Глава 3.
Ноябрь. Нью-Йорк.
— И помните, мисс Даллас: «Потерянный рай» — это не история о поражении. Это история о выборе.
Профессор Норрис стояла у доски, стирая с неё последние заметки. Лекция закончилась десять минут назад, но я, как обычно, задержалась. Не потому что хотела выслужиться — просто мне было интересно. Профессор Норрис, сухопарая женщина с седым пучком и голосом, который звучал так, будто она вела беседу с поэтами лично, никогда не отказывала мне в разговоре после пары. Кажется, ей это даже нравилось.
— Выбор, — повторила я, укладывая тетрадь в рюкзак. — Но разве свободный выбор существует, если Бог уже знает исход?
Профессор Норрис улыбнулась уголками губ. Она вообще редко улыбалась, и каждая такая улыбка ощущалась как заслуженная награда.
— А вот это, мисс Даллас, вопрос не для филолога, а для теолога. Или для юриста. — Она сняла очки и протёрла их платком. — Но вы подумайте над этим. И приходите в следующий четверг.
— Обязательно.
— Хорошего вам дня, Мэгги.
Я попрощалась и вышла из аудитории.
С Профессором Норрис всегда было так: говоришь о Мильтоне, а уходишь с вопросами о чём-то гораздо большем. Мне это нравилось. Мне вообще нравилось учиться здесь — даже больше, чем я ожидала. Лекции, библиотеки, профессора, которые относились к тебе как к равной, если ты сама была готова работать. Я впитывала это всё, как сухая земля впитывает воду.
Денег по-прежнему не хватало. Стипендия покрывала обучение, но Нью-Йорк стоил дорого — гораздо дороже, чем я представляла. Я экономила на всём. На еде в первую очередь. Кофе только в университетской столовой, где он был бесплатным. Обед — сухой, максимум на пять баксов. Иногда — батончик мюсли на весь день. Я никому не говорила, конечно. Родителям врала, что ем, как королева. Соседкам по комнате — что не голодна. Я стала хорошей лгуньей за эти три месяца.
Но по вторникам и четвергам у меня была Библиотека Нью-Йорк Сосайети. Подработка, которую я нашла через университетский центр занятости. Платили немного, но для меня эти деньги были разницей между «совсем ничего» и «обед». И сегодня как раз четверг.
Библиотека Нью-Йорк Сосайети находилась в старом особняке на Верхнем Ист-Сайде. Попасть туда можно было только по читательскому билету, и большую часть посетителей составляли учёные, писатели и просто люди, которые любили книги чуть больше, чем окружающий мир. Я понимала их.
Метро довезло меня меньше чем за полчаса. Я поднялась по мраморным ступеням, толкнула тяжёлую дубовую дверь и вошла в тишину. Здесь всегда было тихо — не как в обычной библиотеке, где шикают на каждого, кто перевернёт страницу слишком громко, а по-другому. Здесь тишина была плотной, как бархат. Она пахла старой бумагой, кожей переплётов и чуть-чуть — лимонным полиролем, которым натирали деревянные перила.
— Мэгги! — Марта, пожилая женщина за стойкой регистрации, помахала мне рукой. — Ты сегодня заполняешь каталог. Там новые поступления по европейской поэзии. Думаю, тебе понравится.
— Добрый день, миссис Гилберт.
— Марта, — поправила она, как делала каждый четверг. — Сколько раз тебе говорить, детка.
— Марта, — повторила я.
Она улыбнулась. Я прошла в подсобку, оставила рюкзак, повесила пальто и взяла стопку бланков. Работа была несложной: внести новые книги в каталог, расставить их по местам, проверить, чтобы старые экземпляры стояли ровно. Я любила эту работу. Она давала мне то, чего не хватало в общежитии: уединение.
Час пролетел незаметно. Я заполнила карточки на сборник итальянских сонетов, на переиздание Чосера и на тоненький томик какого-то современного поэта, чьё имя ничего мне не говорило. Потом взяла тележку и покатила её между стеллажами, расставляя книги. Корешки вставали на места с тихим стуком. Кожа, ткань, бумага — каждый на ощупь был разным, и я ловила себя на том, что глажу их пальцами, когда никто не видит.
— Эй, книжный червь, ты всё ещё здесь?
Я обернулась. Лео, один из ассистентов, просунул голову между стеллажами. Мы учились вместе в Колумбийском, он был на курс старше и работал здесь по гранту.
— Уже ухожу, — сказала я, ставя последнюю книгу на полку.
— Там снег пошёл. Одевайся теплее.
Снег. Первый снег в Нью-Йорке. Я поспешила в подсобку.
Когда я вышла из библиотеки, город уже был другим.
Снег падал крупными, влажными хлопьями. Он ложился на тротуары, на крыши особняков, на голые ветви деревьев вдоль Пятой авеню и таял почти сразу — ноябрь в Нью-Йорке был ещё недостаточно холодным для настоящей зимы. Улицы блестели. Всё было мокрым, свет фонарей дробился в лужах, от машин поднимался пар. Прохожие раскрыли зонты и подняли воротники. А я стояла на ступеньках и улыбалась.
Я обожала первый снег.
В Висконсине снег был обыденностью — он шёл с октября по март, и никто не обращал на него внимания. Но здесь, в Нью-Йорке, первый снег был событием. Он превращал город из бетонной клетки во что-то почти сказочное. Я поправила шарф, сунула руки в карманы дешёвого пальто и пошла по тротуару к Центральному Парку. Я всегда выбирала этот маршрут — он был длиннее, но красивее. И сегодня он того стоил.
Я шла и смотрела в небо. Снежинки падали на ресницы, таяли на щеках. Я улыбалась, как ребёнок, и плевать, что прохожие косились. Мне было хорошо. Мне было девятнадцать лет, я училась в лучшем университете страны, я только что расставила итальянские сонеты на полке, и впереди у меня был целый вечер.
А потом я поскользнулась.
Лёгкая наледь под тонким слоем снега. Моя нога поехала вперёд, я взмахнула руками, теряя равновесие. Перед глазами мелькнули фары машин — я была слишком близко к дороге, — и в этот момент чья-то рука перехватила меня за локоть.
Сильно. Уверенно. И очень спокойно.
— Осторожнее.
Я обернулась. И замерла.
Высокий мужчина в чёрном пальто. Широкие плечи, татуировки, выглядывающие из-под манжет на запястьях и поднимающиеся выше по шее — тёмные линии, исчезающие под воротником. Он стоял так близко, что я чувствовала запах его одеколона — что-то дорогое, с нотками сандала и табака. Снежинки падали на его чёрные волосы и таяли.
Но больше всего меня поразили его глаза. Тёмно-карие, почти чёрные, спокойные, как большая река. Он не улыбался. Но в его лице не было угрозы — только сосредоточенное внимание.
— Вы в порядке? — спросил он.
Голос низкий. Тёплый. Совсем не такой, как я ожидала от человека с его внешностью.
— Д-да, — выдавила я. — Спасибо.
Он всё ещё держал меня за локоть. Я не попыталась вырваться — странно, но мне не хотелось. Его хватка была твёрдой, но не грубой. Так держат что-то ценное. Что-то, что не должно упасть.
— Первый снег, — сказал он, глядя на меня. — Всегда застаёт город врасплох.
— Я люблю первый снег, — сказала я.
Зачем я это сказала? Кому какое дело? Но он кивнул — медленно, словно мои слова действительно имели значение.
— Значит, вы не из Нью-Йорка.
— Из Висконсина.
— Тогда понятно. — Он отпустил мой локоть, но не отошёл. — Там снега хватает.
— Вы тоже не похожи на ньюйоркца, — сказала я.
Он приподнял бровь.
— Почему?
— Ньюйоркцы не ловят падающих студенток. Они просто обходят их и идут дальше.
Уголок его губ дрогнул. Не улыбка — намёк на неё. Тень.
— Возможно, я просто оказался в нужном месте.
— Возможно.
Я вдруг поняла, что пялюсь на него. И на татуировки на его шее — сложный геометрический узор, который выглядывал над воротником. Я отвела взгляд, но было поздно. Он заметил.
— Вас что-то пугает? — спросил он.
— Нет.
Это «нет» прозвучало удивительно твёрдо. Я сама удивилась. Я не боялась. Мне следовало бы — чужой город, поздний вечер, мужчина, который выглядит так, будто вышел из какого-то криминального фильма. Но я не боялась.
Он смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул — сам себе, словно что-то решил.
— Позвольте мне хотя бы угостить вас кофе. Вы вся дрожите.
Я посмотрела на свои руки. Они действительно дрожали. От холода? От испуга? От чего-то ещё?
— Я не пью кофе с незнакомцами, — сказала я.
— Тогда давайте это исправим, — он протянул руку. — Уэсли.
Я посмотрела на его ладонь. Татуировки на костяшках — едва заметные, но всё же. Три буквы на трёх пальцах. Я не разглядела, какие.
— Мэгги, — сказала я, вкладывая свою ладонь в его.
Его рука была тёплой. И большой. Моя утонула в ней, как в варежке. Он не пожал её — просто подержал. Всего мгновение.
— Приятно познакомиться, Мэгги. Здесь за углом есть кафе. Вы любите горячий шоколад?
— Откуда вы знаете?
— Вы не выглядите как человек, который пьёт много кофе. — Он отпустил мою руку и сделал шаг в сторону. — Слишком живой взгляд. Кофе для тех, кто уже сдался.
Я не нашлась что ответить. Он уже шёл по тротуару, сунув руки в карманы пальто, и я неожиданно для самой себя пошла за ним. Снег всё падал. Город молчал. И где-то глубоко внутри, под слоями усталости, голода и осторожности, что-то тихо звенело.
Кто ты такой, Уэсли? И почему мне совсем не страшно?
Кафе называлось «Пруст». Я заметила вывеску, когда мы подошли к двери, — тёмно-зелёный навес, золотые буквы, приглушённый свет внутри. Место выглядело дорого. Слишком дорого для меня. Я уже открыла рот, чтобы сказать «давайте в другом месте», но Уэсли уже придержал для меня дверь.
Внутри пахло кофе, корицей и старым деревом. Крошечный зал на шесть столиков, вдоль стен — книжные полки, забитые потрёпанными томиками. Настоящие книги, не декорации. Кто-то оставил раскрытый томик на угловом столике, и я невольно засмотрелась.
— Выбирайте любой, — сказал Уэсли, проходя к стойке.
Я села за столик у окна. Стекло запотело, и уличные фонари за ним расплывались в жёлтые пятна. Снег всё шёл. Я расстегнула пальто, но снимать не стала — под ним была старая кофта, которую я носила ещё в старшей школе. Глупо переживать о таком, но я переживала.
Уэсли вернулся с двумя чашками. Поставил одну передо мной.
— Горячий шоколад. Со взбитыми сливками. Такой, каким его задумал Бог.
Я не удержалась и улыбнулась.
— Вы часто здесь бываете?
— В меру. — Он сел напротив, взял свою чашку — как я заметила, просто чёрный кофе, — и откинулся на спинку стула. — Владелец — мой знакомый. Он должен мне услугу, так что кофе здесь всегда бесплатный.
— Услугу?
— Да. Я когда-то помог ему с арендой.
Что-то в том, как он это сказал — слишком ровно, слишком просто — заставило меня не спрашивать дальше. Я сделала глоток. Шоколад был обжигающим и сладким. Сливки таяли на языке. Я вдруг осознала, что не ела с самого утра, кроме батончика мюсли, который я разделила на завтрак и обед.
— Так вы из Висконсина, — сказал он.
— Округ Дейн.
— И что же привело вас в Нью-Йорк?
— Колумбийский университет.
Я сказала это и внутренне расправила плечи.
— Филологический факультет, — добавила я.
— Впечатляет. — Он кивнул, и в его голосе не было ни капли снисходительности. — Колумбийский — хорошая школа. Особенно их гуманитарные кафедры. Что изучаете?
— Английскую литературу. Латынь. Немного лингвистики.
— Латынь? — Он приподнял бровь. — Мёртвый язык. Смелый выбор.
— Мёртвый язык — это язык, на котором никто не говорит. — Я провела пальцем по краю чашки. — А на латыни говорят все, кто её знает. Просто не все её слышат.
Он посмотрел на меня. Его взгляд задержался чуть дольше, чем требовала вежливость. Я не отвела глаз.
— Вы так думаете? — спросил он.
— Я так знаю.
— Тогда, может быть, когда-нибудь прочтёте мне что-нибудь на латыни. Что-нибудь красивое. Скажем... из Овидия.
Я моргнула.
— Вы знаете Овидия?
— Я много чего знаю, Мэгги. — Он усмехнулся — едва заметно, уголком губ. — Не всё из этого стоит рассказывать при первой встрече.
— А что стоит?
Он помолчал. Отпил кофе. Потом поставил чашку на стол и чуть наклонился вперёд.
— Хорошо. Я вырос недалеко от Бостона. Учился в маленьком частном колледже, где носил галстук и ненавидел каждую минуту. Потом учился в юридической школе. Потом работал. Теперь у меня свой бизнес. Я курю слишком много. Читаю в основном нон-фикшн. И да, я знаю, кто такой Овидий.
— Бизнес? — переспросила я.
— Консалтинг.
— Что вы консультируете?
— Людей, у которых проблемы. — Он снова откинулся на спинку стула. — Я помогаю им эти проблемы решить.
Туманно. Очень туманно. Но его голос действовал на меня странно: он был спокоен, как река, и этот покой затягивал. С ним было уютно. С ним не хотелось спорить или допрашивать. Хотелось просто сидеть и слушать.
— Теперь ваша очередь, — сказал он. — Расскажите мне о Висконсине.
Я рассказывала. О родителях. О маминой пекарне и запахе яблочного пирога. О папиной автомастерской и о том, как он учил меня водить на старом пикапе. О миссис Гринвуд, которая сказала мне попробовать Лигу Плюща. О том, как я получила письмо и расплакалась прямо на кухне. Я говорила и говорила, и только спустя какое-то время поняла, что он не перебивает. Он слушает. По-настоящему.
— Ваши родители, наверное, гордятся вами, — сказал он, когда я замолчала.
— Да, — сказала я. — Надеюсь.
— Вы скучаете по дому?
Вопрос был простым, но что-то в его интонации — мягкой, почти осторожной — заставило меня ответить честно.
— Иногда. Особенно по воскресеньям. По воскресеньям мама всегда печёт пирог. А здесь... — я оглянулась, словно ответ мог быть написан на стенах кафе. — Здесь воскресенья просто тихие. Не плохие. Просто другие.
Он кивнул.
— Первый год всегда самый трудный. Потом привыкаешь. А потом... — он отвёл взгляд в окно, где снег уже лежал тонким слоем на тротуаре. — Потом уже не можешь представить себя где-то ещё.
— Вы говорите как человек, который много переезжал.
— Было дело, — сказал он просто. — И каждый раз оставлял что-то позади.
— Что?
— Себя. — Он посмотрел на меня. — Старую версию себя. Ту, которая больше не нужна.
Я не знала, что на это ответить. Что-то в его словах было глубже, чем я могла понять сейчас. Может быть, позже. Может быть, никогда.
— Мне пора, — сказала я. Часы над барной стойкой показывали почти десять. Метро работает круглосуточно, но в моём районе по ночам ходить не стоило.
— Я вызову вам такси.
— Нет, — сказала я быстро. — Метро рядом. Я доберусь.
— Мэгги. — Его голос не стал громче, но что-то в нём изменилось. Не приказ. Просто... уверенность. — Вы позволите мне хотя бы оплатить вам такси?
Я колебалась. С одной стороны — незнакомец. С другой — он поймал меня у дороги, угостил горячим шоколадом и выслушал так, как никто не слушал с тех пор, как я приехала в этот город. И он смотрел на меня сейчас не как на объект. Как на человека, о котором стоит заботиться.
— Хорошо, — сказала я.
Он кивнул и достал телефон. Через пять минут у дверей кафе стояло жёлтое такси. Уэсли открыл для меня дверь. Я села в машину, чувствуя тепло от печки и запах освежителя. Он наклонился к окну.
— Спасибо, — сказала я.
— За что?
— За шоколад. За такси. За то, что поймали.
Он чуть наклонил голову.
— Берегите себя, Мэгги Даллас.
Он знал мою фамилию. Я не называла ему фамилию.
Дверца захлопнулась. Машина тронулась. Я обернулась и через заднее стекло увидела, как он стоит на тротуаре под снегом — высокий, в чёрном пальто, с руками в карманах. Он не махал. Он просто смотрел вслед.
И только когда такси свернуло за угол, я поняла: я не испугалась. Даже когда он назвал мою фамилию. Даже когда он смотрел на меня этим спокойным, тёмным взглядом.
Мне не было страшно.
Мне было интересно.
Водитель включил радио. Играла какая-то старая джазовая мелодия. Я смотрела, как снег бьётся в окно, и понимала, что этот вечер я запомню надолго. Может быть, навсегда.