Глава 4.
Каждый четверг она выходила из библиотеки в половине восьмого.
Я знал это, потому что знал всё. Вернее — Доминик знал всё, а я платил ему за то, чтобы он докладывал мне ровно столько, сколько нужно. Остальное я выяснял сам.
Я сидел в машине на противоположной стороне улицы и ждал. Чёрный «Мерседес», тонированные стёкла, двигатель работает вполоборота. Снег только начинался — первые хлопья падали на лобовое стекло и таяли, оставляя мокрые дорожки. Я курил. Дым заполнял салон, и я чуть опустил стекло, чтобы выпустить его наружу.
Маргарет Даллас.
Мэгги.
Девятнадцать лет. Округ Дейн, штат Висконсин. Отец — механик, мать — пекарь. Стипендиатка Колумбийского. Филологический факультет. Подрабатывает в Библиотеке Нью-Йорк Сосайети. Денег не хватает, но дополнительную помощь не запрашивает. Гордая. Выходит, из библиотеки каждый вторник и четверг ровно в девятнадцать тридцать. Идёт пешком через Центральный Парк. Всегда одним маршрутом. Всегда одна.
Предсказуемая.
Это было первое, что мне в ней понравилось.
Я потушил сигарету в пепельнице и посмотрел на часы. Девятнадцать двадцать восемь. Минута в минуту.
Она вышла из дверей библиотеки и на секунду замерла на ступеньках. Я видел её через стекло — тонкая фигурка в дешёвом пальто, с шарфом, который был ей великоват. Она подняла голову к небу. Снег падал на её лицо, и она улыбалась. Открыто. По-детски. Так улыбаются люди, которые ещё не знают, что снег — это просто вода, а вода — это просто химия.
Я мог подойти к ней прямо сейчас. Выйти из машины, пересечь улицу, сказать что-нибудь про снег. Но я не спешил.
Я ждал правильного момента.
Видите ли, в моём бизнесе — в любом бизнесе — самое важное это тайминг. Можно иметь идеальный план, идеальную команду, идеальные ресурсы. Но если ты войдёшь в дверь на тридцать секунд раньше или позже, всё рухнет. Люди — это уравнения. У каждого есть переменные. Моя задача — найти их и подставить нужные значения.
Её переменная была простой: одиночество.
Я видел это ещё тогда, у фонтана. Она сидела среди толпы, но не принадлежала ей. Она читала, и мир вокруг переставал существовать. Так делают люди, которые привыкли быть одни. Которые сами построили себе убежище и живут в нём годами.
С тех пор прошло три месяца. Я ждал.
Не потому, что сомневался. Просто я хотел убедиться, что она — именно то, что мне нужно. И каждая неделя подтверждала это. Она не заводила друзей. Не ходила на вечеринки. Не искала компании. Она работала, училась, читала, звонила родителям раз в неделю по воскресеньям. Её жизнь была прозрачной, как аквариум.
И да, я проверил её банковский счёт. Там было почти пусто.
Она недоедала. Экономила на всём. Но не просила помощи. Ни у кого.
Это было второе, что мне в ней понравилось.
Она двинулась по тротуару. Я завёл двигатель и медленно покатил за ней. Не преследуя — просто двигаясь параллельно. Она шла, задрав голову к небу. Улыбалась снегу, как ребёнок. Я видел людей, которые улыбаются деньгам. Видел тех, кто улыбается власти. Видел таких, кто улыбается чужой боли. Но девушка, улыбающаяся первому снегу — это было в новинку. И на секунду — всего на одну — я пожалел, что не могу просто смотреть на это со стороны. Просто наблюдать, как кто-то ещё не тронутый гнилью этого города радуется простой вещи.
Но я не был наблюдателем. Я никогда им не был.
Я припарковал машину и вышел.
Снег падал гуще. Я поднял воротник пальто и двинулся следом. Расстояние — метров двадцать. Я не прятался. Просто шёл. Она не оборачивалась.
Она поскользнулась.
Ровно в том месте, где тротуар шёл под уклон. Её нога поехала вперёд — она взмахнула руками, теряя равновесие. Я сделал три быстрых шага и перехватил её за локоть.
Вот оно. Точка входа.
Она замерла. Я почувствовал, как напряглись мышцы её руки, но она не вырывалась. Просто обернулась и посмотрела на меня. Снежинки блестели на её ресницах.
— Осторожнее, — сказал я.
Мой голос. Мой главный инструмент.
— Д-да, — выдавила она. — Спасибо.
Я не отпускал её локоть. Ей было не больно — я знал, как держать, чтобы не оставить синяков. Моя хватка была твёрдой, но не грубой. Так держат что-то ценное.
Я дал ей секунду. Две. Она рассматривала мои татуировки. Я видел, как её взгляд скользнул по шее, по запястьям, по костяшкам пальцев — три буквы, которые она ещё не могла разглядеть в темноте. Я ждал реакции. Страха? Отвращения? Нет.
Любопытство. Она смотрела на меня с любопытством.
— Первый снег, — сказал я. — Всегда застаёт город врасплох.
— Я люблю первый снег.
Я кивнул. Я знал, что она любит первый снег.
— Значит, вы не из Нью-Йорка.
— Из Висконсина.
— Тогда понятно. Там снега хватает.
Я отпустил её локоть. Она не сделала шага назад. Хороший знак.
— Вы тоже не похожи на ньюйоркца.
Я приподнял бровь.
— Почему?
— Ньюйоркцы не ловят падающих студенток. Они просто обходят их и идут дальше.
Я позволил уголку губ дрогнуть. Не улыбка — намёк. Она должна была видеть во мне человека, который вообще редко улыбается. Так было проще.
— Возможно, я просто оказался в нужном месте.
— Возможно.
Она пялилась на мои татуировки. Я знал, что она это делает, но не отводил взгляда от её лица. Я изучал её, как изучал каждого нового клиента, каждого партнёра, каждого врага. Глаза — серо-голубые. На переносице — тонкая россыпь веснушек. Под левым глазом — крошечный шрам, почти незаметный. Упала в детстве? Ударилась? Я сделал мысленную пометку: узнать. Всё, что можно было узнать о Маргарет Даллас, я уже знал. Но шрамы — это личное. Шрамы хранят истории, которых нет в папках.
— Вас что-то пугает?
Я задал этот вопрос, уже зная ответ. Но я хотел услышать, как она его произнесёт.
— Нет.
Твёрдо. Без колебаний. Молодец.
Я смотрел на неё ещё секунду. Она не лгала. Ей действительно не было страшно. Она стояла перед человеком, который мог бы переломать ей кости, не помяв пальто, и ей не было страшно. Глупость? Храбрость? Или что-то другое? Я ещё не знал.
— Позвольте мне хотя бы угостить вас кофе. Вы вся дрожите.
Она посмотрела на свои руки. Я уже видел, что они дрожат — с того самого момента, как я её поймал. Дрожь от холода или от испуга — неважно. Я собирался это использовать.
— Я не пью кофе с незнакомцами.
— Тогда давайте это исправим. — Я протянул руку. — Уэсли.
Она смотрела на мою ладонь две секунды. Три. Я ждал.
— Мэгги.
Её ладонь легла в мою. Маленькая. Холодная. Я сжал её — не сильно, просто чтобы она почувствовала тепло. Три буквы на моих костяшках — A. C. A. — коснулись её запястья, когда я чуть повернул руку. Я не давил. Просто подержал. Посчитал: раз, два, три. Отпустил.
— Приятно познакомиться, Мэгги. Здесь за углом есть кафе. Вы любите горячий шоколад?
— Откуда вы знаете?
— Вы не выглядите как человек, который пьёт много кофе. — Я развернулся в сторону кафе и сделал шаг. — Слишком живой взгляд. Кофе для тех, кто уже сдался.
Я не обернулся. Я знал, что она пойдёт следом.
Через секунду её шаги зазвучали позади меня. Быстрые, лёгкие. Она догоняла.
Кафе «Пруст» я выбрал не случайно.
Во-первых, Марк — владелец — был мне должен. Не деньги. Услугу. Несколько лет назад у него были проблемы с арендой — прежний владелец здания решил поднять плату втрое. Я поговорил с этим владельцем. Мы обсудили рыночные цены. Обсудили рентабельность. Обсудили его коленные чашечки. В итоге аренда осталась прежней.
С тех пор у меня был бессрочный кредит на бесплатный кофе.
Во-вторых, кафе выглядело именно так, как нужно: книжные полки вдоль стен, приглушённый свет, запах корицы и старых страниц. Оно не кричало «опасность». Оно шептало «уют». Идеальная декорация для первого акта.
Я пропустил её вперёд. Она вошла и сразу засмотрелась на полки — я знал, что так будет. Книги были её слабостью, её убежищем, её языком. Хотите завоевать доверие филолога? Покажите ему библиотеку.
— Выбирайте любой, — сказал я и пошёл к стойке.
Марк меня узнал, но я бросил на него короткий взгляд, и он промолчал, просто кивнув как незнакомому посетителю. Я заказал чёрный кофе и горячий шоколад со взбитыми сливками. Никакого алкоголя. Никакого повода для неё насторожиться.
Она села у окна. Я поставил перед ней чашку.
— Горячий шоколад. Со взбитыми сливками. Такой, каким его задумал Бог.
Она улыбнулась. Искренне. Открыто. Её улыбка была как апрельское солнце — неожиданная и тёплая. Я поймал себя на мысли, что могу привыкнуть к этой улыбке. И это было опаснее всего.
— Вы часто здесь бываете?
Я сел напротив и рассказал ей полуправду. Полуправда всегда работает лучше, чем ложь. Владелец — знакомый. Когда-то помог с арендой. Кофе бесплатный. Детали опущены, но общая картина достаточно правдива, чтобы она купилась.
Она пила шоколад, и я видел, как она пытается делать это медленно, хотя на самом деле она хотела выпить всё залпом. Голодная. Я знал это. Я знал это.
— Так вы из Висконсина.
— Округ Дейн. А вы?
Она спросила это раньше, чем я ожидал. Я думал, что ещё минуту буду вести разговор сам. Она оказалась быстрее. Хорошо. Очень хорошо.
— Бостон. Вернее, недалеко от него. Маленький городок, который вы не найдёте на карте, если только не ищете неприятности.
Она улыбнулась. Я продолжил — дозированно, аккуратно: юридическая школа, бизнес, консалтинг. Ничего конкретного. Ничего, что можно проверить.
— Что вы консультируете?
— Людей, у которых проблемы. Я помогаю им эти проблемы решить.
Она не стала допрашивать. Умная девочка. Она знала, когда остановиться. Или, возможно, ей просто было всё равно. Ей нравился я — тот, кто сидел перед ней, а не тот, кем я был на самом деле.
— Теперь ваша очередь, — сказал я. — Расскажите мне о Висконсине.
И она рассказала.
Отец-механик, мать-пекарь. Старый пикап. Учительница литературы, которая разглядела в ней талант. Письмо из Колумбийского. Слёзы на кухне. Я слушал её, и часть меня — та часть, которая ещё помнила, что такое нормальная жизнь, — почти ей верила. Почти завидовала.
Я знал всё это заранее.
Но одно дело — читать досье. И совсем другое — слышать, как она сама рассказывает, с этими паузами, с этим смехом, с этим светом в глазах, который не купишь за деньги. Её семья не была бедной, обычной, но она говорила о них так, словно они владели половиной штата. Это была... любовь. Настоящая, не знакомая мне, чужая любовь.
— Ваши родители, наверное, гордятся вами.
— Да. Надеюсь.
— Вы скучаете по дому?
Она помолчала. Я видел, как что-то пробежало по её лицу.
— Иногда. Особенно по воскресеньям. По воскресеньям мама всегда печёт пирог. А здесь... здесь воскресенья просто тихие. Не плохие. Просто другие.
— Первый год всегда самый трудный. Потом привыкаешь. А потом уже не можешь представить себя где-то ещё. — Я отвёл взгляд в окно. Снег всё шёл. — Я переезжал много раз. И каждый раз оставлял что-то позади.
— Что?
— Себя. Старую версию себя. Ту, которая больше не нужна.
Я не планировал этого говорить. Это вырвалось само. На секунду я почувствовал себя голым — не перед ней, перед собой. Перед тем мальчишкой из Бостона с его дурацкими мечтами. Но я тут же взял себя в руки. Я не для этого здесь.
— Мне пора, — сказала она.
Я вызвал такси. Она попыталась отказаться, но я настоял. Не приказом. Просто констатацией факта: «Вы позволите мне хотя бы оплатить вам такси?» Она согласилась.
Я открыл дверцу. Она села. Я наклонился к окну.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За шоколад. За такси. За то, что поймали.
— Берегите себя, Мэгги Даллас.
Её глаза расширились. Она поняла. Она не называла мне фамилию.
Дверца захлопнулась. Машина тронулась с места и скрылась за снежной пеленой.
Я стоял на тротуаре и смотрел ей вслед. Снег падал на моё пальто, на мои руки, на татуировки, которые она так внимательно разглядывала. Я не мёрз. Я думал.
Она испугалась. На секунду. Я видел это в её глазах, когда прозвучала фамилия. Но она не закричала. Не попыталась открыть дверцу. Она просто смотрела на меня через стекло с выражением, которое я пока не мог расшифровать. Страх? Любопытство? Или что-то третье?
Я достал телефон.
— Доминик.
— Да, мистер МакАллистер.
— Библиотека Нью-Йорк Сосайети. Вторник и четверг. Теперь я хочу знать о каждом её шаге. Не только в библиотеке. Везде. И ещё... — Я закурил сигарету. — Узнай, сколько у неё на счету. Вплоть до цента. И подготовь отчёт о её расходах за последние три месяца.
— Будет сделано.
Я убрал телефон. Постоял ещё минуту, докуривая.
Она была именно тем, что мне нужно. Идеальный кандидат. Умная. Одинокая. Гордая. С деньгами на нуле. С сердцем, открытым ровно настолько, чтобы в него можно было войти, не взламывая дверь.
Я не знал ещё, что именно я с ней сделаю. Но я знал, что это будет интересно.
Я вернулся в машину. Сигарета дотлела до фильтра. Я затушил её и завёл двигатель. В зеркале заднего вида — только снег и жёлтые огни фонарей.
— Берегите себя, Мэгги Даллас, — повторил я в пустоту салона. И улыбнулся.
Я вошёл в свой кабинет в половине одиннадцатого вечера. Снег всё ещё шёл за окнами — тридцать этажей внизу, Манхэттен лежал передо мной, как светящаяся карта. Я не включил верхний свет, только настольную лампу. Люблю работать в полутьме. Она честнее.
Доминик ждал меня. Он всегда ждал. Стоял у двери с планшетом в руке, прямой, как штырь, в своём безупречном сером костюме. Я прошёл к столу, сел в кресло и закурил.
— Расписание, — сказал я.
Доминик положил передо мной распечатку. Я просмотрел её, выпуская дым в потолок.
Понедельник: латынь, профессор Альма Норрис — аудитория 302.
Вторник: введение в лингвистику, профессор Говард Фельдман — аудитория 118; вечером — библиотека.
Среда: английская литература, профессор Джеффри Циммер — аудитория 405. Четверг: староанглийский, профессор Лиланд Брукс — аудитория 207; вечером — библиотека.
Пятница: история литературы, снова Норрис — аудитория 302.
Мой палец остановился на одной строчке.
Джеффри Циммер.
Я усмехнулся — про себя. Вселенная иногда подкидывает подарки. Джеффри Циммер, почётный профессор английской литературы Колумбийского университета, светило мирового масштаба, автор трёх монографий о Мильтоне, которые переведены на двенадцать языков, человек, чьё имя открывало двери в любой академический совет мира, — и по совместительству мой клиент. Уже много лет. Один из немногих, с кем у меня были отношения, выходящие за рамки «услуга за услугу».
Пожилой, сухой как его трость, с копной совершенно белых волос и глазами, которые за толстыми линзами очков смотрели на мир с иронией человека, прочитавшего слишком много книг и слишком мало верящего людям. Он преподавал философию права уже сорок лет и имел мировое имя — если вы хотели понять, как этика соотносится с законом, вы шли к Циммеру. Если вы хотели, чтобы вас оправдали по делу о финансовых махинациях, вы шли к Циммеру тоже — но уже не как к профессору, а как к консультанту. Он никогда не выступал в суде, но его экспертные заключения стоили дороже, чем услуги иного адвоката. И он работал со мной.
Но в отличие от остальных моих клиентов, Джеффри никогда меня не боялся.
В первую нашу встречу десять лет назад, когда я ещё был молодым человеком с амбициями и без репутации, он посмотрел на меня поверх очков и сказал: «Молодой человек, у вас глаза убийцы. Это комплимент — в моём деле без точного взгляда никуда. Но если вы когда-нибудь попытаетесь на меня давить, я перестану с вами работать, и вам придётся искать другого дурака, который напишет вам заключение за пять тысяч долларов. А такого дурака вы не найдёте».
С тех пор мы стали почти друзьями. Насколько это вообще возможно в моём положении.
Джеффри знал, кто я. Знал, чем я занимаюсь. И ему было плевать — его интересовали только книги, его студенты и его исследования. Со мной он разговаривал как с равным, иногда — как с нерадивым племянником, который выбрал неправильный путь, но всё ещё может исправиться. Он был единственным человеком, который мог сказать мне «Уэсли, ты идиот» и не пожалеть об этом.
— Джеффри Циммер, — произнёс я вслух.
— Да, сэр, — отозвался Доминик. — Профессор Циммер ведёт у мисс Даллас курс по английской литературе. Среда, десять утра. Аудитория четыреста пять.
— Сколько он мне должен?
Доминик чуть наклонил голову. Он знал, что я знаю.
— Нисколько, мистер МакАллистер. Вы закрыли его налоговый вопрос три года назад. С тех пор он только присылает вам рождественские открытки.
— И виски на день рождения, — добавил я.
— И виски, — согласился Доминик.
Я затушил сигарету. Циммер ничего мне не должен. Это было неудобно — я предпочитал, чтобы люди были мне должны. Но, с другой стороны, старик меня любил. А любовь — более редкий ресурс, чем долг.
В среду утром я приехал в Колумбийский университет без предупреждения. Просто вошёл в главное здание юридического корпуса, кивнул охраннику, который знал меня в лицо, и поднялся на третий этаж, где располагалась кафедра философии права.
Лекция Циммера заканчивалась в одиннадцать. Я знал это, потому что знал расписание Мэгги — лекция Джеффри была единственной, на которую она ходила по средам. Сейчас она сидела в аудитории 304 и слушала, как старый профессор объясняет первокурсникам разницу между правом и справедливостью.
Я не пошёл в аудиторию. Я встал у окна в конце коридора, закурил и стал ждать.
Через пятнадцать минут двери аудитории распахнулись, и коридор заполнился студентами. Они вытекали из аудитории, как вода из переполненной чашки, — шумные, взъерошенные, с рюкзаками и стаканчиками кофе. Я стоял у окна, не прячась, но и не привлекая внимания. Никто не смотрел на меня. Студенты не замечают людей, которые старше их на пятнадцать лет, если только эти люди не стоят за кафедрой или не тычут им в лицо дипломом. Я был для них невидимкой.
Мэгги вышла одной из первых. На ней был всё тот же вязаный шарф и дешёвое пальто — ноябрь в Нью-Йорке требовал одежды теплее, а она, похоже, не могла себе этого позволить. Она поправила лямку рюкзака на плече и свернула к лестнице. Меня она не заметила.
Хорошо. Я не хотел, чтобы она заметила меня первой.
Я подождал ещё минуту, пока коридор не опустел, и зашёл в аудиторию. Джеффри стоял у кафедры, собирая свои бумаги в потёртый кожаный портфель. Он поднял голову на звук шагов и посмотрел на меня.
— МакАллистер. — Он не удивился. Просто поправил очки и усмехнулся. — Какими судьбами?
— Проходил мимо. Решил проведать старого друга.
— Ты никогда не проходишь мимо. Ты всегда идёшь по делу. — Он застегнул портфель и опёрся о кафедру. — Что тебе нужно, Уэсли? Опять кому-то из моих коллег понадобилась консультация по этике? Или ты хочешь, чтобы я выступил свидетелем в очередном твоём... предприятии?
— Ни то, ни другое. — Я достал сигарету. — Можно?
— В моей аудитории — нет. Но ты всё равно закуришь, так что спрашивать не имело смысла.
Я закурил. Джеффри вздохнул, но без злости — так вздыхают люди, которые привыкли иметь дело с неисправимыми.
— Как твои дела, Джеффри?
— Мои дела — это Кант и Гегель, а они за последние двести лет не изменились. — Он снял очки и протёр их платком. — Но ты это не слушать пришёл. Кто она?
Я выпустил дым.
— Что?
— Я стар, Уэсли, но не глуп. Ты никогда не приходишь в университет просто так. Ты считаешь, что академическая среда — это рассадник идеалистов, которых ты финансируешь, но не уважаешь. — Он нацепил очки обратно. — И ты куришь в моей аудитории, хотя знаешь, что мне это не нравится. Значит, ты нервничаешь или тянешь время. Вывод: ты здесь из-за кого-то, кто только что был на моей лекции. И, учитывая, что средний возраст моих студентов — двадцать лет, а ты старый развратник, я предполагаю, что это девушка.
Я усмехнулся.
— Ты потрясающий, Джеффри.
— Я знаю. Так кто она?
— Маргарет Даллас. Первый курс филологического. Только что была на твоей лекции.
— Мэгги? — Он приподнял бровь. — Серьёзно?
— Ты её знаешь?
— Конечно, знаю. Она задаёт хорошие вопросы. Не как все — не чтобы выслужиться, а чтобы понять. На прошлой неделе она спросила меня, может ли закон быть аморальным, если его приняло моральное большинство. — Джеффри посмотрел на меня поверх очков. — Знаешь, что я ей ответил?
— Что?
— Что это самый опасный вопрос, который ей когда-либо придёт в голову. И что ей не следует задавать его людям вроде тебя.
Я стряхнул пепел в корзину для бумаг.
— Я не собираюсь причинять ей вред.
— Ты и не собираешься, — согласился Джеффри. — Пока что. Проблема в том, Уэсли, что ты не всегда знаешь, когда остановиться. Ты коллекционируешь вещи, которые не можешь иметь. И когда они у тебя есть, они перестают быть тебе интересны. — Он помолчал. — Она хорошая студентка. Умная. Искренняя. Я бы не хотел, чтобы она пострадала из-за твоего... хобби.
— Это не хобби, — сказал я ровно.
— Тогда что?
Я не ответил. Джеффри вздохнул и взял портфель.
— Ладно. Я тебя предупредил. А теперь идём — ты ведь хочешь с ней встретиться? Случайно, разумеется.
Мы вышли в коридор. Студенты уже разошлись, и только несколько человек ещё стояли у окна — и среди них была она. Мэгги разговаривала с какой-то девушкой, видимо, однокурсницей. Я видел, как она улыбнулась чему-то, и в этой улыбке не было ничего от той настороженной вежливости, с которой она улыбалась мне в кафе. Это была настоящая, живая улыбка — для друзей, для равных.
А потом она обернулась и увидела меня.
Её глаза расширились. Она узнала меня мгновенно. Я заметил, как она пробежала взглядом по моему лицу, по моей одежде, по татуировкам, и в этом взгляде не было страха — только удивление и, я бы сказал, что-то похожее на радость. Она извинилась перед подругой и сделала пару шагов в мою сторону.
— Уэсли? — Её голос звучал недоверчиво, но тепло. — Что вы здесь делаете?
— Мэгги. — Я кивнул ей, словно мы были старыми знакомыми. — Встречаюсь с профессором Циммером.
— С профессором Циммером? — Она перевела взгляд на Джеффри, и её брови поползли вверх.
— Мисс Даллас, — сказал Джеффри с той особенной теплотой, которую он приберегал для любимых студентов. — Вижу, вы знакомы с мистером МакАллистером.
— Мы... да, — сказала она, всё ещё явно пытаясь сложить кусочки пазла в голове. — Мы познакомились на прошлой неделе. У библиотеки. То есть не у библиотеки, а... — она запнулась. — Это вышло случайно. Я поскользнулась на снегу.
— Мистер МакАллистер часто оказывается в нужном месте в нужное время, — сказал Джеффри, бросив на меня взгляд, который я слишком хорошо знал. — Это его талант.
Мэгги перевела взгляд с Джеффри на меня.
— Вы знаете профессора Циммера?
— Уэсли — мой старый знакомый, — сказал Джеффри прежде, чем я успел ответить. — Мы иногда сотрудничаем по юридическим вопросам. Он, скажем так, консультирует меня по некоторым практическим аспектам права. А я в ответ пытаюсь привить ему немного этики. Пока безуспешно.
Я знал, что он делает. Он давал Мэгги понять, что я — часть его мира, а значит, мне можно доверять. Старый пёс. Он играл на моей стороне, даже когда хотел, чтобы я проиграл.
— Вы не говорили, что знаете профессора Циммера, — сказала Мэгги, глядя на меня.
— Вы не спрашивали.
— А вы не обязаны отвечать на вопросы, которые вам не задали?
Я посмотрел на неё. Она улыбалась уголками губ.
— Именно так, — сказал я.
Джеффри кашлянул.
— Что ж, я, пожалуй, пойду. У меня через двадцать минут семинар, и я ещё не обедал. Мэгги, не позволяйте этому человеку курить в вашем присутствии — это вредная привычка, и она заразна.
— Я запомню, профессор.
Джеффри кивнул мне — коротко, по-деловому, но в его взгляде я прочитал ещё одно предупреждение. Потом он развернулся и зашагал по коридору, стуча тростью по линолеуму.
Мы с Мэгги остались одни.
— Значит, вы встречаетесь с профессором Циммером? — переспросила она.
— Вообще-то, я его клиент, так сказать. Консультируюсь по юридическим вопросам. А он читает мне лекции о морали в свободное от работы время.
— Бесплатно?
— Бесплатно.
Она усмехнулась.
— Это на него похоже. Он на прошлой лекции сказал нам, что если мы хотим разбогатеть, нам не стоит идти в юриспруденцию. И добавил: «А если вы уже здесь, значит, вы либо идеалисты, либо плохо считаете».
— Похоже на Джеффри.
— Вы учились на юридическом?
— Давно.
— И теперь консультируете людей?
— И теперь консультирую людей.
Она посмотрела на меня так, словно хотела спросить что-то ещё. Я видел, как в её голове крутятся вопросы — Кто вы на самом деле? Почему вы здесь? Почему профессор смотрел на вас так? Но она не спросила ни одного из них.
— Я... иду обедать, — сказала она. — Вернее, собиралась. В кафетерий.
Я понял намёк.
— Позвольте угостить вас обедом? В качестве извинения за то, что не предупредил о знакомстве с вашим профессором.
Она посмотрела на меня. В её глазах танцевали смешинки.
— Вы вообще когда-нибудь перестаёте угощать людей?
— Нет.
Она засмеялась — коротко, сдержанно, но это был смех. Первая победа за этот день.
— Ладно, — сказала она. — Но только потому, что вы знаете профессора Циммера, а он — мой любимый преподаватель.
— Значит, у нас есть общий интерес.
— Какой?
— Мы оба ценим хорошую компанию.
Она снова улыбнулась — на этот раз шире и без оглядки.
И я понял, что рыбка уже подплыла к крючку. Осталось только подсечь.