снова пошли вдоль набережной. Вода в Гудзоне была чёрной и блестящей, как нефть. Где-то вдалеке прогудел катер. Ветер трепал мои волосы, и я поправила выбившийся локон.
— Ты не ответила, — сказал он.
— На что?
— Проблема ли это для тебя? Пятнадцать лет?
Я остановилась. Он остановился тоже. Я посмотрела на него — на его лицо, освещённое жёлтым фонарным светом. На седые виски, о которых он сказал. На татуировки, которые пугали всех, кроме меня. На глаза, которые смотрели на меня с вопросом, которого я никогда раньше в них не видела. Уязвимость. Он, человек, который решал, жить кому-то или умереть, сейчас боялся моего ответа.
— Нет, — сказала я. — Не проблема.
— Точно?
— Точно. — Я шагнула ближе. — Ты спрашиваешь так, будто это что-то меняет.
— Меняет. — Его голос стал тише. — Для меня меняет.
— Что именно?
— Всё.
Он протянул руку и коснулся моего лица. Его пальцы — тёплые, несмотря на декабрьский холод, — легли на мою щёку. Я замерла. Сердце колотилось так громко, что он, наверное, слышал его. Большой палец провёл по скуле — медленно, почти благоговейно.
— Ты дрожишь, — сказал он.
— Это не от холода.
— Я знаю.
Он наклонился. Медленно. Так медленно, что я могла бы отстраниться, если бы захотела. Но я не хотела. Я стояла и смотрела, как его лицо приближается к моему — и когда его губы коснулись моих, мир остановился. Поцелуй был мягким. Тёплым. Не требовательным — спрашивающим. Как будто он всё ещё ждал разрешения, даже сейчас, когда я уже дала его. Мои руки сами потянулись вверх и легли ему на плечи. Пальто было жёстким под пальцами, но под ним — тепло. Его рука переместилась с моей щеки на затылок, и он прижал меня чуть ближе. Поцелуй стал глубже — но не грубее. Он целовал меня так, будто у него было всё время мира. Будто завтра не наступит никогда.
Когда мы наконец оторвались друг от друга, я не сразу открыла глаза. Я чувствовала его дыхание на своих губах — частое, сбивчивое, совсем не такое, как обычно. Когда я всё-таки открыла глаза, он смотрел на меня.
— Давно хотел это сделать, — сказал он.
— Давно?
— С того вечера, когда ты поскользнулась на снегу.
— Это было два месяца назад!
— Я терпеливый.
Я засмеялась — и смех получился каким-то слишком счастливым, слишком громким для пустой набережной. Он улыбнулся — по-настоящему, открыто, — и снова притянул меня к себе. Теперь мы просто стояли, обнявшись, глядя на чёрную воду Гудзона. Я прижималась щекой к его груди и слушала, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Как большая река.
— Уэсли?
— Да?
— Это всё ещё подарок на Рождество от друга?
— Нет, — сказал он, и я услышала улыбку в его голосе. — Это уже кое-что другое.
— Что именно?
— Не знаю. — Он поцеловал меня в макушку. — Но мне нравится.
Мне тоже. Мне тоже нравилось. Мне нравилось всё — его пальто, его запах, его руки, его голос, его тёплые губы на моей макушке. Мне нравилось, что я сказала ему «ты». Мне нравилось, что он сказал «ты» мне. Мне нравилось, что пропасть в пятнадцать лет исчезла. Исчезла — или её никогда и не было?
— О чём ты думаешь? — спросил он.
— О том, что мой профессор литературы сказал бы, что это похоже на роман.
— Какой роман?
— Любой. Все. Те, где девушка встречает загадочного незнакомца, и он меняет её жизнь.
— И чем заканчиваются такие романы?
Я помолчала.
— По-разному. Иногда хорошо. Иногда плохо. Иногда — никак, потому что автор не дописал.
— А этот?
— Этот ещё не закончен.
Он прижал меня крепче.
— Тогда давай допишем его вместе.
Я ничего не ответила. Просто закрыла глаза и слушала, как Гудзон катит свои тёмные воды к океану. И где-то глубоко внутри — в том месте, куда я старалась не заглядывать, — я знала, что в настоящих романах за счастливой главой всегда следует глава, где всё рушится.
Но сегодня был не тот день. Сегодня был день, когда он поцеловал меня. И этого было достаточно.