Случайная встреча

8. Ночь

Ночь Хэллоуина пахла сухим листом и горелой тыквой. Улицы были в огнях, окна домов — в гирляндах, и где‑то вдалеке слышался смех, как будто весь город вдруг решил войти в игру масок. Джессика заранее приглашала всех к себе: в её доме должна была быть простая, но тёплая вечеринка — музыка, костюмы, свечи. Ника долго думала, в чём пойти, и в итоге выбрала деловой костюм: строгий пиджак, брюки, белая рубашка. Это было не столько о стиле, сколько о защите — в этой одежде она чувствовала себя за стеной, где эмоции не так легко прорываются наружу.

Когда она вошла в дом Джессики, свет мягко падал на стены, свечи мерцали, и в воздухе висела музыка и запах корицы. Люди в масках и костюмах смеялись, кто‑то танцевал у кухни, кто‑то разговаривал у камина. Ника прошла внутрь, огляделась — и застыла: Джессика стояла у окна, в простом, но изящном платье, рядом с ней был парень, которого Ника раньше видела в школе: высокий, с тёмной курткой и лёгкой улыбкой. Они говорили близко, смеялись над чем‑то, и между ними было то лёгкое притяжение, которое видно даже через толпу.

Сердце Ники вдруг сжалось, и она почувствовала странное и дикое раздражение — ревность, которую не ожидала в себе. Это было не про право и не про закон: это было про внезапную боль, словно кто‑то отнял у неё частицу тепла, которой она так долго владела в мыслях о Джессике. Она шагнула вперёд, дыхание стало резче, в висках застучало.

Парень отошёл ненадолго, чтобы налить себе напиток к бару, и в этот момент Ника, не раздумывая, подбежала к Джессике, схватила её за запястье и резко потащила в сторону уборной. Люди вокруг едва успевали переглянуться: кто‑то вздрогнул, кто‑то остановил разговор.

— Что ты делаешь? — прошипела Ника, как будто её голос не принадлежал ей самой. — С кем ты вообще тут шляешься? Ты что, серьёзно?

Джессика моргнула, и в её лице отразилось удивление и обида. Она попыталась вырвать руку, но Ника держала крепко. В уборной было тесно и пахло мылом; зеркало отражало их лица — одно напряжённое и красное, другое — мягкое и озадаченное.

— Отпусти меня, — тихо сказала Джессика. — Что это? Почему ты так со мной обращаешься?

Ника не отпускала, слова лились быстро, почти бездумно:

— Ты что творишь? Ты ходишь с чужими парнями, смеёшься, флиртуешь — и думаешь, что мне всё равно?

Джессика выдернула руку и воскликнула, голос дрожал, но не сломался:

— Мы не пара! Мы никогда не договаривались о моногамии! Ты сама говорила, что не хочешь ярлыков и не любишь спектакли. Я свободна. Я могу гулять с кем хочу. Ты не можешь арестовать меня за то, что мне кто‑то нравится.

Её глаза были влажными, но в них была стойкость. Она сделала шаг назад, отстранилась и посмотрела на Нику так, будто пыталась прочесть её душу.

— Ты просто ревнуешь, — продолжила она чуть тише. — Но ревность — это не право управлять чужой жизнью. Если тебе тяжело — скажи мне об этом, а не тащи меня в уборную и кричи. Это унизительно.

Ника ощутила, как весь накал эмоций обрушился на неё: и стыд, и обида, и непонимание. Она отпустила запястье и отступила, чувствуя, как лицо горит. В ушах звенело: смех на вечеринке, музыка, голоса, но всё это казалось далеким и бессмысленным.

— Я не думала, что ты так можешь, — сказала Джессика, сжимая губы. — Мне было искренне приятно проводить с тобой время. Но я не давала тебе права решать за меня. Понимаешь?

Ника пыталась что‑то ответить, но слова застряли. Её рука дрогнула, и она вспомнила, как раньше жестко отталкивала тех, кто пытался подойти близко. Теперь всё вернулось: только в обратную сторону — она сама оттолкнула чужую свободу. В комнате всё ещё зеркалило их лица — два человека, которые ценили друг друга по‑разному.

Она хотела сказать: «Я не знала», или «Я боюсь потерять тебя», но гордыня и страх не дали ей открыть рот. Вместо этого она вымолвила сухо:

— Прости. Это был глупый импульс.

Джессика посмотрела на неё: в её глазах было и оскорбление, и боль, и разочарование. Она не хотела скандала перед гостями; её голос был тихим, но твёрдым:

— Я не хочу, чтобы ты меня контролировала. Если ты чувствуешь ревность — скажи, но не делай так. Мы не пара, Ника. Ты сама это говорила.

Ника кивнула, пытаясь вернуть себе лицо. Она знала, что поступила не очень, и это знание было острым. Но рядом стояла ещё и скрытая правда: ей было больно не от обладания, а от мысли, что Джессика может уйти к кому‑то другому по своей воле, а не по желанию быть рядом с ней.

Они вышли из уборной по очереди; в гостиной ничего всё ещё не понимали. Джессика держалась так, будто её сердце слегка разбито, но она улыбнулась мимо боли и вернулась к своим гостям, как будто ничего не случилось. Ника осталась в тени дверного проёма, посмотрела на неё и поняла, что потеряла больше, чем минуту спокойствия: у них теперь не просто были недоразумения — возникло новое напряжение, потому что Ника перешла грань, которую нельзя было стереть одним извинением.В ту ночь она долго не могла уснуть. Её деловой костюм, который должен был служить бронёй, теперь казался окостеневшей маской. Ревность — дикая и неожиданная — показала ей, что чувства могут быть не только защитой, но и опасным инструментом. Ей предстояло разобраться: либо признать свою собственную уязвимость и научиться говорить о ней честно, либо рисковать потерять того человека, который дарил ей тихую дружбу и нежность.