Глава 6.
Неделю спустя. Снова среда. Снова аудитория 304.
Я сидела на своём обычном месте — третий ряд, крайнее место у окна, — и смотрела, как профессор Циммер расхаживает перед доской. За окном моросил мелкий ноябрьский дождь, смывая остатки позапрошлого снега. В аудитории было человек сорок — первокурсники, несколько студентов со старших курсов, пара аспирантов, которые приходили на лекции Циммера, потому что он был Циммер. Никто не разговаривал. Никто не сидел в телефоне. Даже близняшки с Лонг-Айленда, которые на прошлой неделе красили ногти во время лекции, сегодня сидели тихо и что-то записывали. Циммер обладал этим эффектом. Когда он говорил, слушали все.
— «Государство» Платона, — начал он, и его голос разнёсся по аудитории, как звук колокола, — это не трактат о политике. Запомните это. Все, кто говорит вам, что Платон писал учебник по управлению государством, — лгут или неучи. «Государство» — это книга о душе. О том, что происходит с человеком, когда он пытается построить идеальный порядок внутри себя и снаружи. Политика здесь — только зеркало.
Я открыла тетрадь и начала записывать. Ручка скользила по бумаге быстро, но я старалась не увлекаться конспектом — важнее было слушать. Циммер сегодня был в особом ударе. Он ходил между рядами, иногда останавливался, опираясь на трость, и смотрел на кого-нибудь из студентов так, словно проверял, слушают ли его.
— Платон предлагает нам три сословия: правители-философы, стражи и производители. Знакомая схема? Любое общество, хотим мы того или нет, воспроизводит эту иерархию. Есть те, кто думает. Есть те, кто защищает. Есть те, кто кормит. Вопрос не в том, справедливо ли это. Вопрос в том, что происходит, когда каждое сословие перестаёт выполнять свою функцию.
Он остановился и повернулся к доске.
— Мисс Даллас.
Я вздрогнула. Он назвал мою фамилию.
— Да, профессор?
— Вы читали «Государство»?
— Да, в старшей школе. Но не полностью.
— А что именно вы читали?
— Миф о пещере.
Циммер кивнул, словно ожидал именно этого ответа.
— Всегда миф о пещере. Почему? Потому что это самая зрелищная часть. Тени на стене, выход к свету, ослепление. Но Платон написал десять книг, а мы помним только одну сцену. Как вы думаете, почему?
Я задумалась. Аудитория смотрела на меня.
— Потому что миф о пещере — это метафора, которую легко понять, — сказала я. — Все мы когда-то думали, что видим реальность, а потом оказывалось, что это были тени. Это универсальный опыт. Но остальные девять книг — они требуют работы. Они требуют думать о скучных вещах: о собственности, о семье, о воспитании. Люди не любят думать о скучных вещах.
Циммер улыбнулся. Эта улыбка была скупой, но я уже научилась её узнавать.
— Именно поэтому, мисс Даллас, вы будете читать все десять книг, а не только миф о пещере. — Он повернулся к аудитории. — Платон, помимо прочего, был писателем. Он строил диалоги, как драматург. У него есть сюжеты, конфликты, характеры. Сократ у него — это персонаж, а не диктофон. И если вы читаете «Государство» только как философский трактат, вы пропускаете половину смысла. Читайте как литературу. Смотрите, как Платон использует метафоры, как он играет с читателем, как он заставляет Сократа то побеждать, то проигрывать в споре. Это не лекция. Это театр.
Я записывала, почти не глядя на тетрадь. В голове крутилась мысль, которую я боялась озвучить, но Циммер, кажется, заметил моё сомнение.
— Мисс Даллас, вы хотите что-то спросить?
— Да. — Я опустила ручку. — Если Платон использует Сократа как персонажа, а не как историческую фигуру, то откуда мы знаем, где заканчивается настоящий Сократ и начинается вымысел? И если мы не знаем этого, можем ли мы доверять тому, что говорит Сократ в «Государстве»?
Циммер опёрся обеими руками о трость и посмотрел на меня поверх очков. В аудитории стало тихо.
— Мисс Даллас, — сказал он, — вы только что сформулировали главную проблему платоноведения за последние сто лет. Я не могу ответить на этот вопрос, потому что на него нет ответа. Но я скажу вам, что думаю лично.
Он сделал паузу.
— Я думаю, что настоящий Сократ и платоновский Сократ — это как человек и его портрет. Портрет никогда не бывает точным, но он говорит нам что-то важное и о модели, и о художнике. Читая «Государство», вы узнаёте не только о Сократе. Вы узнаёте о Платоне. О его страхах. О его надеждах. О его разочаровании в людях. — Он помолчал. — И, возможно, о его одиночестве.
Эти слова повисли в воздухе. Я вдруг почувствовала, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от странного узнавания. Я вспомнила, как Уэсли в кафе сказал: «Каждый раз оставлял что-то позади. Себя. Старую версию себя». Может, все мы — немного платоновские персонажи? Может, каждый человек рассказывает о себе историю, и никогда не знаешь, где в этой истории правда?
Циммер продолжил лекцию. Он говорил о полисе, о справедливости, о том, почему философы должны быть царями, и почему цари должны быть философами. Говорил о том, как эта идея провалилась в реальности — слишком много философов оказались плохими царями. Слишком много царей оказались вообще не философами. И всё это время я слушала, записывала, задавала ещё вопросы — уже смелее, — и чувствовала, как внутри меня разгорается тот особый огонь, который бывает только тогда, когда учёба перестаёт быть обязанностью и становится удовольствием.
Когда лекция закончилась, я собрала свои вещи и уже направилась к выходу, но голос Циммера меня остановил.
— Мисс Даллас, задержитесь на минуту.
Я обернулась. Профессор стоял у кафедры, собирая свои бумаги. Студенты вытекали из аудитории, и через минуту мы остались одни. Он не поднимал глаз от портфеля, но я чувствовала, что он тянет время — ждёт, пока все уйдут. Когда последний студент закрыл за собой дверь, Циммер поправил очки и посмотрел на меня.
— Садитесь, — сказал он, указывая на первый ряд.
Я села. Сердце забилось чуть быстрее. Меня никогда не оставляли после лекции — ни в хорошем смысле, ни в плохом. Но Циммер не выглядел сердитым. Он выглядел задумчивым.
— Вы отлично работали сегодня, — сказал он. — Ваши вопросы точны и глубоки. Я редко вижу такое на первом курсе.
— Спасибо, профессор.
— Но я хотел поговорить с вами не об этом.
Он опёрся о кафедру, и я вдруг заметила, каким старым он выглядел сегодня. Обычно его энергия, его голос, его ирония скрадывали возраст, но сейчас, в пустой аудитории, под тусклым светом ламп, ему было на все восемьдесят. А может, и больше.
— Я видел вас с мистером МакАллистером, — сказал он. — Вы обедали вместе? После лекции?
— Да. Мы ходили в «Бомон».
— В «Бомон». — Он хмыкнул. — Конечно. Уэсли никогда не мелочится. — Он помолчал и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. — Вам понравилось? С ним?
Я почувствовала, как щёки краснеют. Не от неловкости — от того, что этот вопрос прозвучал слишком лично. Так спрашивает отец, который только что встретил парня своей дочери. Но Циммер не был моим отцом, а Уэсли — моим парнем.
— Да, — сказала я. — Он интересный человек. Очень... слушающий.
— Слушающий. — Циммер кивнул. — Это правда. Уэсли умеет слушать. Он вообще много чего умеет, и большая часть из этого не написана в его резюме.
— Вы о чём?
Он снял очки и протёр их платком — медленно, методично. Я ждала.
— Мисс Даллас, — сказал он наконец. — Я знаю Уэсли больше десяти лет. Он один из самых способных людей, которых я когда-либо встречал. Его ум — это скальпель. Он может разрезать проблему на части и собрать обратно за то время, пока обычный человек только формулирует вопрос. Но... — Он надел очки и посмотрел на меня. — Но он не тот, кем кажется.
— А кем он кажется? — спросила я. Мой голос прозвучал ровно, но внутри всё напряглось.
Циммер чуть наклонил голову.
— Он кажется вам внимательным. Заботливым. Интересным. И это всё правда. Он такой. Но он также опасен, Маргарет. — Он впервые назвал меня по имени, и от этого его слова ударили сильнее. — Опасен не в том смысле, что он причинит вам физический вред. Он не такой. Но он — человек, который привык получать то, что хочет. И когда он получает это, он часто не знает, что с этим делать.
Я молчала.
— Этот старый развратник старше вас на пятнадцать лет, — добавил Циммер, и в его голосе появилась почти отцовская ворчливость. — Ему тридцать четыре, или тридцать пять, или чёрт знает сколько — он никогда не говорит точно. А вам девятнадцать. Вы понимаете, что это большая разница?
— Понимаю, — сказала я.
— Я не хочу сказать, что разница в возрасте — это всегда плохо, — продолжил он. — Моя собственная жена была младше меня на двенадцать лет. Но моя жена не была студенткой-первокурсницей, а я не был Уэсли МакАллистером. — Он опёрся о кафедру обеими руками. — Я просто хочу, чтобы вы были осторожны. Вы умная, талантливая девушка. У вас большое будущее. Я не хочу, чтобы вы... потерялись в нём.
— Потерялась в нём? — переспросила я. — Что это значит?
Циммер помолчал. Его пальцы барабанили по дереву кафедры.
— Я не могу сказать вам больше, чем уже сказал. Во-первых, потому что многое из того, что я знаю, — конфиденциально. А во-вторых, потому что вы всё равно не поверите. Вы должны прийти к этому сами.
— К чему «к этому»?
— К пониманию. — Он вздохнул. — Послушайте старого человека, Мэгги. Я видел сотни студентов, которые садились вот здесь, передо мной, и думали, что они — исключение из правил. Что с ними случится что-то особенное. Что плохие вещи происходят с кем-то другим. И знаете что? Плохие вещи случаются со всеми. Особенно с теми, кто думает, что они — исключение.
Его слова были как холодная вода. Но во мне уже выстроилась защита.
— Профессор, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — я понимаю, о чём вы. И я правда ценю вашу заботу. Но... вы же знаете Уэсли. Вы с ним работаете. Разве вы стали бы работать с плохим человеком?
Циммер смотрел на меня несколько секунд. Потом его губы тронула грустная улыбка.
— Вот видите, — сказал он тихо, почти самому себе. — Вы уже защищаете его.
Я открыла рот, но не нашлась что ответить.
— Я не говорю, что он плохой, — сказал Циммер. — Я говорю, что он сложный. И сложность — это не всегда достоинство. Иногда сложность — это просто ловушка, которая выглядит красиво.
Он взял портфель и медленно обошёл кафедру. Проходя мимо меня, он на секунду остановился и положил руку мне на плечо. Его ладонь была сухой и лёгкой, как осенний лист.
— Вы напоминаете мне мою дочь, — сказал он негромко. — Она тоже была умной. И тоже думала, что знает людей лучше, чем они сами себя знают. — Он убрал руку. — Берегите себя, Мэгги.
И вышел из аудитории, постукивая тростью по линолеуму. Я осталась одна. За окном шуршал дождь. На доске остались заметки о Платоне, наспех стёртые. Я сидела и смотрела в пустоту.
«Вы уже защищаете его».
Да. Защищаю. Но разве это плохо? Разве защищать человека, который отнёсся ко мне по-доброму, — это плохо? Разве Циммер сам не сказал, что Уэсли — один из самых способных людей? Что его ум — как скальпель? Это же был комплимент.
И про возраст. Пятнадцать лет. Ну и что? Ему тридцать четыре, мне девятнадцать. Это не запрещено законом. Это не аморально. Я взрослая. Я могу принимать свои собственные решения.
Я повторяла это себе снова и снова, но внутри что-то саднило. Маленькая заноза, которую я не могла вытащить. Циммер сказал: «Сложность — это не всегда достоинство. Иногда сложность — это просто ловушка, которая выглядит красиво».
Я вспомнила, как Уэсли смотрел на меня. Как он слушал. Как его голос звучал в кафе, когда он говорил: «Берегите себя, Мэгги Даллас». Он знал мою фамилию. Он знал, где я учусь. Он знал профессора Циммера. Всё это складывалось в картину, которая была либо слишком хорошей, либо слишком подозрительной.
Либо.
Я встала и надела пальто. Какая разница? Я не собираюсь выходить за него замуж. Мы просто обедаем. Общаемся. Он угощает меня горячим шоколадом. Что в этом плохого?
Ничего.
И всё-таки, когда я вышла из аудитории и пошла по коридору, я не могла избавиться от мысли, что Циммер — человек, который читает Платона и знает людей, — сказал мне всё это не просто так.
Я вышла из аудитории и направилась к выходу из университета. Дождь закончился, но воздух оставался сырым и холодным. Я натянула шарф повыше и зашагала к метро. В голове всё ещё звучали слова Циммера: «Вы уже защищаете его». Я тряхнула головой, пытаясь отогнать их, но они возвращались, как припев навязчивой песни.
Метро было полупустым — час пик ещё не наступил. Я села у окна и смотрела, как туннельные огни мелькают мимо, сливаясь в жёлтые полосы. Поезд качало, и я прислонилась головой к стеклу.
Циммер не знает Уэсли так, как я его знаю. Нет, я знаю его недолго, но... он был со мной искренним. Он слушал меня. Он задавал вопросы, на которые никто никогда не задавал. Разве плохой человек стал бы так интересоваться моими мыслями о «Потерянном рае»? Разве плохой человек стал бы угощать голодную студентку горячим шоколадом?
Нет.
Я повторяла это «нет» снова и снова, пока поезд не остановился на моей станции.
В общежитии было тихо. Среда — у всех свои дела, свои семинары, свои компании. Я поднялась на четвёртый этаж, налегла плечом на дверь — привычный уже жест, — и вошла в комнату.
Пусто.
Кровать Кейт была аккуратно застелена, на подушке лежала книга по социологии закладкой вверх. Близняшек не было — наверное, опять уехали на Лонг-Айленд. Я скинула пальто, бросила рюкзак на кровать и села. Тишина. Только батарея поскрипывала у стены да где-то наверху играла музыка — что-то ритмичное, неразборчивое.
Я вдруг поняла, что прошло уже четыре дня с тех пор, как я с кем-то разговаривала по-настоящему. Не считая лекции. Не считая вопросов Циммеру. По-настоящему — как с Кейт в тот вечер, когда мы гуглили Уэсли. Как с Уэсли за обедом.
Одиночество — это странная штука. Оно не кричит. Оно не бьёт. Оно просто заходит в комнату и садится на соседнюю кровать, как невидимый сосед. И ты привыкаешь. Со временем даже перестаёшь замечать. Но сегодня оно почему-то ощущалось острее.
Я посмотрела на телефон. Экран засветился — время, дата, никаких пропущенных сообщений. Я набрала номер.
Гудок. Второй. Третий.
— Мэгги-Мэй! — Голос отца прогремел в трубке, и я невольно улыбнулась. Он всегда отвечал так, будто ждал моего звонка с самого утра. — Мы как раз о тебе говорили!
— Только хорошее, надеюсь?
— Исключительно. — На заднем плане послышался мамин голос, и через секунду она уже перехватила трубку.
— Детка, как ты? Мы ждали твоего звонка в воскресенье, но ты не позвонила.
— Извини, мам. Было много учёбы. Лекции, семинары... сама понимаешь.
— Понимаю. Ты хоть ешь нормально?
Я бросила взгляд на пустую коробку из-под батончиков мюсли, которая стояла на подоконнике. Последний батончик закончился вчера.
— Конечно. Здесь отличная столовая. Я беру горячее каждый день.
Ложь. За последнюю неделю я ела горячее ровно один раз — в «Бомоне» с Уэсли.
— А как твои соседки? Вы ладите?
— Да, они хорошие. Особенно Кейт. Мы с ней много общаемся. Она изучает социологию.
Ещё одна ложь. Мы с Кейт действительно общались, но в основном о моей личной жизни и о том, как правильно гуглить незнакомцев. «Много» — это было преувеличение.
— А друзья? — Это уже отец снова взял трубку. — Есть с кем гулять? Не сиди целыми днями в библиотеке.
— Пап, я в Нью-Йорке. Тут нельзя сидеть в библиотеке, когда вокруг целый город. У меня есть друзья. Мы ходим в кафе, гуляем. Всё хорошо.
Третья ложь. У меня не было друзей. Была Кейт, которая иногда составляла компанию. Был Уэсли, который угощал меня обедом. И всё.
— Слушай, — голос отца стал серьёзнее. — Деньги у тебя есть? Может, подкинуть немного?
Я стиснула телефон. На моём счету было сорок три доллара. Этого хватило бы на проездной до конца месяца и на батончики мюсли. Если экономить.
— Нет, пап, не надо. У меня всё есть. Стипендия покрывает вообще всё. Я даже откладываю немного.
Четвёртая ложь. Самая большая.
Мама снова взяла трубку.
— Ну, смотри. Если что, ты только скажи. Мы пришлём. И пирог тоже можем прислать. Помнишь, как ты любила яблочный?
— Помню, мам. — Я зажмурилась. — Я куплю здесь яблочный пирог. Обещаю.
— Купи, детка. И звони. Мы скучаем.
— Я тоже скучаю. — Мой голос дрогнул. — Всё, мне пора. На семинар.
— Удачи, Мэгги-Мэй. Мы тебя любим.
— Я вас тоже.
Я нажала отбой и уронила телефон на кровать.
Тишина.
Батарея скрипнула. Наверху продолжала играть музыка — глухой, монотонный ритм. Я сидела на кровати одна, в пустой комнате, и чувствовала, как к горлу подступает ком. Я скучала по дому. Скучала по маминому пирогу, по папиным шуткам, по запаху бензина в гараже и по тому времени, когда я могла рассказать им правду и не бояться, что они начнут волноваться. Но я не могла. Не сейчас. Они столько сделали для того, чтобы я оказалась здесь. Они так гордились мной. Если я сейчас скажу им, что у меня нет денег, нет друзей и нет сил, — мама не будет спать. Папа сядет в машину и приедет в Нью-Йорк.
Я не могла так с ними поступить.
Я была одна. Это был мой выбор. И я справлюсь.
Я вытерла глаза рукавом, подошла к окну и посмотрела на кирпичную стену. Где-то там, за этой стеной, был Манхэттен. Огни, рестораны, люди. И был Уэсли. Уэсли, который слушал. Уэсли, который задавал вопросы. Уэсли, с которым я чувствовала себя не такой одинокой.
Может быть, Циммер был прав. Может быть, Уэсли был сложным. Может быть, он был опасным. Но прямо сейчас, в этой пустой комнате, он был единственным человеком, с которым мне хотелось поговорить.
Я посмотрела на телефон. Потом взяла его и нашла в истории поиска страницу LinkedIn — ту самую, с чистой биографией и рекомендацией Циммера. Уэсли Джеймс МакАллистер.
Я не знала его номера. Но я знала, где он бывает по средам.
И я поняла, что в следующую среду, после лекции, я не пойду сразу к выходу. Я подожду в коридоре. Так же, как он ждал меня.
Я хотела снова его увидеть.
И впервые за этот вечер я улыбнулась.