Глава 9.
Вторник
— Ты вообще спишь когда-нибудь?
Мелани плюхнулась на стул рядом со мной и бросила на стол папку с конспектами. Она всегда бросала вещи так, будто они были ей должны. Папка проехалась по столу и чуть не сбила мой стаканчик с водой.
— Сплю, — сказала я, отодвигая стаканчик подальше.
— Врёшь. У тебя круги под глазами.
Я хотела возразить, но не стала. У меня действительно были круги под глазами. Всю ночь я ворочалась, думая о вчерашнем разговоре в сквере. О лапше. О том, как он смотрел на меня. И о том, как он сказал: «Вы мне интересны, потому что вы — это вы». Я прокручивала эту фразу в голове, пока она не потеряла смысл и не превратилась просто в набор звуков. А потом я думала, что он сказал бы, если бы знал, что я на самом деле — просто голодная студентка, которая не может позволить себе нормальный обед.
Он знал. Я сама ему рассказала.
И он не ушёл.
Это было странно. Это было... хорошо.
— Земля вызывает Мэгги, — Мелани пощёлкала пальцами перед моим носом. — Ты вообще меня слушаешь?
— Извини. Задумалась.
— Я спросила, ты готова к тесту по древнегерманскому?
— Более-менее. Ты?
— Я никогда не готова. Я полагаюсь на обаяние.
Я усмехнулась. Мелани было девятнадцать, как и мне, но она казалась старше. Может, потому что она выросла в Бруклине и смотрела на мир с цинизмом человека, который видел всё и не впечатлён. У неё были короткие тёмные волосы, вечно потрескавшиеся губы и привычка носить мужские свитера, которые были ей велики на три размера. Мы познакомились на первой лекции по введению в лингвистику и как-то незаметно стали садиться рядом. Она была единственной, кроме Кейт, с кем я могла говорить не только о лекциях.
Аудитория постепенно заполнялась. Профессор Говард Фельдман — лысый, сутулый, с голосом, который звучал так, будто он вечно простужен, — уже стоял у доски и рисовал генеалогическое древо германских языков. Готский, древнеанглийский, древневерхненемецкий, древнесаксонский. Ветви расходились в стороны, как трещины на стекле. Я любила эту схему. Она напоминала мне, что все языки — родственники. Что всё сложное когда-то было простым.
— Кстати, — прошептала Мелани, пока Фельдман возился с мелом, — ты вчера обедала с тем мужиком?
— С каким мужиком?
— С тем, в чёрном пальто. Высокий, татуировки. Я видела, как вы шли от фонтана.
Я почувствовала, как щёки теплеют.
— Мы просто ели лапшу.
— Лапшу, — повторила она с выражением. — Ты ела лапшу с мужчиной, который выглядит как модель для обложки криминального романа, и говоришь мне «просто лапшу»?
— Это долгая история.
— У нас есть пять минут до начала лекции. Давай.
Я вздохнула и вкратце пересказала ей то, что можно было пересказать. Знакомство у библиотеки. Горячий шоколад. Профессор Циммер. Лапша в сквере. Она слушала с таким выражением, с каким, наверное, антрополог слушает рассказы о недавно открытом племени.
— Он знает Циммера? — переспросила она.
— Да. Они работают вместе.
— И он водил тебя в «Бомон»?
— Один раз.
— И он сидел с тобой на скамейке и ел лапшу из пластикового контейнера?
— Да.
Мелани помолчала. Потом покачала головой.
— Либо он святой, либо у него есть какой-то скрытый мотив. Богатые мужчины не едят лапшу на скамейках просто так.
— Может, он не такой, как другие.
— Может. — Она посмотрела на меня долгим взглядом. — Но ты будь осторожна, ладно?
— Мне уже говорили.
— Кто?
— Профессор Циммер.
— Циммер? — Она приподняла бровь. — Ну, если сам Циммер предупредил, значит, я не параноик. Это успокаивает.
Я хотела ответить, но профессор Фельдман постучал мелом по доске, призывая к тишине. Лекция началась.
К шести вечера я была в библиотеке.
Библиотека Нью-Йорк Сосайети встречала меня привычным запахом старых книг и лимонного полироля. По вторникам посетителей было мало, и большая часть работы сводилась к расстановке возвращённых книг и проверке каталогов. Я любила вторники.
— Мэгги! — Лео высунулся из-за стеллажа, когда я зашла в подсобку. — Ты вовремя. Тут новая партия по истории Средневековья. Я уже час пытаюсь понять, куда поставить этот том по Каролингам.
Лео был второкурсником Колумбийского, факультет истории. Высокий, немного нескладный, с копной светлых волос, которые вечно падали ему на глаза. Мы пересекались в университете редко, но в библиотеке виделись каждую неделю. Он был из тех людей, которые могут говорить о манускриптах с горящими глазами и совершенно не замечать, что собеседник хочет есть, спать или просто сменить тему. Но мне это нравилось. Его энтузиазм был заразителен.
— Каролинги — это к Бенедикту, — сказала я, вешая пальто. — Четвёртый зал, третья секция сверху.
— Я проверял. Там нет места.
— Значит, подвинь соседние тома.
— Но это нарушит алфавитный порядок!
Я закатила глаза.
— Лео, мы единственные, кто вообще знает, что в этой библиотеке есть алфавитный порядок. Посетители его всё равно не замечают. Подвинь тома.
— Ты варвар, — заявил он, но пошёл к стеллажам.
Я взяла стопку возвращённых книг и начала расставлять их по местам. Это была моя любимая часть работы — ходить между стеллажами, находить нужную полку, вставлять книгу на место. В этом был порядок. В этом был смысл. Книги не задавали вопросов. Они просто ждали.
Минут через пятнадцать Лео снова возник из-за стеллажа. На его носу красовалось пятно от чернил — он, как обычно, пытался переписывать каталожные карточки от руки и вечно пачкался.
— Ты слышала про вечеринку у Уэбстера? — спросил он.
— Нет. Кто такой Уэбстер?
— Третьекурсник с исторического. У него родители уехали, и он устраивает что-то вроде праздника в их доме. В пятницу. Будут все наши.
— Я не знаю «наших».
— Ну, библиотечные. Пара ребят с кафедры.
Я покачала головой.
— Я не любитель вечеринок.
— Я тоже. — Он пожал плечами. — Но там будет еда. Бесплатная. Я поэтому и иду.
Бесплатная еда. Я вспомнила о тридцати долларах в месяц. О батончиках мюсли. О вчерашней лапше.
— Может быть, — сказала я. — Я подумаю.
— Отлично. — Лео просиял. — Я обещаю, что мы не будем слишком много говорить о Каролингах.
— Лео, ты всегда говоришь о Каролингах.
— Это потому, что они важны!
Мы ещё час работали молча, каждый в своём углу. Потом Лео ушёл — у него был вечерний семинар по историографии. Я осталась одна. Закончила расставлять книги, заполнила формуляры, отметилась у Марты и вышла на улицу.
Был уже восьмой час. Темно, холодно, ветер гонял по тротуару сухие листья. Я подняла воротник пальто и пошла к метро. В кармане завибрировал телефон. Я достала его — сообщение от Кейт.
«Ты где? Я заказала пиццу. Будешь?»
Я улыбнулась и быстро набрала ответ: «Буду. Через двадцать минут».
Пицца. Настоящая еда. Может, этот день не такой уж плохой.
Я спускалась по ступенькам в метро и думала о том, что завтра среда. Завтра лекция Циммера. И я знала, что после лекции, в коридоре, будет стоять человек в чёрном пальто. Я не знала точно, придёт ли он. Но что-то подсказывало мне: придёт.
И эта мысль грела меня лучше любого пальто.
Дверь в комнату поддалась с третьего толчка. Я ввалилась внутрь, пахнущая ноябрьским холодом и библиотечной пылью, и первое, что почувствовала — запах пиццы. Горячей, сырной, с чем-то мясным и чесночным. Мой желудок немедленно напомнил о себе громким урчанием.
— О, смотрите, кто пришёл! — Кейт сидела на своей кровати, скрестив ноги, с бумажной тарелкой в руке. — Библиотечная фея вернулась.
— Я не фея, — сказала я, улыбаясь и снимая пальто. — Феи питаются нектаром. Я питаюсь пиццей.
— Тогда тебе повезло.
Я оглядела комнату. На полу стояли три большие коробки из пиццерии — открытые, источающие пар и аромат. Рядом — бутылки с газировкой и упаковка бумажных тарелок. И, что было удивительно, на своих кроватях сидели близняшки с Лонг-Айленда — в полном составе.
Их звали Айрин и Айви. Я знала это, потому что Кейт однажды заставила их представиться. До этого мы существовали в режиме «вежливого игнорирования», который длился с сентября. Они меня не замечали, я их не замечала, и всех это устраивало. Но сегодня они сидели в нашей общей комнате, ели пиццу и даже, кажется, не собирались уходить.
— Мы докинули денег, — сказала Айрин (или Айви? я всё ещё путала). — Кейт сказала, что у тебя нет.
— И заказали побольше, — добавила вторая. — С пепперони и с грибами.
— И с двойным сыром, — закончила Кейт. — Потому что сыр решает всё.
Я стояла у двери и не знала, что сказать. Это было так неожиданно — такой простой, обычный жест. Они не собирали деньги из жалости. Просто увидели, что пиццы мало, и добавили. Как будто это было нормально. Как будто мы были не просто четырьмя случайными людьми, которых поселили в одну комнату, а чем-то большим.
— Спасибо, — сказала я наконец.
— Бери тарелку и садись, — скомандовала Кейт. — Пицца стынет.
Я взяла тарелку, положила два куска — один с пепперони, один с грибами, — и села на свою кровать. Близняшки о чём-то спорили вполголоса: какая из них одолжила другой свитер и не вернула. Кейт листала что-то в телефоне. Пицца была горячей, сыр тянулся, и я ела, почти не жуя, и чувствовала, как внутри разливается тепло.
— Ты сегодня работала? — спросила Айрин, поворачиваясь ко мне. Или Айви. Та, что сидела слева.
— Да. В библиотеке.
— Это та, что на Ист-Сайде? Частная?
— Да.
— Круто. Я думала, туда только по рекомендации пускают.
— Меня пустили через университет.
— Повезло.
Я кивнула. Она не знала, что «повезло» — это не совсем то слово. Моя подработка была не привилегией, а необходимостью. Но я не стала это говорить.
— А ты с филологического, да? — спросила вторая близняшка. — Латынь, всё такое?
— Да.
— У нас в школе была латынь. Я ненавидела её. Эти склонения... — Она передёрнула плечами. — Зачем это вообще нужно?
— Мёртвые языки — это как код, — сказала я. — Когда ты его расшифровываешь, ты можешь читать то, что веками никто не читал.
Близняшка посмотрела на меня с лёгким удивлением.
— Никогда так об этом не думала.
— Никто так об этом не думает, — вставила Кейт, не поднимая глаз от телефона. — Мэгги — единственный человек, который может превратить мёртвый язык в свидание.
Это было сказано с таким невозмутимым видом, что я подавилась пиццей.
— Свидание? — переспросила Айрин (теперь я была почти уверена, что это она). — У тебя есть парень?
— Нет! — сказала я быстрее, чем следовало. — То есть, не парень. Просто человек. Мы общаемся.
— Кейт говорит, он водил тебя в «Бомон».
Я бросила взгляд на Кейт. Она улыбнулась ангельской улыбкой и откусила кусок пиццы.
— Один раз, — признала я.
— И он носит чёрное пальто и весь в татуировках, — добавила Айви.
— Откуда вы знаете? — Я переводила взгляд с одной на другую.
— Кейт рассказала, — хором ответили они.
— Кейт! — Я повернулась к ней. — Ты что, разослала всем новостную рассылку?
— Я социолог, — сказала она невозмутимо. — Моя работа — собирать и распространять информацию.
— Это сплетни, а не социология.
— Граница тоньше, чем ты думаешь.
Близняшки засмеялись — синхронно, как всегда. И я вдруг поймала себя на том, что смеюсь вместе с ними. Мы сидели вчетвером в маленькой комнате общежития, ели пиццу, сплетничали о мужчинах в чёрных пальто, и в этот момент всё было правильно. Всё было так, как должно было быть в девятнадцать лет.
— А он симпатичный? — спросила Айрин.
Я задумалась.
— Он... впечатляющий. Не в смысле «красивый», хотя он тоже. Но главное — как он говорит. Как слушает. Он смотрит на тебя, и ты чувствуешь, что ты единственный человек в комнате.
— Ого, — сказала Айви. — Это звучит опасно.
— Почему опасно?
— Потому что это работает. Мужики, которые так смотрят, знают, что они делают.
Она сказала это легко, но что-то в её словах задело меня. Я вспомнила предупреждение Циммера. И предупреждение Мелани. И то, как Уэсли назвал мою фамилию в такси.
Но потом я вспомнила, как он сидел на скамейке в сквере и ел лапшу из пластикового контейнера. Как он сказал: «Это лучший обед, который у меня был за долгое время». И я отогнала сомнения.
— Он хороший, — сказала я. — Правда.
— Ну, тогда ладно, — сказала Айрин и потянулась за ещё одним куском.
Мы ели ещё час. Потом близняшки засобирались — у них была какая-то вечеринка на Лонг-Айленде, и они уезжали ночным поездом. Кейт включила сериал на ноутбуке, надела наушники и завернулась в одеяло. Я убрала остатки пиццы, почистила зубы и легла в кровать.
За окном шумел город. Батарея поскрипывала. Свет от фонаря рисовал на стене знакомый прямоугольник. Я закрыла глаза и подумала о том, что завтра — среда.
Завтра лекция Циммера.
И, может быть, завтра я снова увижу Уэсли.
Я заснула с этой мыслью.
Утро среды началось с серого света и моросящего дождя. Кейт уже ушла — у неё была ранняя пара. Близняшки не вернулись с Лонг-Айленда. Я оделась, взяла рюкзак и отправилась в университет.
Лекция Циммера была в одиннадцать. Аудитория 304, как всегда. Я заняла своё место — третий ряд, крайнее место у окна. Студенты постепенно заполняли ряды. Мелани сегодня не было — она говорила, что, возможно, пропустит эту лекцию, чтобы подготовиться к тесту. Я достала тетрадь, ручку и стала ждать.
Профессор Циммер вошёл ровно в одиннадцать, как всегда. Стук трости, кожаный портфель, безупречный костюм. Сегодня он выглядел бодрее обычного — или мне показалось?
— Сегодня мы поговорим не о Платоне, — объявил он, и по аудитории пробежал удивлённый шёпот. — Не пугайтесь. Мы поговорим об Аристотеле. Точнее — об аристотелевской концепции добродетели и о том, как она соотносится с правом.
Он открыл портфель и достал старую, потрёпанную книгу.
— Аристотель считал, что добродетель — это не знание, а привычка. Мы не становимся добродетельными, читая книги. Мы становимся добродетельными, совершая добрые поступки. Право, в его понимании, — это не свод правил, а упражнение. Как мышца, которую нужно тренировать.
Он ходил между рядами, и я следила за ним взглядом.
— Вопрос, который нас интересует сегодня: может ли система права воспитать в гражданах добродетель? Или право — это просто плотина, которая сдерживает худшие порывы? И если плотина рушится, остаётся ли что-то в человеке, что не даст ему захлебнуться?
Я записывала, но мысли мои разбегались. Я думала об Уэсли. О том, придёт ли он сегодня. О том, что он сказал про профессора Эллиса, про Гарвард, про отца, который работал на стройке. Я думала о его голосе. О том, как он смотрел на меня в сквере.
«Вы мне интересны, потому что вы — это вы».
— Мисс Даллас.
Я вздрогнула. Циммер стоял в проходе и смотрел на меня поверх очков.
— Вы сегодня не задали ни одного вопроса. Я начинаю беспокоиться о вашем здоровье.
По аудитории пробежал смешок. Я почувствовала, как заливаюсь краской.
— Извините, профессор. Я задумалась.
— О чём же, если не секрет?
— Об Аристотеле, — соврала я.
Циммер хмыкнул. Он знал, что я вру. Но не стал настаивать.
— Что ж, когда додумаете, поделитесь с нами. А пока — продолжим.
Лекция длилась час. Когда она закончилась, я начала собирать вещи, но Циммер остановил меня тем же жестом, что и в прошлую среду.
— Мисс Даллас, задержитесь на минуту.
Я замерла. Студенты вытекали из аудитории. Через минуту мы остались вдвоём. Циммер стоял у кафедры и перебирал бумаги.
— У меня к вам разговор, — сказал он. — Не учебного характера.
— Какой? — Мой голос прозвучал спокойнее, чем я себя чувствовала.
— У меня есть знакомый, — начал он, — который работает в юридической консалтинговой компании. «Норт-Стар Аналитикс». Возможно, вы не слышали о ней. Дочерняя фирма более крупной корпорации. Им нужен ассистент-аналитик в юридический отдел. Удалённая работа. Не больше пяти часов в неделю. Работа с текстами — поиск информации, анализ, составление отчётов.
Моё сердце забилось быстрее.
— И почему вы говорите это мне?
Циммер посмотрел на меня поверх очков.
— Потому что вы умны. Потому что вы хорошо работаете с текстом. И потому что я знаю, что вам не помешал бы дополнительный доход. — Он помолчал. — Я не хочу сказать, что вы не справляетесь. Вы прекрасно справляетесь. Просто я старый человек и привык помогать тем, кто этого заслуживает.
Я смотрела на него и не знала, что сказать. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.
— Сколько? — спросила я. — Зарплата?
— Три тысячи в месяц.
Три тысячи. Это было в десять раз больше, чем я зарабатывала в библиотеке. Это были деньги, на которые можно было нормально есть. Купить зимнее пальто. Не считать каждую монету в проездном.
— Это... очень щедро, — сказала я. — Для пяти часов в неделю.
— Компания ценит квалифицированных сотрудников.
— Но у меня нет квалификации. Я студентка первого курса.
Циммер улыбнулся уголками губ.
— Я видел ваши работы, мисс Даллас. Ваши способности к анализу текста превосходят многих аспирантов. Вы будете полезны. И я рекомендую вас как человек, который не бросает слов на ветер.
«Не бросает слов на ветер». Я вспомнила, как Циммер говорил об Уэсли — «почти друг». Вспомнила, как Уэсли сказал: «Циммер — единственный человек, который может назвать меня идиотом и не пожалеть».
— Профессор, — сказала я осторожно. — Это как-то связано с Уэсли?
Циммер поправил очки.
— Почему вы спрашиваете?
— Потому что он тоже занимается юридическим консалтингом. И вы его знаете.
Циммер помолчал. Потом кивнул — скорее своим мыслям, чем мне.
— Компания, о которой я говорю, — это не компания мистера МакАллистера, — сказал он. — Но у них есть общие деловые интересы. Я не буду скрывать: да, я обсуждал вашу кандидатуру с Уэсли. Но решение принимаю не я и не он. Решение принимаете вы.
— Я...
— Не отвечайте сейчас. — Он поднял руку. — Подумайте. Это хорошая возможность. Но я хочу, чтобы вы понимали: работа есть работа. Если вы согласитесь, вы будете ценным сотрудником. Если нет — я пойму. Вы ничего мне не должны.
Я кивнула.
— Спасибо, профессор.
— Не за что. — Он взял портфель. — И да, Мэгги... — он снова назвал меня по имени, и это прозвучало почти по-отцовски. — Если вы согласитесь, не позволяйте никому — ни мне, ни Уэсли, ни кому бы то ни было — решать за вас, что вам делать дальше. Работа — это работа. Всё остальное — это всё остальное. Не путайте.
— Я не путаю.
— Вот и хорошо. — Он направился к выходу, постукивая тростью. — Увидимся в следующую среду.
Дверь закрылась. Я осталась одна в пустой аудитории. За окном моросил дождь. На доске остались заметки об Аристотеле — «добродетель есть привычка». Я стояла и думала.
Три тысячи долларов в месяц.
Удалённая работа. Гибкий график. То, о чём я даже мечтать не могла.
Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но с другой стороны — что плохого в том, чтобы принять предложение? Профессор Циммер не стал бы рекомендовать меня, если бы это было что-то незаконное. Он сорок лет преподаёт. У него репутация. Он не стал бы рисковать ею ради сомнительной сделки.
И Уэсли... он обсуждал мою кандидатуру с Циммером. Но сама компания — не его. Он просто помог. Просто замолвил слово.
Я вышла из аудитории и направилась к главному входу. В голове всё ещё крутились слова Циммера: «три тысячи в месяц», «удалённая работа», «я обсуждал вашу кандидатуру с Уэсли». Я прокручивала их снова и снова, как будто они могли сложиться во что-то другое, если повернуть их под правильным углом.
У главного входа я остановилась. Стеклянные двери были распахнуты, и сквозь них было видно, что дождь усилился. Не морось, не нью-йоркская изморось, а настоящий ливень — косые струи, лужи на тротуаре, прохожие, бегущие под зонтами. Я похлопала по карманам пальто, потом по рюкзаку.
Зонта не было.
Я забыла его. Кажется, оставила в комнате, когда выбегала утром. Или потеряла. Или — что вероятнее — его взяла одна из близняшек и забыла вернуть. Неважно. Факт был в том, что я стояла под крышей университета, а до общежития было двадцать минут пешком под проливным дождём.
Я замерла у дверей. Студенты обходили меня, раскрывая зонты, натягивая капюшоны, чертыхаясь. Кто-то толкнул меня плечом и пробормотал извинение. Я не обратила внимания.
Три тысячи долларов в месяц.
Если я соглашусь, я смогу купить новый зонт. Не такой, как тот дешёвый складной, который я таскала с сентября, — а нормальный. Большой. Чёрный. Как у Уэсли.
Я усмехнулась про себя. Я даже зонт теперь сравнивала с ним.
Если я соглашусь, я смогу нормально есть. Не пиццу раз в неделю, не батончики мюсли, а настоящую еду. Я смогу купить зимние ботинки — мои старые протекали уже месяц. Я смогу перестать вздрагивать каждый раз, когда смотрю на баланс карты.
Если я соглашусь.
Но почему он сделал это? Почему он рассказал обо мне Циммеру? Почему он вообще тратит на меня время?
— Добрый день, Мэгги.
Голос раздался откуда-то справа, и я вздрогнула, выныривая из своих мыслей. Повернулась — и увидела его.
Он стоял в двух шагах, в своём чёрном пальто, с которого стекали капли дождя. В одной руке — зонт, с которого тоже капало. Волосы чуть влажные. На плечах — тёмные пятна от влаги. Он явно только что зашёл и ещё не успел отряхнуться. И он смотрел на меня.
— Уэсли, — выдохнула я. — Вы пришли.
— Пришёл. — Он закрыл зонт и стряхнул капли на пол. — Работа задержала.
Он не извинился — просто констатировал факт. Я уже заметила, что он почти никогда не извинялся. Но это почему-то не раздражало. Он говорил «работа задержала» так, будто этого было достаточно. И этого действительно было достаточно.
— Я думала, вы не придёте, — сказала я. Мой голос прозвучал слишком честно. Я тут же пожалела об этом.
— Я сказал, что приду. — Он чуть наклонил голову. — Я всегда делаю то, что говорю.
— Кроме случаев, когда работа задерживает?
— Работа задерживает, но не отменяет.
Я улыбнулась. Он заметил мой взгляд — я всё ещё стояла у дверей, вцепившись в лямку рюкзака, — и перевёл взгляд на улицу, потом снова на меня.
— Вы без зонта, — сказал он.
— Забыла.
— Или потеряли.
— Или его украли мои соседки.
— Это детективная история. Расскажете по дороге.
— По дороге куда?
— Куда вам нужно. — Он снова раскрыл зонт — большой, чёрный, безупречный. — Я провожу.
Я колебалась ровно секунду. Потом кивнула. Он отступил на шаг, пропуская меня вперёд, и мы вышли под дождь.
Зонт накрыл нас обоих, но для этого мне пришлось идти ближе к нему, чем обычно. Моё плечо почти касалось его рукава. Я чувствовала запах его одеколона — тот самый, с нотками сандала и табака, — и слышала, как капли барабанят по ткани над головой. Он держал зонт левой рукой. Правая была в кармане пальто. Его шаги были длиннее моих, но он шёл медленнее, подстраиваясь.
— Вы были у Циммера? — спросил он.
— Да. Лекция об Аристотеле.
— И как? Он убедил вас, что добродетель — это привычка?
— Откуда вы знаете, о чём была лекция?
— Я читал его учебный план.
Я повернула голову и посмотрела на него. Его профиль был спокойным, как всегда. Никаких эмоций. Никаких намёков.
— Вы читаете лекционные планы профессора Циммера?
— Я много чего читаю. — Он чуть повернулся ко мне. — И да, я говорил с ним о вас.
Вот так. Прямо. Без экивоков. Я даже сбилась с шага.
— Я догадалась, — сказала я.
— Я знаю, что вы догадались. Поэтому говорю прямо. Я не хочу, чтобы вы думали, что я что-то скрываю.
— А вы что-то скрываете?
— Все что-то скрывают.
— Это не ответ.
— Это честный не-ответ.
Я не удержалась и фыркнула.
— Вы невыносимы.
— Знаю. — И мне показалось, или уголок его губ чуть дрогнул?
Мы прошли мимо библиотеки — той самой, где я работала по вторникам. Мимо кафе «Пруст», где мы пили горячий шоколад. Мимо сквера, где мы ели лапшу. Дождь барабанил по зонту, и весь мир сузился до этого звука, до запаха мокрого асфальта и до его плеча в сантиметре от моего.
— Вы не спросили, согласилась ли я, — сказала я.
— А вы хотите, чтобы я спросил?
— Не знаю.
— Тогда я не буду спрашивать. — Он помолчал. — Вы умная. Вы примете правильное решение. Я не хочу давить.
— А что, если я откажусь?
Он пожал плечами — едва заметное движение.
— Тогда Циммер найдёт другого кандидата, а вы продолжите работать в библиотеке. Мир не рухнет.
— А вы?
— Что — я?
— Вы бы расстроились?
Он остановился. Прямо посреди тротуара, под дождём. Я остановилась тоже, потому что зонт был у него, а я не хотела мокнуть. Он повернулся ко мне — медленно, как всегда. Капли стекали по краю зонта за его спиной. Люди обходили нас, ворча. А он смотрел на меня.
— Да, — сказал он просто. — Я бы расстроился.
Что-то сжалось у меня в груди. Я открыла рот, но не нашлась что сказать.
— Но это не причина принимать предложение, — добавил он. — Принимайте его, если это нужно вам. Не мне. Не Циммеру. Вам.
— Это нужно мне.
— Тогда в чём сомнения?
— В том, почему вы это делаете.
Он смотрел на меня ещё секунду. Потом снова пошёл вперёд, и я пошла следом.
— Я уже говорил, — сказал он. — Вы мне интересны.
— Но есть много интересных людей. Почему именно я?
— Вы задаёте слишком много вопросов.
— Это плохо?
— Нет. — Он чуть повернул голову. — Это одна из причин.
Остаток пути мы прошли в молчании. Вернее — не в молчании. Мы говорили о чём-то лёгком, невесомом. О погоде. О том, как он не любит ноябрь. О том, что в Бостоне дожди холоднее, чем здесь. О том, что латынь похожа на шифр, а право — на латынь, только скучнее. Он шутил — почти. Я смеялась — искренне.
У входа в общежитие он остановился. Дождь всё ещё шёл, но здесь был навес, так что мы оба оказались под крышей. Я повернулась к нему.
— Спасибо, что проводили.
— Не за что.
— И за предложение. За то, что поговорили с Циммером.
— Это не моё предложение. Я просто замолвил слово.
— Вы скромничаете.
— Я не скромничаю. Я констатирую факты.
Я улыбнулась. Он стоял передо мной — высокий, в этом своём чёрном пальто, с зонтом в руке, с каплями дождя на плечах, — и смотрел на меня своим спокойным взглядом. И я вдруг поняла, что не хочу, чтобы он уходил.
— Уэсли?
— Да.
— У меня нет вашего номера.
Он чуть приподнял бровь.
— Вы хотите его получить?
— Ну, — я пожала плечами, стараясь, чтобы это выглядело небрежно, — вы сказали, что я должна принять решение о работе. Если я соглашусь, мне нужно будет кому-то сообщить. Циммеру или вам. А у меня нет ни вашего номера, ни его.
— У Циммера есть мой номер. Можете спросить у него.
— Это неудобно.
— Тогда дайте мне ваш телефон.
Я достала телефон из кармана пальто. Он снял перчатку — его руки были тёплыми, несмотря на холод, — и взял его. Его пальцы коснулись моих на секунду, и эта секунда длилась дольше, чем следовало бы. Он набрал номер, вернул мне телефон.
— Теперь у вас есть мой номер.
— Спасибо.
— Не за что.
Мы стояли и смотрели друг на друга. Дождь шумел за спиной. Где-то внутри общежития хлопнула дверь. Кто-то крикнул что-то смешное, и раздался смех.
— Мне пора, — сказала я.
— Да. Пора.
Я сделала шаг к двери, потом обернулась.
— Я согласна. На работу.
Он кивнул — коротко, сдержанно.
— Хорошо. Я передам Циммеру.
— И... Уэсли?
— Да?
— Приходите в следующую среду. На лекцию.
— Я приду.
Я улыбнулась и вошла в общежитие. Дверь закрылась за мной. Я прислонилась к стене и выдохнула. Телефон в моей руке всё ещё был тёплым — от его прикосновения. Я открыла контакты.
Там, между «Мама» и «Мелани», появилась новая запись.
Уэсли.
Я смотрела на это имя и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. У меня был его номер. Я могла написать ему прямо сейчас. Могла позвонить.
Но вместо этого я просто убрала телефон в карман и пошла в комнату.
Дождь всё шёл. А я всё улыбалась.